МОСТ

Олеся молчала. Она не знала, что сказать. Все слова, которые приходили в голову - «держись», «всё наладится», «время лечит», казались фальшивыми и пустыми. Поэтому она просто сидела рядом и держала Катю за руку.

- Знаешь, что самое страшное? - Катя повернулась к подруге. - Я ведь хочу к ним. Очень хочу. Вот прямо сейчас - сесть на поезд и поехать. Обнять маму. Увидеть папу. Постоять на нашей набережной, но я не могу. Потому что, если я туда поеду - здесь меня будут считать предательницей. А если останусь здесь - там меня будут считать... я не знаю кем. Отступницей. Врагом.

- Ты не враг, твёрдо сказала Олеся. - Ты - просто Катя. Ты любишь своих родителей. Что в этом плохого?

- В обычной жизни - ничего. А сейчас.., она обвела рукой коридор, плакат на стене, серое небо за окном. - Сейчас всё изменилось. Теперь нужно выбирать. Либо ты с нами, либо против нас. Третьего не дано.

- А мне кажется, третье - самое важное, негромко произнесла Олеся. - Оставаться человеком, когда все вокруг сходят с ума. Не выбирать сторону, а выбирать правду.

- А если правда у каждого своя?

- Тогда выбирать любовь, Олеся посмотрела на Катю серьёзно, по-взрослому. - Любовь это единственное, что не делится на «наших» и «ваших».

Катя долго смотрела на подругу. Потом вдруг обняла её - крепко, отчаянно, как обнимают перед дальней дорогой.

- Спасибо тебе, прошептала она. - Ты даже не представляешь, как это важно - знать, что хоть кто-то тебя понимает.

- Я понимаю, Олеся погладила её по спине. - У меня дядя в Харькове. Он тоже за Россию. Мы с ним разругались в пух и прах. А потом я подумала: он же мой дядя. Он меня на руках носил, когда я маленькая была. Неужели политика важнее этого?

- Не важнее, Катя отстранилась, вытерла слёзы. - Не должна быть важнее, но, как это объяснить всем остальным?

- Никак, честно ответила Олеся. - Можно только самой понять и жить с этим.

Они ещё немного посидели на подоконнике. В коридоре было тихо - только ветер за окном шумел да где-то вдалеке хлопали двери. Школа, ещё недавно полная жизни, теперь казалась заброшенным кораблём, который дал течь и медленно шёл ко дну.

Потом Катя встала.

- Пойдём, сказала она. - Надо домой. Тётя Оксана, наверное, с ума сходит.

- Пойдём.

Они вышли из гимназии. На улице было холодно, ветер гнал по асфальту сухие листья и обрывки каких-то листовок. Катя подняла одну - «Крым - це Україна! Захистимо наш дім!». Она прочитала, аккуратно сложила листовку и сунула в карман. Не потому, что была согласна. Просто на память.

Она думала о родителях. Интересно, они сейчас знают о решении Верховного Совета? Наверное, знают. Наверное, радуются. Или тревожатся. Или и то и другое вместе, как это часто бывает в последнее время.

Она достала телефон, нашла мамин номер. Палец завис над кнопкой вызова. Что сказать? «Я вас люблю»? «Простите меня»? «Почему вы так со мной поступили»?

Она не знала. В голове крутились обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в слова. В конце концов она просто набрала короткое сообщение - такое же, как мама когда-то прислала ей: «Я жива. Всё нормально. Не волнуйтесь».

Отправила и пошла дальше, не дожидаясь ответа.

За её спиной, в пустом школьном коридоре, осталось стоять окно с видом на серый киевский двор. Стекло, к которому она прижималась лбом, ещё хранило тепло, но завтра оно остынет. Завтра всё будет по-другому.

Часть 13. Сны и пробуждение

Ночь на 28 февраля 2014 года. Четыре города, четыре окна, четыре пары глаз, смотрящих в темноту.

В Севастополе, в маленьком доме на Корабельной стороне, Андрей и Анна лежали без сна. За окном шумел ветер, гремел железом на крыше, раскачивал фонарь, и тени плясали по потолку, как беспокойные духи. Андрей держал жену за руку и думал о том, что завтра начинается новый отсчёт времени. Не просто новый день - новая эпоха. Крым больше никогда не будет украинским. Севастополь больше никогда не будет чужим портом. Его дети, разбросанные по разным городам, теперь - граждане разных государств, но он верил: это временно., как рассохшаяся бочка, которую можно собрать заново, так и семья, и страна, и сама история - всё собирается, если есть умелые руки и терпение.

- Ты спишь? - прошептала Анна.

- Нет.

- Я всё думаю о детях. О Кате. О Алёше., как они там?

- Живы, ответил Андрей. это главное. Остальное приложится.

- Ты всегда так говоришь. «Приложится». А если не приложится?

- Приложится. Мы же Бондаренко.

Анна улыбнулась в темноте. Она слышала эту фразу от мужа столько раз, что уже сбилась со счёта, но сейчас, в эту тревожную февральскую ночь, она почему-то прозвучало не, как привычная поговорка, а, как заклинание., как молитва., как обещание.

В Донецке, в подвале Дома культуры, Алексей сидел у догорающей свечи и перечитывал письмо, которое написал родителям, но так и не отправил. Он добавил ещё несколько строк - для Кати. «Сестрёнка, я знаю, мы сейчас по разные стороны, но я помню, как ты бегала за мной хвостиком., как мы ели чебуреки на набережной., как ты плакала, когда я уезжал в Донецк. Я не знаю, увидимся ли мы снова, но я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, ты моя сестра и я тебя люблю». Он сложил письмо, убрал в карман. Рядом спали товарищи - усталые, измотанные, но не сломленные. Завтра снова на позиции. Завтра снова бой.

А в Киеве, на Оболони, Катя смотрела в потолок и думала о том, как странно устроен мир. Ещё вчера у неё была семья. Пусть далеко, но - семья. А сегодня она словно стоит на перроне и смотрит вслед уходящему поезду и никто не знает, когда будет следующий и будет ли вообще. Она вспомнила слова Олеси - «любовь не делится на наших и ваших» и впервые за долгое время почувствовала не боль, а тихую, спокойную решимость. Она не будет выбирать. Она останется собой. Катериной Бондаренко. Дочерью своих родителей. Сестрой своего брата. Украинкой, которая любит русский Крым. Русской, которая живёт в украинском Киеве. Мостом между двумя берегами.

Где-то глубоко под землёй, в симферопольской квартире, спала Лариса Петровна, и ей снился университет - старый, довоенный, с высокими сводчатыми потолками и запахом книжной пыли. Во сне она шла по коридору, а навстречу ей - коллеги, с которыми она проработала двадцать лет. Они улыбались, кивали, и никто не хлопал дверьми, никто не называл её врагом. Хороший сон. Почти забытое чувство единства.

Где-то на блокпосту под Симферополем майор Кузнецов пил чай из термоса и смотрел на звёзды. Он думал о том, что эта операция войдёт в учебники. Что когда-нибудь его внуки спросят: «Дед, а ты правда был там? В Крыму, в четырнадцатом?» И он ответит: «Был» и это будет самая короткая и самая честная история его жизни.

Где-то в поезде, уходящем из Киева во Львов, Олег Степанович Гнатюк смотрел в тёмное окно и видел там своё отражение - усталое, осунувшееся, но полное праведного гнева. Он ехал на запад, подальше от «русской оккупации», и думал, что поступает правильно, но где-то глубоко внутри, в том месте, которое не подчиняется идеологии, жила память о симферопольской кафедре, о совместных учебниках, о чаепитиях в преподавательской и эта память молчала, но не умирала.

Четыре окна погасли. Четыре города уснули. А над ними, над всем этим расколотым, израненным, но всё ещё живым миром, раскинулось одно на всех небо - чёрное, бездонное, усыпанное звёздами.

И где-то там, в вышине, ветер нёс облака с востока на запад, не разбирая границ.

Потому что у неба нет границ и у любви - тоже.

Завтра наступит новый день и новая глава.

Глава 3. Референдум

Часть 1. Подготовка

Севастополь, 1 марта 2014 года. Андрей Петрович Бондаренко стоял во дворе своего дома на Корабельной стороне и разговаривал с соседями. Разговор был не праздный - решали, кто пойдёт агитировать по квартирам, кто будет дежурить на избирательном участке, кто возьмёт на себя подвоз пожилых людей. До референдума оставалось две недели, и работы было невпроворот.

- Петрович, ты как, сможешь зайти к Петровым из пятой квартиры? - спрашивал Гаврилов, сверяясь с мятым списком, который он держал в руках. - Они вроде колеблются. Надо поговорить.

- Смогу, кивнул Андрей. - А что с Ниной Степановной из третьего подъезда? Ей восемьдесят два, она сама не дойдёт.

- За ней я заеду, отозвался молодой парень из дружины. - У меня машина. Посажу, довезу, обратно привезу.

- Добро.

Двор гудел, как улей. Люди выходили из подъездов, собирались в группы, обсуждали последние новости. Кто-то разворачивал российский флаг, чтобы повесить на балконе. Кто-то нёс коробки с листовками. Пахло весной, морем и типографской краской.

Андрей смотрел на всё это и чувствовал странное, почти забытое чувство. Воодушевление. То самое, которое он последний раз испытывал, наверное, в молодости, когда служил на Северном флоте и верил в свою страну. Тогда эта вера была растоптана, разбита, развеяна по ветру девяностыми. А теперь - возвращалась. Медленно, осторожно, как возвращается чувство в онемевшую руку. Покалывает, но уже чувствуется.

- Андрей, к нему подошла Анна. Она была в пальто и с сумкой через плечо - собиралась в Симферополь, в университет. - Я уезжаю. Сегодня заседание кафедры. Будут решать, как работать дальше.

- Понял, он поцеловал её в щёку. - Ты там осторожнее. Мало ли.

- Постараюсь, она улыбнулась, но улыбка вышла тревожной. - Ты тоже... не лезь на рожон.

- Я - никогда, Андрей усмехнулся. - Я только по делу.

Анна покачала головой и пошла к остановке. Андрей проводил её взглядом и вернулся к соседям.

Через час он уже стучал в дверь пятой квартиры. Открыл Пётр Иванович Петров - сухонький старик лет семидесяти, бывший учитель истории, человек начитанный и осторожный.

- Здравствуйте, Пётр Иванович, Андрей поздоровался уважительно. - Я к вам по поручению инициативной группы.

- Проходите, старик посторонился, пропуская его в прихожую. - Знаю, знаю, зачем вы. О референдуме.

В комнате пахло книгами и старыми обоями. На стенах - полки с томами, на столе - раскрытая газета «Крымская правда». Пётр Иванович сел в кресло, предложил Андрею стул.

- Вы, Андрей Петрович, извините старика, но я вам прямо скажу, начал он. - Я в сомнениях.

- В каких? - спросил Андрей спокойно.

- Понимаете, я историк. Я всю жизнь изучал факты и факты говорят: Крым был передан Украине в пятьдесят четвёртом году. Это было решение Верховного Совета СССР. Юридически - законно. А теперь мы хотим это решение отменить, но на каком основании? На основании того, что нам так хочется?

- Не только, Андрей покачал головой. - На основании того, что Украина, которой мы доверились, изменила нам. Она стала другой страной. Враждебной.

- Враждебной? - Пётр Иванович прищурился. - А вы не допускаете, что это мы стали другими?

- Допускаю, но посмотрите на Киев. Майдан. Переворот. Люди, которые пришли к власти, первым делом отменили закон о языках. Вы понимаете, что это значит? Что русских здесь больше не уважают. Что нам указывают на дверь.

Пётр Иванович молчал. Потом вздохнул.

- Вы знаете, я ведь в оккупации был. Мальчишкой. Помню, как немцы стояли в Севастополе и помню, как наши их выбили. Так вот, я тогда думал: «Родина это Россия» и когда в девяносто первом Союз распался, я плакал. А теперь... теперь я боюсь.

- Чего?

- Войны. Если мы уйдём в Россию - Украина этого так не оставит. Будет война. Я старый человек, я не хочу слышать взрывы.

Андрей наклонился вперёд, посмотрел старику в глаза.

- Пётр Иванович, война уже идёт. В Киеве стреляют. В Донецке - бои. А мы здесь пока в тишине, но надолго ли? Если мы останемся в Украине - нас заставят воевать против своих. Против России. Вы этого хотите?

- Нет, тихо сказал старик.

- Тогда референдум это наш шанс уйти от войны. Вернуться домой и закрыть дверь.

Пётр Иванович долго молчал. Потом кивнул.

- Приходите шестнадцатого, сказал Андрей, вставая. - Я за вами заеду. Лично.

Когда он вышел на лестничную клетку, то увидел Гаврилова, который курил у окна.

- Ну как?

- Будет голосовать, сказал Андрей. - Кажется.

- А ты умеешь убеждать, Гаврилов хмыкнул. - Может, тебе в политику?

- Не дай Бог, Андрей даже перекрестился. - Я бондарь. Моё дело - бочки.

- Ну-ну, Гаврилов засмеялся. - Бочки так бочки.

Они спустились во двор, где уже собиралась новая группа добровольцев. Работа кипела. До референдума оставалось пятнадцать дней.

Часть 2. Выбор Анны

Симферополь, 3 марта 2014 года. Анна сидела в полупустой аудитории и смотрела на стопку зачётных ведомостей, которые ей предстояло заполнить. Занятия в университете формально ещё шли, но студентов с каждым днём становилось всё меньше. Одни уехали с родителями на Украину. Другие, наоборот, перевелись в российские вузы - кто в Краснодар, кто в Ростов, кто в Москву. Третьи просто не ходили, ждали, чем всё закончится.

Она отложила ручку и потёрла уставшие глаза. Вчерашнее заседание кафедры прошло тяжело. После ухода Гнатюка и ещё двух преподавателей оставшиеся пытались понять, как работать дальше. Будут ли новые программы? Какие учебники использовать? Кто будет финансировать университет - Киев или Москва? Ответов не было. Лариса Петровна держалась, но было видно, что силы на исходе. «Мы, как корабль в тумане, сказала она под конец. идём вперёд, но не знаем, какие там скалы».

Анна думала о своём. В сумке у неё лежали два документа, которые она получила сегодня утром в паспортном столе. Анкета на получение российского паспорта и её украинский паспорт - синий, с трезубцем, с отметками о рождении детей, с визами и штампами. Она положила их рядом на стол и долго смотрела, не решаясь сделать выбор.

Украинский паспорт был для неё не просто документом. Он был частью её жизни. Она помнила, как получала его в девяносто первом, после развала Союза. Тогда это казалось началом новой эры - Украина, независимая, свободная, европейская. Она верила в эту страну. Преподавала её язык, изучала её литературу, растила детей гражданами Украины и вот теперь эта страна стала для неё чужой. Или она стала чужой для этой страны.

Она взяла в руки украинский паспорт, раскрыла. Фотография - молодая, улыбающаяся женщина. Совсем не похожа на ту усталую, осунувшуюся Анну, которая сидит сейчас в пустой аудитории. Дети вписаны: Алексей Андреевич Бондаренко, Екатерина Андреевна Бондаренко. Тогда они были просто детьми, без политики, без идеологии. Просто её сын и дочь.

А теперь? Алексей - ополченец в Донецке. Катя - активистка Майдана в Киеве и она сама - между ними., как мост, по которому никто не идёт.

Она вспомнила, как неделю назад звонила мать из Полтавы. Старая учительница украинского языка, она всегда была для Анны моральным авторитетом. «Доню, сказала она тогда, и голос её дрожал по телефону, я не знаю, что вам посоветовать. Я прожила жизнь при Советском Союзе и при Украине и везде были хорошие люди и плохие люди. Не дай им сделать тебя плохой. Оставайся собой».

«Оставайся собой». Легко сказать, но кто она теперь? Украинка, которая голосует за Россию? Русская, которая любит украинскую литературу? Преподаватель, чьи студенты разбегаются? Мать, чьи дети стали врагами?

Она взяла анкету. Прочитала пункты: фамилия, имя, отчество, место рождения, гражданство. Гражданство: Российская Федерация. Она взяла ручку и аккуратно, каллиграфическим почерком, которым когда-то выводила буквы на доске, вписала свои данные. Потом отложила анкету и взяла украинский паспорт. Провела по нему рукой, словно прощаясь и убрала в сумку. Не выбросила - убрала. Пусть лежит., как память о стране, которая могла быть её домом, но не стала.

- Анна Игоревна! - в аудиторию заглянула молоденькая лаборантка. - Там к вам студентка. Можно?

- Пусть заходит.

Вошла девушка - одна из тех, кто ходил на её лекции. Анна помнила её: тихая, серьёзная, всегда сидела на первой парте. Кажется, зовут Марина.

- Анна Игоревна, я хотела спросить... - девушка мялась, явно не решаясь.

- Спрашивай.

- Вы остаётесь? Ну, в Крыму? Или уезжаете?

- Остаюсь, сказала Анна спокойно. - А ты?

- Я тоже, девушка выдохнула с облегчением. - А то я боялась, что все преподаватели уедут, и университет закроют.

- Не закроют, Анна улыбнулась, хотя улыбка вышла усталой. - Будем работать. Программы, наверное, поменяются, но литература останется. Шевченко останется.

«и Пушкин?» - спросила девушка.

и Пушкин и Мицкевич и Гёте. Литература не знает границ, Марина. Это я тебе, как филолог говорю.

Девушка кивнула и вышла. Анна осталась одна. Она посмотрела на заполненную анкету, на сумку, где лежал старый паспорт, и вдруг почувствовала, как внутри что-то отпускает. Словно она перешла невидимый рубеж. Сделала выбор и этот выбор был - остаться собой. Анной Бондаренко. Женой. Матерью. Филологом. Человеком, который любит своих детей, даже если они её не понимают.

Она собрала вещи и вышла из аудитории. В коридоре было пусто. Ветер с моря бил в окна. Она спустилась по лестнице, вышла на улицу и пошла к автобусной остановке. Домой. В Севастополь. К Андрею.

Там, дома, она достанет дневник и запишет: «3 марта. Подала анкету на российский паспорт. Украинский оставила. На память. Пусть лежат рядом - две части моей жизни. Я не могу отречься ни от одной из них. Я - мост и буду им, пока жива».

Часть 3. Донецк. Накануне

Донецк, 5 марта 2014 года. Алексей сидел на лавке в сквере возле здания бывшей областной администрации - теперь штаба ополчения и смотрел, как мимо него течёт людская река. Митинг только что закончился, но люди не расходились. Они стояли группами, обсуждали новости, грелись у костров в железных бочках, пели песни. Над площадью развевались флаги - российские триколоры, знамёна ДНР, чёрно-сине-красные стяги. В воздухе пахло дымом, соляркой и той особой, тревожной весной, которая в Донбассе всегда пахнет углём.

- Бондарь! - окликнул его знакомый голос.

Алексей обернулся. К нему шёл Дед - в своём неизменном камуфляже, с автоматом за спиной и неизменной сигаретой в зубах.

- Чего расселся? - Дед присел рядом. - Отдыхаешь?

- Думаю, ответил Алексей.

- О чём?

- О референдуме. В Крыму шестнадцатого. А у нас когда?

Дед затянулся, выпустил дым.

- У нас? - он усмехнулся. - У нас, Бондарь, всё сложнее. Крым это особый случай. Там большинство русских, там флот, там всё понятно. А у нас... - он обвёл рукой площадь. - У нас половина за Россию, половина за Украину, а третья половина вообще за то, чтобы их оставили в покое.

- Третьей половины не бывает, машинально поправил Алексей.

- Бывает, Дед посмотрел на него серьёзно. - На войне всё бывает. Ты ещё молодой, не понимаешь. Люди хотят просто жить. Работать, растить детей, пить пиво по пятницам. А политика... она для них, как снег в мае. Нежданная и неприятная.

Но ведь есть же принципы, Алексей сжал кулаки. - Нельзя вечно сидеть и ждать, пока за тебя всё решат.

- Принципы есть, согласился Дед. - Только у каждого свои. Вон, видишь мужика с сине-жёлтым флагом?

Алексей посмотрел. У края площади стоял невысокий человек лет сорока, в гражданской одежде, с украинским флагом в руках. Он не выкрикивал лозунгов, не спорил - просто стоял и держал флаг. Вокруг него образовалось пустое пространство - люди обходили стороной, но не трогали.

- Вижу.

- Он тоже за принципы. За Украину. За единство. Только его правда - другая и таких здесь много. Ты думаешь, они уедут, если Донбасс войдёт в Россию? Нет. Они здесь родились, здесь их дом.

- Значит, война, тихо сказал Алексей.

- Значит, война, подтвердил Дед. - Поэтому я и говорю: у нас всё сложнее. Крым уйдёт тихо. А Донбасс будет воевать. Долго.

Они помолчали. Мимо прошла группа ополченцев - молодые парни с оружием, возбуждённые, громкие. Один из них, совсем мальчишка, лет семнадцати на вид, тащил на плече старый автомат ППШ, неизвестно где раздобытый.

- Смотри, кивнул на него Дед. - Пацаны идут. Им бы ещё в школе учиться, а они уже с оружием и это только начало. Через месяц здесь будут тысячи таких.

- Я их понимаю, сказал Алексей. - Я сам такой.

- Я знаю. Поэтому и говорю с тобой. Ты думающий. А думающие на войне нужны не меньше, чем стреляющие. Может, даже больше.

Алексей хотел ответить, но тут к ним подошёл Витька - тот самый молодой шахтёр, которого ранило в первом бою. Рука у него была на перевязи, но выглядел он бодро.

- Здорово, мужики! - Витька присел рядом. - О чём спорим?

- О референдуме, сказал Алексей.

- А чего о нём спорить? - Витька пожал здоровым плечом. - В Крыму будет, у нас тоже будет. Народ хочет в Россию. Шахтёры - за. Я сам за.

- Все шахтёры? - спросил Дед.

- Ну... почти все, Витька чуть сбавил тон. - Есть, конечно, которые за Украину, но их мало.

- Вот видишь, Дед повернулся к Алексею. - «Мало», но есть и это «мало» будет стрелять в вас. А вы - в них и это будет страшно.

Витька нахмурился.

- Дед, ты чего такой мрачный? Мы же за правое дело!

- За правое, согласился Дед. - Только правое дело не делает войну менее кровавой. Я в Афгане был. Знаю, о чём говорю.

При слове «Афган» все замолчали. Алексей смотрел на Деда и думал: сколько же этот человек пережил? Сколько видел смертей? Скольких потерял?

- Ладно, Дед встал, закинул автомат за спину. - Хватит философии. Завтра в шесть утра построение. Будем позиции укреплять. Говорят, украинская армия подтягивает силы к Славянску.

- Понял, Алексей тоже встал. - Будем.

Дед ушёл, а Витька остался сидеть.

- Слышь, Бондарь, сказал он негромко. - А у тебя родные-то где?

- Родители в Севастополе. Сестра в Киеве.

- В Киеве? - Витька присвистнул, и как? Она за Украину?

- За Украину, коротко ответил Алексей.

- Жёстко и что, не общаетесь?

- Пытаемся. Трудно.

Витька кивнул.

- У меня тоже двоюродный брат в Харькове. За Украину. Раньше каждый месяц созванивались. А теперь, как отрезало. Мать говорит: «Не лезь, пусть остынет». А я думаю: а если не остынет? Если навсегда?

Алексей ничего не ответил. Да и что тут скажешь?

Часть 4. Киев. Разговоры о Крыме

Киев, 6 марта 2014 года. Квартира на Оболони. Оксана Игоревна сидела на кухне, обхватив ладонями чашку с остывшим кофе, и смотрела в одну точку. По телевизору, который работал фоном, передавали новости: «Верховный Совет Крыма принял решение о вхождении в состав Российской Федерации... Назначен референдум на 16 марта... Украинское правительство заявляет решительный протест...» Диктор говорил что-то ещё, но Оксана уже не слушала. Она просто сидела и думала.

За эти две недели она постарела лет на десять. Морщины у глаз стали глубже, в волосах прибавилось седины. Она смотрела на экран, где показывали карту Крыма, уже обведённую красной линией, и пыталась совместить эту картинку с образом сестры. Анна. Её Аня. С которой они в детстве делили одну комнату, одни игрушки, одни мечты. Которая теперь - по ту сторону красной линии.

- Тётя Оксана! - в кухню заглянула Катя. - Ты чего?

- Ничего, Катюша. Просто новости смотрю.

Катя подошла, встала за спиной у тётки, посмотрела на экран. Там, как раз показывали Севастополь - площадь Нахимова, толпы с российскими флагами, счастливые лица.

- Они правда радуются, тихо сказала Катя. - Посмотри на них. Они счастливы.

это пропаганда, машинально ответила Оксана, но голос прозвучал неуверенно.

- Тётя Оксана, Катя села напротив. - Я же видела это своими глазами. Не по телевизору - вживую. Прошлым летом, когда к родителям ездила. Там люди говорили о России. Не все, но многие и они не были проплаченными или обманутыми. Они искренне этого хотели.

Оксана подняла глаза на племянницу.

и ты тоже? Тоже хочешь в Россию?

- Нет, Катя покачала головой. - Я не хочу в Россию. Я хочу в Украину, но я не могу ненавидеть тех, кто хочет иначе. Понимаешь? Не могу и всё.

- Понимаю, Оксана вздохнула. - Я тоже не могу ненавидеть твою маму. Хотя, наверное, должна бы.

- Почему должна?

- Потому что она... - Оксана запнулась, подбирая слова. - Потому что она теперь гражданка другой страны. Враждебной страны. Так говорят по телевизору. Так пишут в газетах. Так считают мои коллеги.

- А ты сама, как считаешь?

Оксана долго молчала. Потом сказала:

- Я считаю, что политика это грязь и самое страшное - когда эта грязь проникает в семьи.

Она встала, подошла к окну. За стеклом шумел Киев - большой, встревоженный, но всё ещё живущий своей жизнью. Люди спешили по делам, машины гудели в пробках, где-то вдалеке играла музыка.

- Знаешь, что мне вчера сказал мой начальник? - спросила Оксана, не оборачиваясь. - Он сказал: «Оксана Игоревна, вы должны определиться. Сейчас такое время - кто не с нами, тот против нас. Если у вас родственники в Крыму поддерживают аннексию - вы должны публично их осудить. Иначе у нас будут вопросы».