МОСТ

- Здорово, отец, сказал человек, подходя ближе. Голос у него был спокойный, даже усталый, но без тени напряжения. Так говорят люди, которые знают, что делают, и не нуждаются в лишних словах.

- Здорово, ответил Андрей, разглядывая его.

Вблизи военный оказался старше, чем показалось сначала. У глаз - сетка морщин, на скулах - следы обветривания, на руках - въевшаяся солярка. Такие руки бывают у механиков-водителей или у тех, кто много работает с техникой. Лицо спокойное, даже добродушное, но глаза цепкие, внимательные - они сканировали пространство, фиксируя каждую деталь: открытые окна домов, припаркованные машины, редких прохожих.

- Служил? - спросил военный.

- Служу, коротко усмехнулся Андрей. - В отставке. Подводник. Капитан второго ранга.

- Подводник? - военный посмотрел на него с интересом, и что-то в его взгляде изменилось - появилось то особое уважение, которое испытывают друг к другу люди, знающие цену военной службе. это хорошо. Подводники - народ надёжный. Я сам с десантных войск. Сейчас вот... командировка.

- Вижу, какая командировка, Андрей кивнул на колонну. - Помощь нужна? Может, провести кого? Я город знаю, как свои пять пальцев. Тридцать лет здесь.

- Спасибо, отец. Справляемся пока, военный помолчал, потом добавил: - Вы, гражданские, главное - не паникуйте и если, где провокации заметите - сигнализируйте. Нам тут лишние проблемы не нужны.

- Не будет провокаций, твёрдо сказал Андрей. - Город наш. Люди за нас. Вы бы видели, что на площади Нахимова творилось.

- Видел, неожиданно ответил военный. - По телевизору показывали и не только по телевизору.

Они помолчали. В этом молчании было больше понимания, чем в иных долгих разговорах. Два военных человека, два разных поколения, две разные службы, но одна страна, одна армия, одна присяга. Даже если присягу они давали в разное время и разным государствам.

Андрей вспомнил вдруг 1991 год. Декабрь. Он стоял на плацу в Североморске, и перед строем зачитывали указ о расформировании Советского Союза. Офицеры плакали, не скрываясь. Кто-то срывал погоны. Кто-то молча уходил в казарму и напивался до беспамятства. А молодой капитан-лейтенант Бондаренко стоял и думал: «Как же так? Мы же присягали одной стране. А теперь нас делят, как имущество. Корабли - Украине, базы - России, людей - по паспортам». Это было самое страшное - не потеря флота, не потеря жалованья, а потеря смысла. Потеря того, ради чего он жил.

И вот теперь, двадцать три года спустя, он стоял на причале в Севастополе и смотрел, как российские военные входят в город и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Какая-то пружина, сжатая до предела все эти годы.

- А вы надолго? - спросил он.

- Пока не знаю, честно ответил военный, как обстановка сложится. Приказ есть приказ, но думаю, управимся быстро. Местные помогают.

это точно, подтвердил Андрей. - У нас тут каждый второй - либо бывший военный, либо действующий. Люди ждали этого.

Военный кивнул. Потом вдруг спросил:

- А ты сам, отец, если что - готов?

- К чему?

- Ну, мало ли. Если украинские части попробуют прорваться. Или если из Киева десант пришлют. Всякое может быть.

Андрей усмехнулся.

- У меня боевой опыт - Северный флот, Атлантика, Средиземное море. Я тридцать лет под водой провёл. Думаешь, я на суше испугаюсь?

- Не думаю, военный впервые улыбнулся. - Поэтому и спрашиваю. Нам люди нужны. Не воевать - помогать. Координировать. Объяснять местным, что к чему. Ты офицер, тебе верят.

- Если нужно - я готов, просто сказал Андрей. - Только у меня жена, сын в Донецке, дочь в Киеве. Если что со мной случится...

- Не случится, перебил военный. - Мы сюда не умирать пришли. Мы сюда возвращать пришли. Понимаешь разницу?

Андрей кивнул.

- У меня сын в Донецке, повторил он. - В ополчении. Если что - вы туда не пойдёте?

Военный посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.

- У меня приказа такого нет, ответил он наконец, и голос его прозвучал твёрдо, но без враждебности. - А будет приказ - пойду, но думаю, до этого не дойдёт. Донбасс сам разберётся. Там такие же люди, как здесь. Им только помочь надо.

- Дай Бог, сказал Андрей.

Они ещё немного постояли молча. Ветер с моря доносил запах соли и водорослей. На востоке, над горами, начинало светлеть небо. Город просыпался - где-то хлопнула дверь, залаяла собака, проехала первая машина. Обычное утро. Почти обычное.

- Ладно, отец, военный козырнул - коротко, по-свойски, как отдают честь равному. - Будь на связи. Если что - подходи. Вон туда, к штабной машине. Спросишь майора Кузнецова. Это я.

- Бондаренко, представился Андрей. - Андрей Петрович. Можно просто Петрович.

- Договорились, Петрович. Бывай.

Майор Кузнецов вернулся к головной машине, что-то коротко скомандовал, и колонна двинулась дальше - вглубь города, к военным объектам, к штабу флота, к аэродрому в Бельбеке. Андрей остался на обочине, провожая их взглядом.

Грузовики шли ровно, уверенно, не нарушая правил дорожного движения. На перекрёстке они притормозили, пропуская ранний троллейбус. Это было настолько буднично, настолько обыденно, что на секунду Андрею показалось: ничего особенного не происходит. Просто военная колонна идёт по городу. Просто учения. Просто плановая передислокация.

Но он знал: это не учения. Это история.

Он достал сигарету, закурил. Руки дрожали - то ли от холода, то ли от нервного напряжения последних дней, которое наконец начало отпускать. Он, офицер, подводник, человек, который провёл под водой суммарно несколько лет своей жизни, который сидел на глубине в триста метров и слышал, как над головой проходят вражеские корабли, он волновался. Потому что одно дело - воевать с вероятным противником где-то в океане, на глубине, в замкнутом пространстве отсека и совсем другое - видеть, как история вершится прямо здесь, на твоих глазах, на твоей земле.

Он думал о том, что скажет Анне. Она ведь ждёт, волнуется и она должна знать: Россия пришла. Не на словах - на деле. То, о чём они говорили все эти дни, все эти годы - свершилось. Крым возвращается.

Он думал об Алексее., как он там, в Донецке? Что делает прямо сейчас? Спит? Стоит на посту? Или тоже смотрит на колонну военных - только с другой стороны, с той, где ещё нет российских флагов, но где они скоро будут?

Он думал о Кате. Она в Киеве, среди чужих, среди тех, кто называет его оккупантом. Его, капитана второго ранга, защитника Отечества. Что она чувствует? Что она думает? Поймёт ли когда-нибудь?

- Ничего, сказал он себе негромко, но твёрдо. - Поймёт. Время пройдёт - поймёт.

Он бросил окурок в урну и зашагал вверх по Корабельному спуску. Мимо проплывали знакомые дома, знакомые вывески, знакомые лица, но всё это теперь виделось по-другому., как будто город за ночь изменился. Стал другим. Стал своим.

У дома его ждала Анна. Она стояла на балконе, кутаясь в старый плед, и смотрела на бухту. Когда Андрей вошёл, она обернулась.

- Ты видел?

- Видел.

это они? Российские?

- Да.

Она закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы, но это были не слёзы страха. Это были слёзы облегчения.

- Господи, прошептала она. - Неужели правда.

- Правда, Андрей обнял её, прижал к себе. - Дождались.

Так они стояли - двое немолодых людей, прошедших через холодную войну, развал страны, безденежье, унижение. Они дождались. Их город, их Крым, их Родина возвращались домой.

А внизу, у причалов, «вежливые люди» занимали позиции. Молча. Быстро. Профессионально. Без единого выстрела.

Часть 9. Очередь

Симферополь, 24 февраля 2014 года. Супермаркет «Фуршет» на проспекте Кирова. Анна стояла в очереди уже сорок минут и за это время успела передумать обо всём на свете.

Очередь была длинной, нервной, какой-то военной - так, наверное, стояли в сорок первом за хлебом. Люди прижимали к груди корзины, набитые крупами, консервами, бутылками с водой, туалетной бумагой. Полки пустели на глазах. Масла уже не было. Сахар разобрали. Вода оставалась только газированная.

- Вы слышали? - сказала женщина впереди, полная блондинка с тремя пакетами гречки. - Говорят, украинские части в Перевальном окапываются. Может стрельба начаться.

- Не начнётся, ответил пожилой мужчина сзади. - Там уже наши стоят. Вежливые люди.

- Какие ещё вежливые? - не поняла блондинка.

- Ну эти, без опознавательных знаков. Говорят, российский спецназ.

- А чего ж они без знаков?

- А чтоб не дразнить. Формально-то мы ещё Украина.

Анна слушала этот разговор и думала: как странно. Ещё неделю назад эти же люди, наверное, ходили на митинги за «единую Украину» или, наоборот, боялись высказываться. А теперь обсуждают российский спецназ так, словно речь идёт о приезде дальней родни.

Очередь продвинулась на полшага. Анна машинально взяла с полки ещё одну пачку макарон и положила в корзину. Андрей просил не паниковать, но она всё равно закупалась впрок. Женское сердце требовало определённости: полные полки - спокойная душа.

- Анна Игоревна! - окликнули её.

Она обернулась. У соседней кассы стояла Лариса Петровна, заведующая кафедрой. Они не виделись с того самого заседания, когда Гнатюк хлопнул дверью и ушёл.

- Здравствуйте, Лариса Петровна, Анна подошла, оставив корзину в очереди.

- Здравствуйте, голубушка. - Лариса Петровна выглядела бледной и уставшей, как вы? Держитесь?

- Держусь. А вы?

и я держусь. Только вот.., она замялась, оглянулась по сторонам и понизила голос. - Вы слышали? Гнатюк уволился. Заявление написал и уехал во Львов. Говорят, будет там преподавать в украинском университете.

- Я слышала, кивнула Анна. - Жаль. Хороший был преподаватель.

- Был, Лариса Петровна поджала губы. - А теперь - враг. Вы понимаете, Анна Игоревна? Мы с ним двадцать лет проработали. Учебники вместе писали. На его дочкиной свадьбе гуляли. А теперь он мне даже руки не подал. Уходя, сказал: «Вы остаётесь с оккупантами, а я уезжаю на свободную Украину».

- Мне он тоже ничего не сказал, тихо ответила Анна. - Просто вышел и дверью хлопнул.

- Вот так и живём, Лариса Петровна вздохнула. - Двадцать лет и всё псу под хвост. Коллеги, друзья, семьи - всё трещит по швам.

Они помолчали. Очередь снова двинулась.

- А вы сами-то как? - спросила Лариса Петровна. - С мужем, с детьми?

- Муж - за Россию, Анна усмехнулась. - Сын - в ополчении в Донецке. Дочь - в Киеве, на Майдане.

- Господи, Лариса Петровна всплеснула руками, как же вы это выдерживаете?

- Не знаю, честно сказала Анна. - Просто живу. Каждый день. Утром встаю, иду на работу, читаю лекции. А по ночам... по ночам бывает трудно.

- Представляю. У меня тоже дочь в Киеве. С мужем и детьми. Звонят каждый день, уговаривают уехать. А я не могу. Здесь - всё. Здесь могила мужа. Здесь внуки, которые в Севастополе. Здесь моя кафедра. Куда я поеду?

- Я тоже не поеду, сказала Анна. - Мой дом здесь.

Лариса Петровна посмотрела на неё долгим взглядом.

- Знаете, Анна Игоревна, сказала она наконец, я никогда не думала, что доживу до такого. До войны с собственными коллегами. До того, что мои студенты будут смотреть на меня, как на врага. До того, что дочь перестанет со мной разговаривать, но вот - дожила.

- Все дожили, Анна взяла её за руку, и все справляются. Мы справимся, Лариса Петровна. Вы же сильная женщина.

- Сильная, Лариса Петровна усмехнулась. - Только силы уже не те. Раньше я думала: старость это когда болят колени. А теперь знаю: старость это когда ты не можешь понять, в какой стране живёшь.

Очередь подошла к кассе. Женщины попрощались, условившись встретиться на следующем заседании кафедры - если оно вообще будет.

Анна расплатилась за покупки, вышла на улицу. Ветер дул холодный, пронизывающий, но небо над Симферополем было ясным, почти весенним. Она постояла немного, глядя, как облака бегут над городом, и вдруг поймала себя на странной мысли: «А ведь я счастлива».

Нет, не счастлива в обычном смысле. Слишком много тревоги, слишком много страха за детей, но где-то глубоко, под всем этим, жило чувство правильности происходящего. Она была на своей земле. Среди своих людей и её не надо было никуда уезжать.

- Ничего, прошептала она, повторяя слова Андрея. - Прорвёмся.

И пошла на автобусную остановку.

Часть 10. Первый бой

Донецк, 26 февраля 2014 года. Окраина города, район бывшего аэропорта. Алексей Бондаренко лежал за бетонным блоком и пытался унять дрожь в руках. Дрожь была не от страха - от холода. Февраль в Донецке выдался сырым и ветреным, а они сидели здесь уже четвёртый час, ожидая, когда из-за поворота покажутся грузовики с украинскими десантниками.

- Бондарь, не дрейфь, негромко сказал Дед, устраиваясь рядом. Он был спокоен, как всегда. Казалось, этот человек вообще не умеет волноваться. - Первый бой - он всегда такой. Главное - не суетись. Делай что говорят и береги голову.

- Я не дрейфлю, ответил Алексей. - Просто холодно.

- Холодно всем, Дед усмехнулся. - Ничего, скоро жарко станет.

Их отряд, человек тридцать, занял позиции вдоль дороги, ведущей к аэропорту. По данным разведки, колонна украинской армии должна была пройти здесь, чтобы взять под контроль взлётную полосу. Ополченцы должны были их остановить., как - никто толком не знал. Оружия у них было - два автомата, три охотничьих ружья, несколько гранат и бутылки с зажигательной смесью, которые вчера мастерили в подвале Дома культуры.

Алексей сжимал в руках старую «Сайгу» - полуавтоматическое ружьё, которое ему выдал Дед. Ружьё было не новое, с потёртым прикладом, но ухоженное. «Держи, шахтёр. Оно не подведёт, если руки не подведут», сказал тогда Дед. Алексей проверил патроны - пять в магазине, ещё пятнадцать в кармане. Негусто.

- Едут, сказал кто-то в цепочке.

Алексей приподнялся, выглянул из-за блока. Вдали, на серой ленте шоссе, показались три грузовика. Они двигались медленно, осторожно, словно прощупывая дорогу. На бортах - жёлто-голубые флаги.

- Без команды не стрелять, разнёсся по цепочке голос Деда. - Ждём.

Грузовики приближались. Алексей видел уже лица солдат - молодые, напряжённые. Они тоже боялись. Они тоже не знали, что будет через минуту.

- Мужики! - крикнул Дед, поднимаясь во весь рост. Он вышел на дорогу, поднял руку. - Остановитесь! Не стреляйте! Мы такие же, как вы! У нас нет к вам вражды! Остановитесь, поговорим!

Головной грузовик затормозил. Из кабины выглянул офицер - молодой, с погонами старшего лейтенанта.

- Вы кто такие? - крикнул он. - Немедленно освободите дорогу!

- Мы - народное ополчение Донбасса! - ответил Дед. - Мы не хотим крови. Мы хотим, чтобы вы ушли. Донбасс - не Украина. Донбасс сам решит свою судьбу.

- Вы нарушаете закон! - офицер явно нервничал. - Приказываю разойтись! Иначе будем применять оружие!

- Не надо оружия, сынок, Дед говорил спокойно, но твёрдо. - У тебя солдаты, у меня - шахтёры. Мы все - русские люди. Зачем нам убивать друг друга?

Алексей смотрел на эту сцену, и сердце колотилось в груди. Он видел, как солдаты в кузове переглядываются, как офицер колеблется, как напряжены лица ополченцев. Секунды тянулись, как часы.

И вдруг где-то сзади, со стороны ополченцев, раздался выстрел. Кто-то не выдержал, нажал на спуск. Пуля ударила в борт грузовика.

И началось.

Загрохотали автоматные очереди. Солдаты посыпались из кузова, занимая позиции. Ополченцы открыли ответный огонь. Алексей прижался к бетонному блоку и стрелял - не целясь, просто в сторону грузовиков. Рядом кто-то вскрикнул. Кто-то упал. Дед что-то кричал, но слов было не разобрать.

Алексей вдруг увидел, как один из ополченцев - Витька, молодой парень, с которым они только вчера делили пайку, выронил ружьё и схватился за плечо. По пальцам текла кровь.

- Витька! - Алексей бросился к нему. - Ты как?

- Нормально... - Витька пытался улыбнуться, но губы его дрожали. - Царапина, кажется...

- Лежи, не вставай!

Алексей перевязал его кое-как, разорвав свою рубашку. Потом снова взялся за ружьё.

Бой длился минут пятнадцать. Потом вдруг стихло. Грузовики развернулись и ушли обратно - видимо, офицер решил не рисковать людьми. На дороге остались стреляные гильзы, пятна крови и один убитый - украинский солдат, совсем молодой, лет двадцати. Он лежал на боку, раскинув руки, и смотрел в небо мёртвыми глазами.

Алексей подошёл к нему. Постоял. Он впервые видел убитого так близко. Собственно, он впервые видел того, кого, возможно, убил он сам.

- Не смотри, сказал Дед, подходя. - Тяжело, но привыкай. Это война.

- Я знаю, глухо ответил Алексей.

- Ты молодец сегодня. Держался.

- Я стрелял. И, кажется, убил.

- Все стреляли и все, возможно, убили. Это наша работа теперь.

Алексей кивнул. Он посмотрел на свои руки - они всё ещё дрожали. Только теперь не от холода.

Часть 11. Письмо

Вечером после боя Алексей сидел в подвале Дома культуры, который ополченцы оборудовали под казарму, и пытался написать письмо. На коленях у него лежал лист бумаги, вырванный из школьной тетради в клетку, в руке - ручка, которую он одолжил у Деда. Света почти не было - только тусклая лампочка под потолком да огонёк свечи на ящике из-под снарядов, но он писал. Потому что нужно было. Потому что внутри скопилось столько всего, что, если не выплеснуть - разорвёт.

«Мама, папа!

Не знаю, когда вы получите это письмо и получите ли вообще. Связи нет, интернет глушат, телефон почти не ловит. Решил написать по старинке - может, с оказией передам.

Я жив. Это главное. Сегодня был мой первый бой. Мама, не пугайся - всё обошлось. Мы остановили колонну украинских войск, они ушли. У нас один раненый - Витька, молодой парень, я о нём рассказывал. Ему зацепило плечо, но жить будет. У них... у них один убитый. Совсем мальчишка, лет двадцати. Я стоял над ним и думал: у него ведь тоже есть мать. Которая сейчас, может, смотрит в окно и ждёт., как ты ждёшь меня.

Папа, ты был прав. Я знаю, на чьей стороне правда, но правда эта тяжёлая. Когда стреляешь в человека, даже во врага, что-то внутри ломается. Не знаю, смогу ли я это склеить обратно, но знаю, что по-другому нельзя. Если не мы - они и тогда всё, за что мы боролись, пойдёт прахом.

Мама, не плачь, читая это. Я знаю, ты всё равно заплачешь - ты всегда плачешь, когда волнуешься. Помнишь, как ты плакала, когда я в первый класс пошёл? А когда в шахту спустился в первый раз? А теперь - на войну. Прости меня, мама. Я не хотел тебя расстраивать. Просто так надо.

Слышал, что в Крыму уже всё решилось. Что российские войска взяли под контроль ключевые объекты. Что референдум будет в марте. Вы там держитесь. Мы тут тоже держимся. Донбасс не сдадут. Здесь люди, как кремень. Я ещё в шахте это понял: если человек может под землёй работать, в темноте, в пыли, рискуя жизнью каждый день, он ничего не боится.

Катя... Если сможете, передайте ей, что я её люблю. Я знаю, она сейчас в Киеве и думает иначе, но она моя сестра и я хочу, чтобы она это знала. Может быть, когда-нибудь она поймёт.

Ладно, заканчиваю. Свеча догорает, глаза слипаются. Завтра снова на позиции. Пишите мне. Даже если не доходят письма - всё равно пишите. Буду знать, что вы обо мне думаете.

Обнимаю всех. Особенно тебя, мама.

Ваш сын Алексей.

P.S. Папа, спасибо за всё. За науку. За то, что воспитал мужчиной. Ты был прав. Мы возвращаемся домой».

Он сложил письмо вчетверо, убрал в нагрудный карман. Адреса писать не стал - всё равно конверта нет. Может, удастся передать с кем-нибудь из волонтёров, которые иногда прорываются через блокпосты. А может, так и будет лежать в кармане - до лучших времён.

Рядом зашевелился Дед.

- Не спишь? - спросил он.

- Не сплю. Письмо писал.

- Домой?

- Домой.

это правильно, Дед сел, потянулся за сигаретой. - Домой надо писать. Даже если не дойдёт. Ты пиши, и легче станет. Я сам в Афгане каждый день писал. Жене, матери. Половина не дошла, но я писал.

и что, легче становилось?

- Легче. Слова - они, как молитва. Даже если никто не слышит - Бог слышит. А если в Бога не веришь - сам услышишь. Это тоже важно.

Алексей кивнул. Он не очень понимал, что Дед имеет в виду, но решил запомнить. Может, потом поймёт.

- Спи, Бондарь, сказал Дед, закуривая. - Завтра трудный день.

- А лёгкие когда-нибудь будут?

- Не знаю, Дед выпустил дым в потолок. - Может, никогда, но ты держись. Ты крепкий. Шахтёры - они вообще крепкие.

это да, Алексей впервые за день улыбнулся. - Под землёй вообще многое понимаешь.

- Например?

- Например, что темнота это не страшно. Страшно - когда не знаешь, есть ли выход.

Дед посмотрел на него долгим взглядом.

- Хорошо сказал. Выход есть. Просто его иногда не видно, но он есть.

Они замолчали. Свеча догорела и погасла, оставив только красный уголёк сигареты Деда. Где-то наверху, над подвалом, гудел ветер. Где-то далеко гремели разрывы - артиллерия била по окраинам. Война продолжалась.

Алексей закрыл глаза и попытался представить море. Севастопольскую бухту на рассвете., как отец стоит на балконе и курит, глядя на корабли., как мама хлопочет на кухне., как Катя, ещё маленькая, бегает по набережной с воздушным шариком.

Он не знал, увидит ли всё это снова, но он знал, ради чего воюет.

Ради того, чтобы увидеть.

Часть 12. Стекло

Киев, 27 февраля 2014 года. Катя стояла у окна в гимназии и смотрела, как по двору ветер гоняет обрывки газет. Уроки отменили - то ли из-за нестабильной обстановки, то ли потому, что половина учителей разъехалась. Она пришла по привычке, просто чтобы не сидеть дома, не смотреть в телевизор, не слушать бесконечные новости, от которых уже тошнило и теперь стояла в пустом коридоре, прижавшись лбом к холодному стеклу, и думала.

Думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад она была обычной киевской школьницей. Училась, влюблялась, ссорилась с подругами, мечтала о будущем. Крым был просто местом, где живут родители. Севастополь - городом, куда она ездит на каникулы. А теперь Крым стал символом. Словом, которое разделило её жизнь на «до» и «после».

Она вспомнила, как прошлым летом они всей семьёй ездили в Балаклаву. Папа был за рулём, мама читала вслух путеводитель, Алёша дурачился на заднем сиденье. Они остановились у генуэзской крепости, и папа рассказывал про древних греков, про римлян, про то, как эта земля веками была перекрёстком цивилизаций. «Здесь всё перемешано, Катюша, говорил он. - Здесь каждый камень помнит и русских, и татар, и греков, и украинцев. Это наша общая земля».

Она тогда не придала значения этим словам. А теперь они всплыли в памяти и жгли, как пощёчина. «Наша общая земля». Почему же теперь она стала «их» землёй? Почему теперь папа - «оккупант», а мама - «предательница»? Кто это решил? Когда это случилось?

- Катя!

Она вздрогнула. В коридор выбежала Олеся - запыхавшаяся, с мокрыми от слёз глазами. В руке она сжимала телефон.

- Ты видела? Ты уже видела?

- Что? - Катя обернулась, и сердце ёкнуло от нехорошего предчувствия.

- Крым. Ваш Верховный Совет. Они проголосовали. Они назначили референдум. На шестнадцатое марта. О присоединении к России.

Катя медленно опустилась на подоконник. Ноги вдруг стали ватными, чужими. Она смотрела на Олесю, но видела не её - а Севастополь, площадь Нахимова, толпы людей с российскими флагами и среди них - отца.

- Уже? - голос прозвучал глухо, будто из-под воды.

- Уже, Олеся села рядом, взяла её за руку. - По всем каналам передают и знаешь... говорят, что российские войска уже по всему полуострову. Украинские части блокированы. Выхода нет.

Катя закрыла глаза. Она знала, что это случится. Знала с того самого дня, как увидела по телевизору «зелёных человечков» на улицах Севастополя. Знала, когда говорила с матерью и слышала в её голосе эту странную смесь страха и надежды. Знала, когда читала комментарии под своим постом - злые, едкие, полные ненависти, но одно дело - знать, а другое - услышать, что это произошло. Что теперь Крым официально уходит. Что её родители больше не в Украине. Что она сама теперь - неизвестно кто.

- Катя, Олеся заглянула ей в глаза, что с тобой? Ты белая, как мел. Хочешь, я принесу воды?

- Не надо, Катя покачала головой. - Я в порядке. Просто... знаешь, я думала, что у меня ещё есть время.

- Время для чего?

- Не знаю, она пожала плечами, и жест этот вышел беспомощным, детским. - Попрощаться, наверное. Объяснить. Понять. Я всё ждала, что мама позвонит и скажет: «Катюша, мы передумали, мы остаёмся в Украине». Глупо, да?

- Не глупо, тихо сказала Олеся. это по-человечески.

- А теперь - всё, Катя смотрела в одну точку на противоположной стене, где висел плакат с трезубцем и надписью «Україна понад усе». - Теперь они - Россия. А я - Украина. И, между нами, граница. Настоящая. С паспортами, с визами, с колючей проволокой. Понимаешь? Я не могу к ним просто так приехать и они ко мне не могут. Мы теперь - разные страны.