МОСТ

Он вспомнил, как четверть века назад, в девяносто первом, такие же колонны уходили из Севастополя - только в обратную сторону. Тогда это называлось «разделом флота». Он стоял на причале и смотрел, как уходят корабли, и чувствовал себя так, словно у него отрывают часть тела. Часть души. А теперь - возвращаются. Медленно, но, верно., как кровь возвращается в онемевшую руку. Покалывает. Больно, но это боль выздоровления.

- Знаешь, о чём я сейчас думаю? - Анна повернулась к мужу. - О деде Захаре. О твоём деде. Помнишь, ты рассказывал, как он говорил про бочку и державу? «Одна клёпка выпадет - всё развалится. Обруч перетянешь - дерево треснет. Собирать надо с умом, не торопясь».

- Помню, кивнул Андрей. - Он это часто повторял. Особенно когда выпьет.

- А я думаю: наша семья, как та бочка. Была целая, крепкая. Дети, родители - все вместе. А теперь одна клёпка в Киеве, другая в Донецке. Третья вообще неизвестно где, но главное - обручи держат. Обручи это мы с тобой. Если мы выстоим и бочка выстоит. Соберётся заново.

- Соберётся, согласился Андрей. - Я же бондарь. Я знаю, как это делается. Медленно. По одной клёпке. По одному обручу, но если делать с душой - будет крепче прежнего.

Он помолчал и добавил:

- Знаешь, что говорил дед Захар про бочки? Он говорил: «Хорошая бочка, она, как семья. Если рассохлась - не выбрасывают. Чинят. Потому что в старой бочке вино вкуснее».

Анна улыбнулась - впервые за много часов.

- Красиво. Только вина у нас нет. Одна картошка.

- Будет и вино. Дай срок.

Впереди, за холмами, занимался рассвет. Первые лучи солнца - ещё робкие, бледно-розовые - окрасили небо, и степь вдруг ожила. Проступили очертания далёких курганов, одиноких деревьев, линии электропередач. Мир обретал краски.

Они миновали последний блокпост - здесь уже стояли российские военные в полной форме, с шевронами и знаками различия. Проверка документов заняла минуту. Молодой лейтенант, взглянув на паспорта, козырнул:

- Проезжайте. Счастливого пути.

- Свои, снова подумал Андрей и сердце забилось чаще.

Через час показались очертания Севастополя. Сначала - белые домики Корабельной стороны, рассыпанные по склонам холмов. Потом - бухта, синяя-синяя в утреннем свете. Потом - корабли на рейде, чёрные громады с российскими флагами на корме и над всем этим - небо, огромное, высокое, какого не бывает больше нигде.

Город просыпался. Где-то звонили колокола к утренней службе. Где-то кричали чайки - пронзительно, требовательно, как кричат только в портовых городах. Где-то дворники уже мели тротуары, и мётлы шуршали по асфальту - мирный, домашний звук.

Андрей припарковался у дома. Вышел, размял затёкшие плечи. Посмотрел на море - спокойное, бескрайнее, подёрнутое лёгкой утренней дымкой. Вдохнул полной грудью. Пахло водорослями, солью, весной. Пахло домом.

- Приехали, сказал он. - Дома.

Анна вышла из машины. Ноги затекли, спина болела, глаза слипались от усталости, но она тоже вдохнула этот воздух и почувствовала, как отпускает напряжение последних дней. Она закрыла глаза и на мгновение представила, что всё хорошо. Что нет никакой войны. Что Алёша сейчас дома, а не в окопе под Донецком. Что Катя не в Киеве, а здесь, рядом, и они все вместе сидят на кухне и пьют чай с мятой.

Но реальность была другой. Алёша остался там, где рвутся снаряды. Катя - там, где её учат ненавидеть. А она здесь, в городе, который только что стал частью России и с этой реальностью нужно было жить.

Она открыла глаза и посмотрела на море. Оно было спокойным. Почти безмятежным., как будто ничего не случилось., как будто мир не раскололся надвое.

- Знаешь, сказала она, когда я смотрю на море, мне кажется, что всё будет хорошо. Глупо, да?

- Не глупо, Андрей взял её за руку. - Море - оно вечное. Оно было здесь до нас и будет после. Все наши войны, революции, референдумы - для него это просто рябь на поверхности. А глубина остаётся и в этой глубине - покой.

- Ты становишься философом, Анна слабо улыбнулась.

это возраст, усмехнулся Андрей. - В молодости мы воюем. В старости - думаем. А в промежутке - работаем. Пойдём. Чайник поставим.

Они поднялись по лестнице на второй этаж. Андрей открыл дверь - старую, рассохшуюся, которую давно пора было менять. В квартире было тихо и холодно, но это был их дом. Их крепость. Их маленький островок стабильности в мире, который сошёл с ума.

Анна прошла на кухню. Включила свет, поставила чайник. Всё было на своих местах: чашки на полке, дневник на столе, фотография детей на холодильнике - Алёша и Катя, ещё подростки, смеются в объектив. Она задержала взгляд на этой фотографии. Провела по ней пальцем, стирая пыль.

- Ничего, прошептала она. - Мы дождёмся. Мы соберёмся. Мы же Бондаренко.

Андрей сел у окна, глядя на бухту. Солнце уже поднялось над холмами, и вода в бухте блестела, как расплавленное серебро. Корабли стояли ровно, гордо, словно всегда здесь были.

- Знаешь, сказал он вдруг, а ведь мы вернулись. Не просто из Донецка - вообще. Мы вернулись домой. В Россию. Помнишь, как мы этого ждали?

- Помню, Анна села рядом. - Двадцать три года.

- Двадцать три года, повторил он. - Целая жизнь. Дети выросли. Внук родился. Волосы поседели. А мы всё равно дождались.

Чайник закипел, засвистел. Анна разлила чай по чашкам. Они сидели вдвоём у окна, смотрели, как над бухтой поднимается солнце, и молчали. О чём тут говорить? Всё уже сказано. Все слова остались там - в Донецке, на блокпосту, за семейным столом.

Они дождались. Крым вернулся в Россию. Сын воюет за Донбасс. Дочь в Киеве, но она по-прежнему их дочь, и они по-прежнему её любят. Семья, как бочка, которую нужно собирать заново, клёпка за клёпкой, обруч за обручем.

И Андрей Бондаренко, бондарь в третьем поколении, знал, как это делается.

За окном, над Севастопольской бухтой, кричали чайки и в их крике слышалось обещание.

Глава 4. Позывные

Часть 1. Выбор позывного

Донецк, 28 марта 2014 года. Штаб ополчения, разместившийся в подвале бывшего Дома культуры имени Ленина. Пахло сыростью, машинным маслом и дешёвым табаком. Вдоль стен громоздились ящики с боеприпасами, на самодельных стеллажах лежали каски, бронежилеты, рации. Посередине комнаты стоял большой стол, за которым сидели несколько человек - командиры отрядов.

Алексей стоял перед ними, вытянувшись по стойке «смирно», хотя никто не требовал от него уставной дисциплины. Просто привычка - когда на тебя смотрят оценивающе, спина сама выпрямляется.

- Значит так, Бондаренко, говорил Дед. - Мы тут посовещались и решили: пойдёшь в разведку. У тебя нервы крепкие, голова работает. В забое небось научился быстро соображать - когда сверху капает, а снизу давит.

- Научился, кивнул Алексей.

- Вот и ладно. Оружие получишь в арсенале, обмундирование - на складе, но сначала - позывной. Без позывного на войне нельзя. Это твоё новое имя. Твоя судьба. Понял?

- Понял.

- Думай. Только недолго.

Алексей задумался. Позывной это не просто кличка. Это то, что будет звучать в эфире, когда тебя вызовут на помощь. То, что напишут на стене, если ты погибнешь. То, что запомнят товарищи. Он вспомнил отца, деда, прадеда - все они были бондарями. Все собирали бочки. Все скрепляли рассохшееся дерево обручами. «Скреплять», подумал он. «Бондарь».

- «Бондарь», сказал он вслух.

- Чего? - Дед поднял бровь.

- Позывной. «Бондарь». Фамилия у меня такая - Бондаренко. Ну, бондарь это который бочки делает. Скрепляет, собирает. По-моему, самое то для войны. Мы тут все, как рассохшаяся бочка. Собираем заново то, что развалили.

В комнате наступила тишина. Дед смотрел на Алексея долгим взглядом, и непонятно было - то ли он сейчас рассмеётся, то ли отругает.

- «Бондарь», повторил он наконец. - А что, мне нравится. По делу. Война это не только стрельба, Бондаренко. Война это ещё и собирание. Людей, земель, смыслов. Кто это понимает - тот воюет правильно. Утверждаю.

- Вот и славно, Алексей выдохнул. - Теперь оружие?

- Теперь оружие. Пошли.

Через час Алексей вышел из подвала уже другим человеком. В руках - новенький автомат Калашникова. На плечах - разгрузка с магазинами. На голове - кепка-афганка и позывной - «Бондарь».

Он шёл по коридору, и встречные ополченцы уже обращались к нему по-новому:

- Эй, Бондарь, дай закурить!

- Бондарь, тебя Дед искал!

И он отзывался. Потому что «Бондарь» это теперь он. Не просто Алексей, шахтёр, сын своих родителей. А Бондарь - тот, кто скрепляет. Тот, кто собирает. Тот, кто воюет.

Вечером он позвонил отцу.

- Батя, привет. Ты как?

- Нормально. А ты?

- У меня теперь позывной. «Бондарь».

В трубке помолчали. Потом Андрей сказал:

- Хороший позывной. Правильный. Я б тебе другого и не посоветовал.

- Я знаю. Ты там маме скажи, что я живой и что я её люблю.

- Скажу. Ты только береги себя. Бондарь.

- Постараюсь.

Алексей убрал телефон в карман. Посмотрел на свои руки. Руки шахтёра, привыкшие к кайлу и лопате. Теперь они будут держать автомат, но суть останется прежней. Он по-прежнему будет скреплять. Только теперь - не дерево, а людей. Не бочки, а страну.

Где-то далеко, на восточной окраине, снова ухнула артиллерия. Война продолжалась и у неё теперь было новое имя - Бондарь.

Часть 2. Славянск

Донецкая область, начало апреля 2014 года. Весна вступала в свои права - наглая, буйная, не спрашивающая разрешения. На деревьях вдоль дороги набухали почки, на обочинах желтели первые одуванчики, воздух был влажным и тёплым, напоённым запахами пробуждающейся земли, но всю эту идиллию перебивал запах гари - едкий, удушливый, он проникал в лёгкие и оседал там горьким осадком. Где-то горели покрышки на блокпостах, где-то тлели развалины после артобстрела, где-то дымился подбитый БТР, который уже третьи сутки стоял на обочине, как мёртвый зверь. Война и весна шли рука об руку, и это сочетание казалось Алексею чудовищно неестественным, как детский смех на похоронах.

Колонна ополченцев двигалась на север, к Славянску. Три видавших виды грузовика «Урал», два джипа с крупнокалиберными пулемётами в кузовах и старенький автобус «ПАЗ» с закрашенными белой краской окнами, чтобы снайпер не разглядел, кто внутри. В автобусе ехал Алексей - теперь уже Бондарь и ещё двадцать человек его отряда. Молодые, горячие, ещё не обстрелянные по-настоящему. Кто-то дремал, привалившись к плечу соседа. Кто-то нервно курил, пуская дым в щель приоткрытого окна. Кто-то проверял оружие - разбирал и собирал автомат, снова разбирал и собирал, бесконечно, как будто это могло успокоить.

Витька сидел рядом с Алексеем, держа автомат между колен, и нервно покусывал губу - детская привычка, которая осталась с ним, несмотря на всё, что он уже пережил. Правая рука у него уже зажила, швы сняли, и он снова мог держать оружие, чему несказанно радовался.

- Волнуешься? - спросил Алексей, перекрикивая гул двигателя.

- Есть немного, признался Витька. - Говорят, под Славянском серьёзные бои идут. Украинская армия наступает. Танки, «Грады», авиация. А у нас - стрелковое оружие да пара миномётов.

- Говорят, кивнул Алексей. - А ты не слушай, что говорят. Слушай, что Дед командует. Он плохого не посоветует. Он в Афгане был. Он знает, что такое настоящая война.

- А ты сам-то не боишься?

- Боюсь, честно ответил Алексей. - Все боятся. Только одни от страха цепенеют, а другие - действуют. Я предпочитаю действовать.

Дед ехал в головной машине, и оттуда время от времени доносились обрывки радиопереговоров - шипение эфира, искажённые помехами голоса, короткие команды. По тону было ясно: обстановка напряжённая. Украинские войска действительно подтягивали силы, пытаясь замкнуть кольцо вокруг Славянска - города, который за последние недели стал символом сопротивления Донбасса, его знаменем, его сердцем.

Автобус трясло на ухабах - дороги здесь не ремонтировали, наверное, с советских времён. За окнами проплывали поля, ещё голые, чёрные, ждущие пахоты. Перелески, где в оврагах ещё лежал серый ноздреватый снег. Брошенные деревни - дома с заколоченными ставнями, пустые дворы, сиротливо качающиеся на ветру качели. В одной из таких деревень, проезжая мимо покосившегося забора, Алексей увидел старуху в тёмном платке. Она стояла у калитки и, увидев колонну, начала крестить её - медленно, истово, широким крестом. Он не знал, за кого она молится - за них или за тех, кто пойдёт следом. Может быть, за всех сразу - за живых и мёртвых, за своих и чужих, но этот жест врезался в память, как фотография.

- Смотри, Витька толкнул его локтем. - Дым.

На горизонте, над лесистыми холмами к северу, поднимался столб чёрного дыма - густого, маслянистого, подсвеченного снизу оранжевым. Он разрастался, расползался по небу, как чернильное пятно. Там был Славянск. Город горел.

Колонна остановилась на блокпосту у южного въезда в город. Их встретили местные ополченцы - усталые, запылённые, с красными от недосыпа глазами. Укрепления здесь были сделаны на совесть: мешки с песком в три ряда, бетонные блоки, пулемётные гнёзда. Командир блокпоста, немолодой мужчина с седой щетиной и позывным «Кубань» - видимо, родом из тех краёв, коротко обрисовал обстановку. Говорил он спокойно, даже буднично, и от этого спокойствия становилось не по себе.

- Значит, так, мужики. Украинские части заняли высоты к северу от города - Карачун и Комбикормовый завод. Оттуда они корректируют огонь. Снайперы работают, артиллерия бьёт по жилым кварталам. Сегодня троих наших похоронили. Двое - местные ополченцы, один - доброволец из России. Из Ростова. Двадцать два года. Мать у него одна осталась.

- Соболезную, сказал Дед, и в его голосе не было формальности.

это война, пожал плечами Кубань. - Привыкайте. Завтра можете быть на их месте. Или они на вашем. Тут уж, как повезёт.

Алексея и его отряд разместили в полуразрушенном здании бывшей школы номер семь - трёхэтажном, с выбитыми окнами и следами пуль на стенах. В спортивном зале, где когда-то играли в волейбол и проводили утренники, теперь стояли железные койки, ящики с боеприпасами и дымила буржуйка. На стене чудом уцелел плакат с таблицей умножения и детский рисунок - солнышко с улыбкой и надпись «Миру - мир!». Алексей долго смотрел на этот рисунок. Потом отвернулся.

- Обживайтесь, сказал Дед. - Завтра с утра - на позиции.

Ночью Алексей не спал. Он сидел на подоконнике второго этажа, накинув на плечи старую шинель, и смотрел на тёмный город, где то и дело вспыхивали разрывы - далёкие, но от этого не менее страшные. Вспышка, грохот, тишина. Вспышка, грохот, тишина. Этот ритм завораживал и ужасал одновременно.

Он думал о родителях., как они там, в Севастополе? Наверное, сейчас тоже не спят. Мама сидит на кухне с чашкой остывшего чая и смотрит в одну точку. Отец курит на балконе, глядя на бухту. Они думают о нём и о Кате. О своих детях, которых разбросала по разным углам эта проклятая война.

Он думал о Кате. Где она сейчас? Что делает? Может быть, тоже не спит, стоит у окна в своей киевской квартире и смотрит на такой же тёмный город. Может быть, думает о брате. Может быть, уже ненавидит его. А может быть - всё ещё любит.

- Не спится? - рядом возник Витька, закутанный в одеяло, как в плащ.

- Не спится.

- Мне тоже. Всё думаю: а правильно ли мы делаем? Может, надо было не воевать, а договариваться?

- С кем? - Алексей горько усмехнулся. - С теми, кто бьёт «Градами» по жилым кварталам? С теми, кто называет нас «сепарами», «террористами», «ватниками»? С теми, кто отменил закон о языках и сказал, что мы здесь чужие на своей собственной земле? С теми, кто марширует с портретами Бандеры?

- Ну да. С ними.

- Не выйдет, Витька, Алексей покачал головой. - Мы уже пробовали. В девяносто первом, когда Союз развалили, мы поверили в демократию. Договорились до того, что флот распилили, заводы закрыли, шахты позакрывали, зарплаты не платили. Договорились до того, что русские стали людьми второго сорта в собственной стране. До того, что героев Великой Отечественной объявили оккупантами, а бандеровцев - героями. Хватит. Теперь мы будем говорить по-другому.

- Страшно.

- Мне тоже страшно. Всем страшно, но отступать некуда. Позади - Донбасс. Позади - дом. Если мы не остановим их здесь, они пойдут дальше. На Харьков, на Одессу, на Крым. Ты этого хочешь?

- Нет.

- Тогда бери автомат и воюй.

Утром их подняли за час до рассвета. Холодный апрельский сумрак встретил их грохотом артиллерии. Где-то совсем рядом ухнуло - так, что посыпалась штукатурка с потолка и зазвенели выбитые стёкла. Алексей вскочил, схватил автомат, проверил магазин - привычным, уже машинальным движением. Витька стоял рядом, бледный, с побелевшими губами, но решительный.

- Ну что, Бондарь, сказал он, и голос его почти не дрожал. - Началось?

- Началось, ответил Алексей. - Держись меня и голову не высовывай без команды.

- Понял.

- Тогда пошли.

Они побежали к позициям - туда, где уже гремели выстрелы и кричали раненые. Война продолжалась и она только начиналась.

Часть 3. Первая кровь

Славянск, апрель 2014 года. Утро.

Позиции ополченцев располагались на восточной окраине города, в районе старого кирпичного завода - того самого, что когда-то снабжал стройматериалами пол-области, а теперь стоял полуразрушенный, с выбитыми окнами и обвалившимися перекрытиями. Две высокие заводские трубы, черневшие на фоне серого неба, словно два могильных обелиска. Гора битого кирпича, остовы обгоревших грузовиков, ржавые остовы станков идеальное место для обороны. Или для братской могилы. Тут уж, как повезёт.

Алексей лежал за грудой кирпича, прижимая к плечу автомат. Холод камня проникал сквозь бушлат, заставляя мышцы деревенеть. Он уже полчаса не менял позы, и тело затекло, но он не шевелился - снайпер с той стороны только и ждал, чтобы кто-то высунулся. Рядом, за таким же укрытием, лежал Витька. Чуть дальше - Дед и ещё пятеро ополченцев. Все молчали. Все ждали.

Напротив, метрах в трёхстах, за неглубоким оврагом, поросшим кустарником, угадывались позиции украинской армии. Оттуда время от времени били снайперы - одиночные выстрелы, от которых звенело в ушах и короткими очередями - пулемёты, пристреливающиеся к местности. Профессионально работают, сволочи. Чувствуется выучка.

- Не высовываться, скомандовал Дед, не повышая голоса. Голос у него был спокойный, будничный, словно он говорил не о предстоящем бое, а о том, что пора обедать. - Ждём. Они пойдут в атаку, как только артиллерия отработает. Сначала накроют нас «Градами» или гаубицами, потом пойдут.

- А если не пойдут? - спросил кто-то, кажется, молодой парень из Горловки, тот самый, что ещё вчера хвастался фотографией невесты.

- Пойдут, уверенно ответил Дед. им нужен этот завод. С этих труб весь город, как на ладони. Кто контролирует завод - контролирует Славянск.

- А мы?

- А мы не дадим.

Артобстрел начался через полчаса. Сначала послышался далёкий, едва различимый свист - звук, от которого у Алексея каждый раз сжималось сердце, хотя он уже слышал его не раз. Снаряды ложились густо, один за другим, методично перепахивая территорию завода. Первый разрыв - где-то у проходной. Второй - ближе, у административного корпуса. Третий - совсем рядом, метрах в пятидесяти, так что Алексея осыпало кирпичной крошкой и землёй. Земля вздрагивала, как живое существо, как раненый зверь. Взрывной волной снесло остатки крыши одного из цехов, и в воздух взметнулось облако рыжей кирпичной пыли - густое, удушливое.

Алексей прижимался к земле, стараясь врасти в неё, слиться с ней. Он считал разрывы - старая привычка, которая помогала не сойти с ума. Один. Два. Три. Четыре. На восьмом он сбился. Рядом кто-то кричал. Кажется, тот самый парень из Горловки. Кажется, его зацепило осколком.

- Санитар! - крикнул Дед. - Санитар, сюда!

Но санитар, пожилой мужчина с позывным «Айболит», уже полз к раненому, пригибаясь, волоча за собой санитарную сумку. Пули свистели над головой, выбивая фонтанчики кирпичной пыли.

идут! - крикнул кто-то.

Из-за оврага поднимались цепи. Солдаты в украинской форме, в касках и бронежилетах, двигались короткими перебежками - профессионально, умело. Чувствовалась выучка регулярной армии. За ними, лязгая гусеницами, выползали два БТРа - один целый, второй с хвостом чёрного дыма из моторного отсека, но всё ещё на ходу.

- Огонь! - скомандовал Дед, и его голос перекрыл грохот боя.

Загрохотали автоматы. Заработал пулемёт - старенький ПКМ, который ополченцы ласково называли «Петрович». Первая цепь залегла, прижатая к земле шквальным огнём, но вторая продолжала наступать, обходя завод с правого фланга, где позиции ополченцев были слабее.

Алексей стрелял. Менял магазин - быстро, как учил Дед. Снова стрелял. Пот тек по лицу, заливал глаза, но он не замечал. Он видел, как падают люди и свои, и чужие. Видел, как Витька, выругавшись сквозь зубы, бросился к раненому парню из Горловки и начал перевязывать его прямо под огнём - не думая о себе, не прячась. Видел, как Дед, встав во весь рост, повёл ополченцев в контратаку - отчаянную, почти самоубийственную.

И вдруг - глухой удар. Взрыв гранаты. Крики.

Когда дым рассеялся, Алексей увидел, что один из ополченцев лежит на спине, раскинув руки, и смотрит в небо широко открытыми, но уже невидящими глазами. Это был Степан - немолодой шахтёр из Макеевки, с которым они только вчера сидели у костра. Степан показывал фотографию внучки - девочка в белом банте, с огромным букетом гладиолусов, первый раз в первый класс. «Вот, говорил он, и в голосе его была такая гордость, такая нежность, что у Алексея ком подкатывал к горлу. - Олюшка. Отличница будет. Вся в деда». Теперь Степан лежал на битом кирпиче, и под ним растекалась тёмная лужа, смешиваясь с рыжей кирпичной пылью.

- Степан! - крикнул кто-то. - Степан, вставай! Степан!

Но он не вставал и уже не встанет никогда.

Алексей смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то леденеет. Не страх. Не гнев. Что-то другое. Осознание. Вот она - война. Настоящая. Не лозунги, не флаги, не референдумы. А кровь и смерть и девочка с бантом, которая больше никогда не увидит деда.

Бой продолжался ещё около часа. Потом атака захлебнулась. Украинские цепи откатились обратно за овраг, оставив на поле боя несколько тел. БТРы ушли, ревя моторами и выбрасывая клубы чёрного дыма. Ополченцы тоже понесли потери: двое убитых, пятеро раненых, один контуженный - тот самый парень из Горловки, который всё повторял, лёжа на носилках: «Я ничего не слышу. Я ничего не слышу».

Когда всё стихло и наступила та особая, звенящая тишина, какая бывает только после боя, Алексей подошёл к телу Степана. Постоял. Снял шапку. Рядом молча стояли Витька и Дед. Витька был бледный, губы у него дрожали - то ли от холода, то ли от подступающих слёз.

- Хороший был мужик, сказал Дед, закуривая. Руки у него не дрожали - привык. - Шахтёр. Настоящий.

- У него внучка, глухо отозвался Витька. - В первый класс пошла. Он вчера фотографию показывал.

- Я знаю, Дед выпустил дым в серое небо. - У всех кто-то есть. Дети, внуки, жёны, матери. Поэтому и воюем. Чтобы у внучек было будущее. Чтобы они не росли под бандеровскими флагами. Чтобы помнили, кто они.

- А она вырастет и всё равно будет его помнить? - спросил Витька. или ей скажут, что дед был «сепаром» и «террористом»?

Дед долго молчал. Потом сказал:

это уже от нас зависит. От того, победим мы или нет. Если победим, она будет знать правду. Если проиграем - правду перепишут.

Вечером они похоронили Степана и второго убитого - того самого парня из Горловки, который не пережил контузии и умер на руках у санитара. Ему было девятнадцать. Вырыли могилы прямо на территории завода, под старой липой, которая чудом уцелела после обстрелов. Дед прочитал короткую молитву - единственную, которую знал: «Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих...»

Витька стоял с каменным лицом. Потом вдруг разрыдался - по-детски, взахлёб. Никто его не стыдил. Все понимали.

Алексей смотрел на два свежих холмика - две могилы, над которыми ещё не успели поставить кресты, и думал: «Это только начало. Сколько ещё таких холмиков будет по всему Донбассу? Сколько Степанов? Сколько безымянных парней? И когда это кончится?»

Ночью он сидел в подвале, при свете огарка свечи, и писал в блокноте - не письмо, просто запись для себя, чтобы не забыть:

«Сегодня погиб Степан. Шахтёр из Макеевки. Хороший был мужик. У него осталась внучка Оля, первоклассница и парень из Горловки, имени не запомнил. Девятнадцать лет. У него осталась невеста. Мы похоронили их под старой липой на территории завода. Дед сказал: "У всех кто-то остаётся. Ради этого и воюем". Я запомню. Я всем расскажу. Если выживу».

Он закрыл блокнот. Посмотрел на звёзды - холодные, равнодушные, вечные. Где-то далеко, на северной окраине города, снова гремела артиллерия. Война продолжалась и конца ей не было видно.