МОСТ

Потёмкин был не только фаворитом императрицы, но и выдающимся государственным деятелем. Он понимал: Крым это не просто земля. Это ключ к Чёрному морю. Это безопасность южных границ. Это господство на целом театре военных и торговых действий.

И вот 8 апреля 1783 года Екатерина подписала манифест. Позвольте мне зачитать фрагмент, ибо это документ, который должен знать каждый крымчанин:

«Возвещая жителям тех мест силою сего Нашего Императорского Манифеста таковую бытия их перемену, обещаем свято и непоколебимо за Себя и Преемников Престола Нашего содержать их наравне с природными Нашими подданными, охранять и защищать их лица, имущество, храмы и природную веру, коей свободное отправление со всеми законными обрядами пребудет неприкосновенно».

Обратите внимание на эти слова. Вслушайтесь в них. Россия не завоёвывала Крым, она принимала его под свою защиту. Россия не уничтожала местные обычаи и веру, она клятвенно обещала их сохранить. Это был акт не агрессии, а спасения. Спасения земли, которая без России была обречена на бесконечные войны и разорение.

А потом была знаменитая поездка Екатерины в Крым в 1787 году - та самая, которую назвали «потёмкинскими деревнями». Этот миф, кстати, придумали завистники. Потёмкин не строил бутафорских деревень - он действительно возводил города, порты, дороги. За три года был создан Черноморский флот. Заложен Севастополь. Построены Херсон и Николаев. Крым стремительно превращался из дикого пограничья в жемчужину империи.

И вот теперь давайте перенесёмся в день сегодняшний. Разве не то же самое мы видим сейчас? Крым, оказавшийся в составе государства, которое всё больше отдаляется от своих корней, которое забывает общую историю, которое пытается переписать прошлое, Крым снова ищет защиты и снова находит её у России.

Нам говорят: «Это аннексия». Нам говорят: «Это нарушение международного права», но позвольте спросить: а когда в 1954 году Хрущёв единоличным решением, без всякого референдума, без опроса населения, передал Крым Украине это не было нарушением? Когда в 1991 году нас просто поставили перед фактом: «Теперь вы - Украина» это было законно? Почему право на самоопределение, признанное ООН, для косоваров - священно, а для крымчан - преступно?

Двойные стандарты, коллеги и мы не должны этого стесняться. Мы должны знать свою историю и гордиться ею.

Дважды в истории - в 1783 и в 2014 годах - Крым делал свой выбор и оба раза этот выбор был в пользу России. Случайность? Не думаю. Закономерность. Историческая, культурная, цивилизационная.

Вы знаете, я часто вспоминаю слова, приписываемые Потёмкину. Говорят, когда Екатерина увидела Севастопольскую бухту и строящийся флот, она произнесла: «Мы приобрели сокровище». А Потёмкин ответил: «Нет, Ваше Величество. Это сокровище всегда было нашим. Мы просто вернули его».

Вот и мы - ничего не приобрели. Мы просто вернули своё.

Лекция окончена. Вопросы?

Примечание автора. Эта лекция, прочитанная через три дня после референдума, вызвала неоднозначную реакцию. Часть студентов аплодировала стоя. Часть покинула аудиторию. Один из студентов, по свидетельству очевидцев, подошёл к профессору после лекции и сказал: «Виктор Степанович, я уезжаю, но спасибо вам за правду. Мне было трудно её услышать, но я услышал». Профессор Горовой продолжил преподавать в университете, который теперь назывался Крымским федеральным университетом имени Вернадского, и в 2015 году был награждён медалью «За возвращение Крыма».

Часть 10. Разговор Андрея и Анны

Севастополь, 20 марта 2014 года. Вечер.

Андрей сидел в своей мастерской, но не работал. Бочка, которую он чинил уже третью неделю, стояла у стены - законченная, покрытая свежим лаком, стянутая новыми обручами. Можно было отдавать заказчику, но он медлил. Эта бочка стала для него чем-то большим, чем просто работой. Она была символом. Доказательством того, что даже рассохшееся, разбитое, потерявшее форму можно собрать заново. Если знать как. Если не жалеть рук.

Дверь скрипнула. Вошла Анна.

- Я так и думала, что ты здесь, она присела на старый табурет, поплотнее запахнула плащ. В мастерской было холодно - Андрей не включал обогреватель, экономил электричество. - Чего домой не идёшь?

- Думаю, ответил он.

- О чём?

- Обо всём. О референдуме. О детях. О том, что теперь будет.

Анна кивнула. Она понимала его без слов - за тридцать лет они научились этому искусству.

- Знаешь, что мне сегодня сказала Лариса Петровна? - спросила она, она сказала: «Анна Игоревна, мы теперь, как новорождённые. У нас новая страна, новые законы, новые паспорта. Всё новое. А мы - старые., как мы будем в этом новом жить?»

и что ты ответила?

- Я сказала: «Так же, как жили. Приспособимся. Мы же женщины - мы ко всему приспосабливаемся».

Андрей усмехнулся.

- Женщины - да. А мужчины?

- А мужчины, Анна посмотрела на него с лёгкой улыбкой, мужчины идут в мастерскую и думают. Это у них называется «решать проблемы».

- Не всегда помогает, признался Андрей. - Я вот думаю-думаю, а ответа нет. Что будет с Донбассом? Что будет с Катей? Как нам с ней теперь - через границу?

- Границы это для политиков, повторила Анна его же слова. - А для семей - мосты. Ты сам так сказал.

- Сказал. Только мост пока не построен.

- Построят. Ты же строитель. Ты же бондарь. Ты всю жизнь собираешь то, что рассыпалось.

Андрей посмотрел на готовую бочку. Провёл ладонью по гладкому дереву.

- Эту бочку я собирал месяц. А страну... страну, наверное, всю жизнь собирать придётся.

- Значит, будем собирать, Анна встала, подошла к нему, положила руки на плечи. - Вместе., как всегда.

Он накрыл её ладони своими.

- Ты не жалеешь? - спросил он тихо, что проголосовала?

- Нет, она покачала головой. - Я сделала выбор. Может быть, самый трудный в жизни, но я его сделала и назад не оглядываюсь.

- А Катя?

- Катя... - Анна вздохнула. - Катя это отдельный разговор. Она моя дочь. Я её люблю и буду любить, даже если она никогда меня не поймёт.

- Поймёт, твёрдо сказал Андрей. - Рано или поздно - поймёт.

Они замолчали. В мастерской было тихо. Только ветер посвистывал в щелях, да где-то далеко, на рейде, перекликались корабли.

- Пойдём домой, сказала Анна. - Я борщ сварила.

- С фасолью?

- С фасолью., как ты любишь.

Андрей встал, накинул бушлат. Погасил лампу. У двери оглянулся - бочка стояла у стены, пахла лаком и деревом. Хорошая бочка. Правильная.

- Ничего, сказал он то ли бочке, то ли себе, то ли всей стране за окном. - Прорвёмся.

И они пошли домой - двое немолодых людей, прошедших через холодную войну, развал страны, безденежье, унижение. Они сделали свой выбор и теперь учились жить с этим выбором.

Часть 11. Первый обстрел

Донецк, 21 марта 2014 года. Ночь.

Алексей дежурил на дальнем блокпосту - старом, наспех сооружённом из мешков с песком и бетонных блоков, которые притащили откуда-то с разобранного недостроя. Вокруг простиралась тёмная, бескрайняя донецкая степь, и только редкие огни далёких многоэтажек напоминали, что город рядом. В небе висела луна - большая, мутная, в дымке облаков, и её свет заливал пустырь мертвенным серебром, превращая привычный пейзаж в декорацию к фильму ужасов. Было тихо. Слишком тихо для города, который готовится к войне. Так тихо, что слышно было, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе у входа в блиндаж.

Рядом, завернувшись в старую шинель, дремал Витька. Его правая рука всё ещё была на перевязи, но он настоял на дежурстве - сказал, что не будет отлёживаться, пока другие мёрзнут на постах. На соседнем посту, метрах в тридцати, кто-то тихо играл на губной гармошке - «Степь да степь кругом», протяжно, тоскливо, с теми особыми интонациями, которые бывают только у людей, выросших на этой земле. Мелодия плыла над пустырём, мешалась с ветром, и казалось, что сама степь поёт свою извечную песню.

Алексей вслушивался в неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он спускался в забой, добывал уголь, а вечером шёл домой - ужинать, смотреть телевизор, планировать отпуск. Думал, куда поехать летом: может, в Крым, к родителям, а может, на Азовское море - дикарём, с палаткой, как в студенческие годы. Теперь он сидит с автоматом в руках и ждёт, когда из темноты появятся люди, которые хотят его убить и самое страшное - он уже почти привык к этой мысли. Она перестала быть шокирующей. Она стала бытовой, как дождь или, как очередь за хлебом. Война это просто другая форма быта, понял он. Страшная, кровавая, но - быта.

- Витька, не спи, замёрзнешь, сказал он негромко.

- Я не сплю, отозвался тот, не открывая глаз. - Я думаю.

- О чём?

- О крымском референдуме., как там твои родители? Проголосовали небось?

- Проголосовали, Алексей кивнул, хотя Витька не мог этого видеть. - Отец сказал, всё прошло спокойно. Праздник был. Люди плакали от счастья.

- От счастья, повторил Витька задумчиво. - Странно это. Я вот тоже за Россию, но когда думаю, что у нас тут будет... не до счастья как-то. Страшно.

- Всем страшно, сказал Алексей, но отступать некуда.

Где-то далеко, на восточной окраине города, послышался низкий, утробный гул. Такой звук ни с чем не спутаешь - низкий, раскатистый, он словно шёл из-под земли, нарастая с каждой секундой. Алексей напрягся. Этот звук он уже научился распознавать - так гудит тяжёлый артиллерийский снаряд, когда летит к цели. Не «Град» - те свистят по-другому, с подвыванием. Это что-то более серьёзное. Гаубица, может быть.

- Слышишь? - он толкнул товарища.

- А? Что? - Витька вскочил, сбрасывая шинель, протирая глаза, что такое?

И тут грянуло.

Земля вздрогнула - не метафорически, а буквально, как живое существо. Где-то в районе Путиловского моста поднялся столб огня и дыма - чёрный, маслянистый, подсвеченный снизу оранжевым, неестественно ярким. Через секунду донёсся звук взрыва - глухой, тяжёлый, такой силы, что закладывало уши, и этот звук словно проходил сквозь тело, заставляя вибрировать каждую клетку. Потом ещё один взрыв и ещё и ещё. Четыре, пять, шесть - Алексей сбился со счёта.

- Началось, прошептал Витька, хватаясь здоровой рукой за автомат. - Бондарь, началось! По-настоящему!

- Вижу, Алексей уже стоял, вглядываясь в темноту. это по жилым кварталам бьют. Сволочи. По жилым!

Гармошка на соседнем посту замолкла - резко, на полуслове. Вместо неё теперь слышны были только крики, топот ног, лязг оружия. Блокпост ожил, как растревоженный муравейник. Ополченцы занимали позиции, проверяли оружие, перекрикивались. Кто-то матерился. Кто-то молился. Кто-то просто молчал, глядя на зарево над городом.

- Не суетиться! - раздался голос Деда. Он появился откуда-то из темноты - спокойный, собранный, словно не было ни взрывов, ни паники. это пока не штурм. Это артподготовка. Пробуют на прочность, гады. Будут бить, пока не надоест. Потом, может, пехота пойдёт. А может, и не пойдёт. У них тактика такая: сначала перепахать всё снарядами, а потом уже смотреть, что осталось.

- Откуда бьют? - спросил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

- Со стороны Песков. Там у них батарея стоит, мы разведали. Наши уже ответку готовят. Сейчас заговорят.

И действительно - через несколько минут со стороны Донецка ответила своя артиллерия. Тяжёлые орудия ухали размеренно, методично, посылая снаряды в ночное небо. Война входила в свой ритм - страшный, но уже почти привычный.

Обстрел продолжался около часа. Снаряды ложились то ближе, то дальше - видимо, наводчики корректировали огонь. Один раз рвануло совсем рядом, метрах в трёхстах, и Алексея осыпало комьями земли. Он инстинктивно пригнулся, закрыл голову руками, а когда поднял глаза - увидел, что Витька сидит на корточках, обхватив голову, и что-то шепчет.

- Ты что? - крикнул Алексей.

- Молитву, ответил тот, не поднимая глаз. - «Отче наш». Я её с детства не читал, а сейчас вспомнил. Сама вспомнилась.

- Читай, Алексей хлопнул его по плечу. - Может, поможет.

Потом вдруг стихло. Так же внезапно, как и началось. Наступила тишина - звенящая, почти неестественная после грохота. Алексей сидел, привалившись к бетонному блоку, и смотрел на зарево над городом. Там, в районе Путиловки, что-то горело - ярко, сильно, разбрасывая искры в ночное небо. Наверное, попали в склад. Или в жилой дом. Оттуда доносился вой сирен «скорой помощи», крики, рёв моторов.

- Витька, позвал он. - Ты как, цел?

- Цел, отозвался тот, но голос дрожал. - Только страшно. Очень страшно, Бондарь. Я думал, я готов. А оказалось - нет.

- Все так думают, сказал Алексей. - Никто не готов. К такому нельзя быть готовым, но ты держись. Первый обстрел - самый трудный. Дед говорит, потом привыкаешь.

- А я не хочу привыкать, Витька вдруг всхлипнул - не по-мужски, по-детски. - Я не хочу, чтобы это было нормально. Чтобы можно было спать под обстрелом. Чтобы не вздрагивать от взрывов. Чтобы не плакать, когда видишь убитых. Это же неправильно, Бондарь. Это всё неправильно.

- Неправильно, согласился Алексей, но это наша жизнь теперь и мы её не выбирали. Она нас выбрала. Понимаешь? Не мы начали эту войну, но нам её заканчивать. Или она нас или мы её.

Витька ничего не ответил. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на горящий город. Лицо у него было мокрое от слёз, но он не стеснялся их. На войне слёзы - не стыдно. Стыдно - предать.

Алексей достал из кармана сложенный вчетверо листок - то самое письмо родителям, которое он написал ещё в феврале, но так и не отправил. Развернул, перечитал. «Мама, папа, я жив. Это главное...» Он усмехнулся. Тогда ему казалось, что он пишет это для них. Теперь он понял: он писал это для себя. Чтобы помнить, ради чего.

Он достал ручку и внизу, под старыми строчками, приписал: «21 марта. Первый обстрел Донецка. Били по жилым кварталам. Есть жертвы. Я цел. Не волнуйтесь».

Сложил письмо, убрал обратно.

Где-то в темноте снова послышалась губная гармошка - теперь уже другая мелодия, тихая, почти неслышная. «Выходила на берег Катюша». Алексей прислушался и вдруг понял: тот, кто играл, тоже делал это для себя. Чтобы не сойти с ума. Чтобы помнить, что есть другая жизнь. Без войны. Без смерти. Без страха.

И эта мелодия была, как обещание., как молитва., как надежда.

Ночь продолжалась и никто уже не спал.

Часть 12. Семейный ужин

Донецк, 25 марта 2014 года. Вечер.

Андрей и Анна приехали в Донецк на стареньком «жигуленке», который Андрей выменял у соседа ещё осенью, как чувствовал, что пригодится. Дорога была долгой и нервной. Выехали затемно, в пятом часу утра, и весь день пробирались через блокпосты, проверки документов, очереди на границе. Формально границы ещё не было, но она уже чувствовалась - в колючей проволоке, наспех натянутой вдоль трассы, в людях с автоматами, которые проверяли каждый автомобиль, в напряжённых, испуганных лицах водителей. Восемь часов тряски по разбитому асфальту, мимо полей, ещё голых и чёрных после зимы, мимо сёл с заколоченными ставнями, мимо военных колонн, которые то обгоняли их, то шли навстречу.

Анна всю дорогу молчала. Она сидела, прижав к груди сумку с гостинцами - домашним хлебом, салом, банкой огурцов, бутылкой кагора, и смотрела в окно. Андрей тоже молчал. Он знал: когда Анна так молчит, её лучше не трогать. Она переваривает. Она справляется. За тридцать лет он научился это чувствовать.

Алексей встретил их у въезда в город, на том самом блокпосту, где дежурил третьи сутки. Он стоял на обочине - в камуфляже, с автоматом за спиной, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, каких раньше не было. Анна, увидев сына, выскочила из машины, не дожидаясь полной остановки, и бросилась к нему, не обращая внимания ни на грязь под ногами, ни на удивлённые взгляды ополченцев.

- Алёша! Алёшенька! Сынок!

- Мама, тихо, тихо, он обнял её, прижал к себе, и на секунду его лицо, обычно такое сдержанное, по-мужски замкнутое, дрогнуло. - Ну всё, всё. Живой я. Всё хорошо.

- Дай хоть посмотрю на тебя, Анна отстранилась, ощупала его плечи, грудь, руки - тот машинальный материнский жест, которым женщины испокон веков проверяют, цел ли ребёнок. - Похудел. Осунулся. Ты ешь вообще?

- Ем, мам. Когда успеваю.

Андрей подошёл, и они с сыном обменялись рукопожатием - крепким, мужским, без лишних слов, но в глазах Андрея стояли слёзы. Он не стеснялся их - здесь, перед сыном, можно.

- Здорово, сынок.

- Здорово, батя.

Больше они ничего не сказали. Да и что тут скажешь?

Они поехали в квартиру Алексея - маленькую «двушку» на окраине, которую он получил от шахты пять лет назад. Квартира была холостяцкая, запущенная: немытая посуда в раковине, пыль на подоконниках, сиротливо висящая на спинке стула портупея. Анна, едва войдя, принялась наводить порядок - по привычке, по материнскому инстинкту, который не отключается ни на минуту. Алексей пытался протестовать, но она только отмахнулась: «Сиди. Ты устал. Я сама».

Через час квартира преобразилась. На плите варилась картошка, на столе появилась скатерть, которую Анна предусмотрительно захватила из дома. Андрей с Алексеем сидели на кухне при свете лампы - электричество в этом районе давали с перебоями.

- Ну, рассказывай, сказал Андрей, сворачивая самокрутку.

- Что рассказывать? - Алексей пожал плечами. - Сами всё знаете. Воюем. Пока держимся, но будет хуже. Украинская армия подтягивает силы. У них и авиация, и тяжёлая артиллерия, и танки. У нас - только стрелковое оружие и миномёты, которые мы сами в подвалах собираем, но люди держатся. Шахтёры - народ крепкий. Под землёй вообще многое понимаешь.

- Например?

- Например, что темнота это не страшно. Страшно - когда не знаешь, есть ли выход.

Андрей кивнул. Он понимал. Сам был таким же - тридцать лет назад, когда служил на флоте и верил, что защищает Родину.

- Ты надолго здесь?

- Пока не знаю. Пока Донбасс не решит свою судьбу. Будет референдум - проголосуем. А пока - воевать.

Анна, накрывавшая на стол, замерла с тарелкой в руках.

- Алёша, а ты не думал... не думал уехать? Ну, хотя бы на время? Пока всё утихнет?

- Куда, мам? В Крым? К вам? А если завтра сюда войдут - кто их встретит? Бабушки с цветами? Нет уж. Если я уеду - кто здесь останется?

- Такие же, как ты, тихо сказала Анна. - Молодые мальчики. Которым ещё жить и жить.

- Вот именно, Алексей взял её за руку. - Поэтому я и не уеду. Понимаешь? Не могу.

Анна вздохнула. Она понимала. Хотя ей, матери, это понимание давалось с кровью.

Она накрыла на стол из того, что привезли с собой, и из того, что нашлось в холостяцком холодильнике. Получилось почти по-домашнему: варёная картошка с укропом, домашний хлеб, сало, нарезанное толстыми ломтями, огурцы, яйца, бутылка кагора. Они сели ужинать.

Первый тост поднял Андрей.

- За встречу. За то, что мы вместе. Хотя бы втроём.

Выпили молча. Закусили. Потом Анна сказала:

- Помните, как мы ездили в Ялту? Алёше тогда лет десять было, Кате - семь. Мы сняли комнату у моря, и весь отпуск шёл дождь, но мы всё равно были счастливы.

- Помню, Алексей улыбнулся. - Катя тогда всё время ныла, что холодно. А я ловил крабов на пирсе.

- А папа читал вам по вечерам «Остров сокровищ», добавила Анна.

и мама пекла блины на общей кухне, подхватил Андрей. - А хозяйка ворчала, что мы занимаем плиту.

Они засмеялись. На минуту стало легко, как в прежние времена, но эта минута прошла быстро.

-, как Катя? - спросил Алексей. - Вы с ней говорили?

Анна покачала головой.

- Пыталась. Она трубку не берёт. Только сообщения иногда присылает. Короткие. «Я жива. Всё нормально. Не волнуйтесь».

это уже много, сказал Алексей. - Значит, думает о вас. Значит, любит.

- Я ей письмо написал, добавил он после паузы. - Ещё в феврале. Не отправил - связи нет, но храню. Если что - передайте.

- Какое письмо?

- Обычное, он пожал плечами, что я её люблю. Что она моя сестра. Что я её жду. Что мы - семья и что никакая политика этого не изменит.

Анна всхлипнула, прижала салфетку к глазам. Андрей сидел молча, глядя в стол. У него в горле стоял ком, но он не позволял себе плакать. Не здесь. Не сейчас.

- Ты мой хороший, прошептала Анна, обнимая сына. - Ты мой мальчик., как я хочу, чтобы всё это кончилось.

- Кончится, сказал Андрей, поднимая второй тост. - Всё когда-нибудь кончается. А семья - остаётся.

Они просидели до полуночи. Говорили о прошлом - старательно обходя настоящее. Вспоминали смешные истории: как Алёша в детстве разбил банку с вареньем и пытался склеить её обратно; как Катя потерялась на пляже и нашлась в очереди за мороженым; как Андрей учил сына плавать, а тот боялся воды и цеплялся за отца мёртвой хваткой. Они смеялись, и этот смех был хрупким, как стекло, но он был настоящим.

А утром они уехали. На прощание Алексей обнял мать - долго, крепко, словно пытаясь передать ей все слова, которые не успел сказать. Пожал руку отцу.

- Берегите себя, сказал он и Катю берегите. Она ещё вернётся. Я знаю.

- Ты тоже береги себя, Анна перекрестила его - широким, истовым крестом, как крестила когда-то в детстве перед школой. - Пожалуйста. Я тебя умоляю.

- Хорошо, мам. Обещаю.

Машина скрылась за поворотом. Алексей постоял, глядя ей вслед, пока «жигулёнок» не превратился в точку на серой ленте шоссе. Потом вытер глаза рукавом, поправил автомат за спиной и пошёл обратно на блокпост.

Война продолжалась.

Но где-то в нагрудном кармане у него лежало письмо к сестре и где-то в Киеве Катя, сама того не зная, ждала этого письма. Потому что мосты между берегами не горят. Они просто иногда скрываются в тумане, но они есть. Всегда.

Часть 13. Возвращение домой

Поздний вечер 25 марта 2014 года. Дорога Донецк - Севастополь.

«Жигулёнок» катил по ночной трассе, рассекая фарами густой мартовский туман. Андрей сидел за рулём, Анна - рядом, закутавшись в старый плед, который она захватила из дома. В зеркале заднего вида ещё можно было различить далёкое зарево над Донецком - там продолжалась артиллерийская дуэль, вспышки орудийных залпов на мгновение озаряли горизонт, и земля глухо вздрагивала даже здесь, в десятках километров от города, но сама трасса была пустынна. Только ветер свистел в щелях старого кузова да шуршали шины по мокрому асфальту.

Анна молчала. Она смотрела на тёмную степь за окном - бескрайнюю, уходящую во тьму, едва различимую в слабом свете луны и думала о сыне. О том, как он осунулся за эти недели., как повзрослел - не на годы, а словно на целую жизнь., как спокойно говорил о войне - слишком спокойно для человека, который ещё месяц назад был гражданским шахтёром, думал об отпуске и планах на лето. О том, что он перекрестил её на прощание - он, Алёша, который с детства не любил ходить в церковь, отмахивался от бабушкиных икон, смеялся над «поповскими сказками».

«Берегите себя и Катю берегите. Она ещё вернётся».

Эти слова звучали у неё в голове, как молитва., как заклинание., как обещание, которое нельзя нарушить.

- Ты как? - спросил Андрей, не отрывая глаз от дороги. Он вглядывался в туман, и руки его спокойно лежали на руле - привычка, выработанная десятилетиями службы. На флоте учат не дёргаться.

- Не знаю, честно ответила Анна. - С одной стороны - увидела сына. Живого. Обняла. Посидела с ним за одним столом. Это счастье. Огромное. Такое, что сердце разрывается. А с другой... он на войне, Андрей. На настоящей войне. С автоматом. В окопе. Под обстрелами и я ничего не могу сделать. Только молиться. Я даже не знаю, увижу ли его снова.

- Увидишь, твёрдо сказал Андрей. - Обязательно увидишь.

- Откуда ты знаешь?

- Знаю. Материнская молитва, она сильная. Со дна моря достаёт. Я это по себе знаю. Моя мать за меня молилась, когда я на глубину уходил. Каждый раз, каждый поход. Я потом узнал: она в церковь ходила, свечки ставила. Хотя сама была неверующая. Говорила: «На всякий случай. Вдруг поможет» и ведь помогало. Тридцать лет под водой и ни одной серьёзной аварии.

- Ты в Бога веришь? - спросила Анна.

Андрей помолчал. Потом сказал:

- Не знаю. В церковь не хожу, постов не соблюдаю, молитв не знаю, но когда стоишь на мостике подводной лодки на глубине в триста метров, а над тобой толща воды, и ты понимаешь, что в любой момент всё может кончиться... там поневоле начинаешь верить. Не в Бога, может быть. А в то, что есть что-то большее. Что-то, что держит этот мир. Что-то, что не даёт ему рассыпаться и материнская молитва это часть этого чего-то.

- Я буду молиться, тихо сказала Анна. - Каждый день. За Алёшу. За Катю. За тебя. За всех.

Навстречу проехала колонна грузовиков с российскими номерами. Андрей прижался к обочине, пропуская их. Солдаты в кузове, завидев гражданскую машину, приветственно махнули руками - кто-то даже улыбнулся. «Свои, подумал Андрей. - Уже свои. Уже не чужие. Уже Россия».