МОСТ

- Я ничего не решал! - огрызнулся Гнатюк. - Я просто говорю то, что думает каждый настоящий украинец.

- А русские, значит, ненастоящие? - Виктор Сергеевич встал. - Я русский. Моя семья живёт в Симферополе три поколения. Я что, по-вашему, здесь чужой?

Спор разгорался, и Анна чувствовала, как внутри всё сжимается. Она смотрела на лица коллег - людей, с которыми проработала бок о бок много лет и видела, как они меняются на глазах. Вот Олег Степанович, с которым она когда-то вместе писала учебник, обсуждала научные статьи, ходила на концерты. Теперь он смотрит на неё, как на врага. Вот Лариса Петровна, которая пытается сохранить нейтралитет, но и ей это даётся всё труднее. Вот Виктор Сергеевич - ещё вчера тихий, незаметный, а сегодня - взвинченный, готовый драться за свою идентичность.

- Коллеги! - Лариса Петровна снова повысила голос. - Я предлагаю прекратить этот балаган. У каждого из нас есть своя позиция, и мы имеем на неё право, но мы - кафедра. Мы должны продолжать работать. Учить студентов. Давать им знания, а не лозунги.

- А если завтра сюда придёт российская армия? - спросил Гнатюк, что мы будем делать? Читать лекции под дулами автоматов?

- Если сюда придёт российская армия, медленно сказала Анна, я всё равно буду читать лекции. Потому что литература не принадлежит ни Украине, ни России. Она принадлежит людям и Шевченко, и Пушкин, и Леся Украинка, и Достоевский - они все наши и мы должны их беречь. А не рвать на части.

В преподавательской стало тихо. Гнатюк смотрел на Анну с таким выражением, словно она его предала. Лариса Петровна сняла очки и устало потёрла переносицу.

- Анна Игоревна, сказала она наконец, я понимаю, что вы хотите сказать, но время сейчас такое... что компромиссы почти невозможны. Каждый должен будет выбрать.

- Я уже выбрала, ответила Анна. - Я выбрала остаться здесь. Со своими студентами. Со своими книгами. Со своей семьёй. Это мой выбор и я его не изменю.

Гнатюк резко встал.

- Что ж, сказал он. - Тогда мне здесь больше нечего делать. Я подаю заявление об уходе. Не могу работать в учреждении, которое... которое мирится с оккупацией.

Он вышел, хлопнув дверью. За ним, после короткого колебания, поднялись ещё двое преподавателей. Остальные сидели молча, глядя в стол.

Лариса Петровна вздохнула.

- Ну вот, сказала она. - Кафедра расколота., как и вся страна.

это не мы её раскололи, тихо сказал Виктор Сергеевич. - Её раскололи те, кто на Майдане.

- Не важно кто, ответила Лариса Петровна. - Важно, что теперь мы все - по разные стороны и неизвестно, сможем ли когда-нибудь снова быть вместе.

Анна ничего не сказала. Она смотрела на пустые стулья, где ещё десять минут назад сидели её коллеги, и думала о том, что точно так же - с хлопаньем дверьми, с резкими словами, с молчаливым уходом - распадаются сейчас сотни, тысячи семей по всему Крыму, по всей Украине и её собственная семья - в том числе.

После заседания она вышла в коридор. Плакаты всё ещё висели друг напротив друга. Российский и украинский. Два флага, два мира, две правды.

Она прошла между ними и вышла на улицу. Ветер дул с моря, холодный и резкий. Она подняла воротник и пошла к автобусной остановке. Нужно было домой. В Севастополь. К мужу. К тишине, где можно хотя бы на время забыть о том, что мир рушится.

Но она знала: забыть не получится. Потому что мир рушится и там, дома. Просто там он рушится в другую сторону.

Часть 4. Донецк. Сцена у военкомата

Донецк, 22 февраля 2014 года. У здания областного военкомата на улице Артёма с раннего утра собиралась толпа. Сначала - человек пятьдесят. Потом - сто, двести, триста. Люди стояли плотной стеной, и воздух звенел от напряжения.

Алексей Бондаренко пришёл сюда вместе с группой ополченцев. Их отряд, сформированный всего три дня назад, ещё не имел ни чёткой структуры, ни единой формы. Кто в камуфляже, кто в гражданском. У кого-то - автомат, у кого-то - охотничье ружьё, а кто-то и вовсе без оружия, но объединяло их одно: все они решили, что Донбасс не будет подчиняться Киеву. Что хватит. Что пора.

- Смотри, негромко сказал Алексей стоявшему рядом мужчине лет пятидесяти с позывным «Дед». Это был тот самый седой афганец, который командовал формированием отрядов. Настоящего имени его Алексей пока не знал - здесь вообще мало кто называл настоящие имена. Война ещё не началась, но конспирация уже вошла в привычку.

- Вижу, ответил Дед. это военкомовские и менты. Будут уговаривать не бузить. Ты слушай, но не очень.

У крыльца военкомата стояли несколько человек в форме - представители киевских властей. Один из них, высокий полковник с усталым лицом, держал в руках мегафон.

- Товарищи! - его голос, усиленный динамиком, разносился над площадью. - Я призываю вас сохранять спокойствие! Никакого референдума не будет! Донецк это Украина, и он останется Украиной! Не поддавайтесь на провокации!

Толпа загудела. Кто-то свистнул. Кто-то крикнул: «Долой!» Кто-то затянул: «Вставай, страна огромная!», но его тут же одёрнули: «Рано. Успеем».

- Я понимаю ваши чувства! - продолжал полковник, но мы должны сохранить целостность страны! Мы должны...

Договорить ему не дали. Из толпы вышел мужчина в рабочей спецовке - видимо, шахтёр, как и большинство здесь. Он подошёл к крыльцу, встал перед полковником и сказал громко, так, что слышали все:

- А страна нас сохранила? Когда зарплаты не платили по полгода - страна нас сохранила? Когда шахты закрывали - страна нас сохранила? Когда русский язык запрещали - страна нас сохранила? Нет? Тогда чего ты от нас хочешь?

Толпа взревела. Полковник попытался что-то ответить, но его уже не слушали. К крыльцу двинулись люди - не агрессивно, но решительно. Военкомовские переглянулись. Один из них потянулся к кобуре, но Дед, стоявший в первом ряду, покачал головой:

- Не надо, сынок. Не дури. Нас больше.

И это была правда. Толпа росла с каждой минутой. Подходили новые люди - шахтёры после смены, студенты, пенсионеры, женщины с детьми. У многих в руках были российские флаги, флаги ДНР, георгиевские ленточки и лица - не злые, не агрессивные, а какие-то торжественные. Словно люди пришли на праздник. Только праздник этот был с привкусом тревоги.

Алексей стоял в толпе и чувствовал, как внутри него что-то меняется. Ещё неделю назад он был просто шахтёром. Работа, дом, редкие звонки родителям. Обычная жизнь. А теперь он - часть чего-то огромного и страшного. Часть истории.

Он вспомнил разговор с отцом. «Если начнётся - ты знаешь, на чьей стороне правда». Да, знаю. Вот она, эта правда. Стоит перед ним в рабочей спецовке и говорит полковнику: «Ты нас не сохранил».

- Лёха! - кто-то тронул его за плечо.

Он обернулся. Витька, молодой парень из его бригады. Тот самый, что пришёл на шахту после ПТУ.

- Ты тоже здесь? - удивился Алексей.

- А где мне быть? - Витька улыбнулся, но глаза у него были серьёзные, взрослые. - У меня бабка в Горловке живёт. Она говорит: «Внучек, не отдавай меня бандеровцам». А я что, могу не послушать?

- Не можешь, согласился Алексей.

Они стояли плечом к плечу - шахтёр с двенадцатилетним стажем и вчерашний школьник. Между ними - пропасть в возрасте и опыте, но сейчас это не имело значения. Сейчас они были просто двое мужчин, которые решили защищать свой дом.

Тем временем к военкомату подъехал автобус. Из него вышли люди - человек двадцать, в основном молодые, с жёлто-голубыми повязками на рукавах. «Правый сектор», прошелестело в толпе.

На площади мгновенно стало тихо. Та тишина, которая бывает перед дракой - звонкая, напряжённая, как натянутая струна.

- А ну, расходитесь! - крикнул один из приехавших, старший. - Сейчас милиция будет! Всех запишем!

- Кого ты пугаешь, петушок? - раздался чей-то голос. - Здесь тебе не Киев.

Толпа загудела, задвигалась. Алексей почувствовал, как внутри поднимается волна - не страх, а что-то другое. Азарт? Злость? Он сам не мог определить, но он знал: если сейчас начнётся - он не отступит.

И тут произошло то, чего никто не ожидал. Полковник, стоявший на крыльце, вдруг снял фуражку и сказал - без мегафона, просто громко, так, что услышали ближайшие ряды:

- Мужики. Я двадцать пять лет в армии. Я присягал Украине, но я не буду стрелять в своих. У меня жена русская. У меня сын в Донецке живёт. Я... я не могу. Делайте что хотите. Я умываю руки.

Он повернулся и ушёл в здание военкомата. За ним, после короткого замешательства, последовали и остальные офицеры.

Толпа взревела. На этот раз - радостно. Кто-то закричал «Ура!», кто-то запел гимн. А Витька повернулся к Алексею и сказал:

- Вот видишь. Даже они понимают.

Алексей кивнул, но на душе у него было тревожно. Он смотрел на уходящих офицеров и думал: «Сегодня они ушли. А завтра? Что будет завтра? Пришлют других? Тех, кто будет стрелять?»

Он не знал ответа, но он знал, что завтра снова встанет в этот строй. Потому что отступать некуда. Позади - Донбасс. Позади - дом.

Часть 5. Переяславская параллель

(Из лекции профессора кафедры истории Таврического национального университета Виктора Степановича Горового, 22 февраля 2014 года. Восстановлено по аудиозаписи и студенческим конспектам.)

...Итак, коллеги, прежде чем мы продолжим разговор о текущих событиях, позвольте мне вернуться на триста шестьдесят лет назад. В январе 1654 года в городе Переяславе произошло событие, которое определило судьбу Восточной Европы на столетия вперёд. Переяславская Рада. Воссоединение Украины с Россией.

Прошу заметить: я говорю: «Украины», а не «Малороссии», хотя исторически употреблялись оба термина, но суть не в названии. Суть - в выборе.

Что предшествовало этому выбору? Восстание Богдана Хмельницкого против Речи Посполитой. Война, которая длилась шесть лет и унесла десятки тысяч жизней. Погромы, резня, разруха. Православное население Малой Руси, как её тогда называли, подвергалось жесточайшему национальному и религиозному гнёту. Польская шляхта не признавала русских равными себе. Православная церковь была загнана в подполье. Язык и культура подавлялись.

И вот, в разгар этой войны, перед Хмельницкой и казацкой старшиной встал вопрос: с кем быть? Вариантов было несколько. Можно было попытаться договориться с поляками, но они требовали полной капитуляции. Можно было искать покровительства у турецкого султана, но это означало бы разрыв с христианским миром. Можно было ориентироваться на Швецию, но та была далеко и не слишком заинтересована и наконец, можно было обратиться к Москве - к единоверному русскому царю.

Выбор был сделан в пользу Москвы и вот тут важно понять мотивы.

Часто говорят: Хмельницкий «продался Москве». Или: казаки «предали независимую Украину», но позвольте спросить: о какой независимости речь? О независимости от кого? От Речи Посполитой, которая угнетала православных? Так эта независимость была достигнута именно благодаря союзу с Москвой.

На Переяславской Раде казаки присягнули царю Алексею Михайловичу, но это была не клятва рабов. Это был договор. Казачество сохраняло свои вольности, своё самоуправление, своё войско. Украина входила в состав России на правах автономии. Это был компромисс - сложный, противоречивый, но в тех исторических условиях, возможно, единственно возможный.

Кстати, интересный факт. Мало кто знает, что на Раде были и противники союза с Москвой. Например, один из ближайших соратников Хмельницкого, полковник Иван Богун, отказался присягать русскому царю. Он считал, что Украина должна быть полностью независимой. Его позиция понятна и по-своему благородна, но история пошла другим путём и мы должны понимать, почему.

Потому что народ в массе своей хотел быть с Россией. Потому что Россия была «своей» - по вере, по языку, по крови. Потому что альтернативой была либо полонизация и окатоличивание, либо турецкое иго. Выбор в пользу Москвы был выбором в пользу выживания. В пользу сохранения идентичности.

Теперь давайте перенесёмся в день сегодняшний.

В Киеве говорят: «Украина это Европа». Красивый лозунг, но давайте спросим себя честно: какой ценой? Ценой отказа от собственной истории? Ценой разрыва с Россией - страной, с которой Украина связана тремя веками общей судьбы? Ценой запрета русского языка, на котором говорит половина населения? Ценой маршей с портретами Бандеры, чьи сторонники воевали на стороне Гитлера?

Вы знаете, я историк. Я привык работать с фактами и факты говорят о том, что всякий раз, когда Украина делала выбор в пользу Запада против России, это заканчивалось для неё катастрофой. Мазепа, Петлюра, теперь вот Майдан... Простите, коллеги, я не могу быть объективным в этом вопросе. Потому что на кону - судьба моего народа.

Крымчане сделали свой выбор. Свой выбор делают сейчас в Донецке и Луганске. Это не «сепаратизм». Это - возвращение к корням. Возвращение к Переяславу. К тому выбору, который когда-то сделал Богдан Хмельницкий. «Волим под царя московского, православного». Волим быть с Россией.

Я знаю, что многие из вас не согласны. Я знаю, что после этой лекции кто-то, возможно, покинет аудиторию и больше не вернётся. Что ж. История это не церковь, где все молятся одному богу. История это поле спора, но спор должен быть честным. Без замалчиваний. Без передёргиваний. Без пропаганды.

Поэтому я говорю вам то, что думаю. А вы думайте сами. Это ваше право и ваша ответственность.

Лекция окончена. Вопросы?

Примечание автора. После этой лекции профессор Горовой был вызван в ректорат для «беседы». Декан исторического факультета, придерживавшийся проукраинских взглядов, потребовал от него прекратить «политическую агитацию». Горовой отказался. Через три недели, уже после референдума и воссоединения Крыма с Россией, он был назначен заведующим кафедрой истории вместо уволившегося по собственному желанию прежнего заведующего. Студенты, покинувшие аудиторию во время лекции, больше на его занятиях не появлялись. Те, кто остался, запомнили эту лекцию на всю жизнь.

Часть 6. Материнское сердце

Анна сидела на кухне и смотрела на телефон. Прошло уже три дня с тех пор, как Катя прислала то короткое сообщение: «Я жива. Всё нормально. Не волнуйтесь». Три дня Анна перечитывала эти шесть слов и пыталась найти в них скрытый смысл. «Я жива» - значит, могла и не выжить. «Всё нормально» - значит, ничего нормального. «Не волнуйтесь» - значит, волнуйтесь, мама, потому что я не могу сказать тебе правду.

За окном шумел ветер. Андрей ушёл в мастерскую - он теперь проводил там почти всё время, возвращаясь только к ночи. Анна оставалась одна со своими мыслями, и мысли эти были горькими.

Она снова и снова вспоминала последний разговор с дочерью. Тот самый, когда Катя кричала в трубку: «Ты мне не мать, если поддерживаешь это!». Анна тогда не заплакала - сдержалась, но сейчас, сидя в пустой квартире, она позволила слезам течь. Они катились по щекам, капали на стол, и она не вытирала их. Какое это теперь имело значение?

Она думала о том, как всё было раньше. Катя - маленькая, в розовом платье, с бантами, которые вечно сползали набок. Катя - первоклассница, с огромным букетом гладиолусов. Катя - подросток, которая спорила с матерью о музыке и моде, но всегда приходила мириться первой. Куда всё это ушло? В какой момент её дочь стала чужой?

Телефон завибрировал. Анна вздрогнула, схватила трубку. Нет, не Катя. Оксана.

- Алло, голос Анны был хриплым от слёз.

- Аня, это я. - Оксана говорила быстро, взволнованно. - Я не могу долго, у нас тут такое... Ты знаешь, что Катя была на Майдане? В самый разгар?

- Знаю, тихо ответила Анна, она мне сообщение прислала. Короткое.

- Я чуть с ума не сошла, Оксана всхлипнула, она пришла домой вся серая, глаза пустые. Я её спрашиваю: «Где ты была?» А она: «На Институтской». Аня, там же людей убивали! Ты понимаешь? Твоя дочь была там, где стреляли!

- Я понимаю, Анна сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. - Я всё понимаю, но что я могу сделать? Она меня не слушает. Она меня ненавидит.

, она не ненавидит тебя, Оксана помолчала, она запуталась. Ей шестнадцать, Аня. Ей мозги промывают в школе, в телевизоре, везде. Она не виновата.

- А кто виноват? Я?

- Никто не виноват. Время такое. - Оксана вздохнула. - Слушай, я чего звоню. Катя после того дня сама не своя. Ходит, молчит. Я пыталась с ней поговорить - не получается. Может, ты?..

- Что я? - горько усмехнулась Анна. - Позвонить? Чтобы она снова назвала меня предательницей?

- Аня, она твоя дочь. Она тебя любит. Просто сейчас она не может этого показать, но пройдёт время, и она поймёт. Обязательно поймёт.

- Когда? - спросила Анна. - Когда это время наступит? Через год? Через пять лет? Через десять? Сколько мне ждать, Оксана?

Оксана ничего не ответила. Да и что тут можно ответить?

- Ладно, сказала она наконец. - Я побежала. У нас тут комендантский час вводят, надо продукты купить. Ты держись, сестричка. Я тебе позвоню.

и ты держись, ответила Анна.

Разговор прервался. Анна положила телефон на стол и долго смотрела на него. Потом взяла дневник и начала писать.

«22 февраля 2014 года.

Звонила Оксана. Катя была на Майдане, в самом пекле. Она видела смерть. Моя девочка видела, как умирают люди. Я не могу представить, что она сейчас чувствует и не могу ей помочь. Я здесь, она там, и между нами - стена.

Говорят, материнское сердце всё чувствует. Это правда. Моё сердце сейчас разрывается на части. Одна часть - здесь, в Севастополе, с Андреем. Другая - в Донецке, с Алёшей. Третья - в Киеве, с Катей и каждая часть болит по-своему.

Я никогда не думала, что буду жить в такое время. Что мои дети окажутся по разные стороны фронта. Что моя собственная сестра будет смотреть на меня, как на врага. Что всё, во что я верила - мир, дружба, семья, окажется таким хрупким.

Но я живу и я буду жить дальше. Ради них. Ради Андрея. Ради Алёши. Ради Кати. Даже если она меня ненавидит - я всё равно буду её ждать. Материнское сердце не умеет иначе.

Господи, храни моих детей. Всех троих. Пожалуйста».

Она закрыла дневник и долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Потом встала, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела немолодая женщина с красными глазами и усталым лицом, но в этом лице было что-то такое, чего не было раньше. Какая-то новая, незнакомая решимость.

- Ничего, сказала она своему отражению. - Выстоим. Мы же Бондаренко.

И пошла на кухню - варить борщ. Потому что жизнь продолжалась и нужно было кормить мужа.

Часть 7. Пост в соцсетях

Катя сидела на кровати, скрестив ноги, и держала в руках телефон. Экран светился, высвечивая строки, которые она написала десять минут назад и всё никак не решалась опубликовать. Палец завис над кнопкой «отправить».

Она перечитала текст в пятый раз:

«Я родилась в Севастополе. Мои родители живут там до сих пор и я хочу сказать всем: не смейте называть их предателями. Они хорошие люди. Они просто запутались. Они не понимают, что Крым это Украина, но они не враги. Они мои мама и папа и я их люблю. Даже если они ошибаются».

Катя перечитала и поморщилась. Слишком наивно. Слишком по-детски и в то же время - слишком смело. За такой пост её могли затравить в школе. Могли назвать «сепаратисткой» и «защитницей оккупантов». Могли перестать здороваться. Могли... да всё что угодно могли.

Она уже видела, как травили других. На прошлой неделе одноклассника, который сказал, что «не всё так однозначно с Крымом», закидали гневными сообщениями в общем чате. Он пришёл в школу бледный, молчал весь день, а на следующий и вовсе не явился. Потом говорили, что его семья срочно уехала в Россию. Катя не знала, правда ли это, но проверять не хотелось.

А теперь она сама собиралась сделать то же самое. Зачем? Ради чего? Кому от этого станет легче?

Она подумала о маме. Мама, наверное, сейчас сидит на кухне, пьёт свой вечный чай и смотрит в одну точку. Или пишет в дневник. Или плачет. Катя вспомнила её лицо - усталое, с красными пятнами на скулах, каким оно было, когда они виделись в последний раз. Это было на Новый год, больше полутора месяцев назад. Целая вечность.

- Катя, ты чего? - в дверь заглянула Олеся. Она осталась ночевать - после Майдана родители Олеси уехали к родственникам во Львов, а квартиру залили соседи сверху, так что Олеся временно жила у Кати. Оксана не возражала - вдвоём веселее.

- Пост пишу, Катя показала экран.

Олеся пробежала глазами текст. Присвистнула.

- Ничего себе. Ты это серьёзно?

- Серьёзно.

- Тебя же сожрут. Ты понимаешь? Сожрут и не подавятся.

- Понимаю, Катя вздохнула, но я не могу молчать. Понимаешь? Я сижу тут и чувствую себя... предателем. С одной стороны - родители. С другой - Украина. Я люблю Украину, правда люблю, но я не могу ненавидеть своих. Не могу и всё.

Олеся села на край кровати, забрала у Кати телефон, ещё раз перечитала.

- Знаешь, что, сказала она наконец. - Если хочешь - публикуй, но тогда будь готова к последствиям. Тебя вызовут к директору. Одноклассники отвернутся. В соцсетях начнётся травля. Ты готова к этому?

- Не знаю, честно ответила Катя, но если я промолчу - я себя не прощу. Мама там одна, в Крыму. Она думает, что я её ненавижу. А я не ненавижу. Я злюсь, да. Я не согласна, но я люблю её и она должна это знать.

- Тогда публикуй, Олеся вернула телефон. - Только допиши в конце что-нибудь... ну, чтоб смягчить. Что-то про единство Украины там.

Катя кивнула. Дописала:

«Я верю в Украину. Я хочу, чтобы Крым вернулся, но это не значит, что нужно ненавидеть людей, которые там живут. Они наши люди. Наши братья и сёстры. Наши родители. Давайте не терять человечность. Иначе чем мы лучше тех, кого осуждаем?»

Перечитала. Теперь лучше. Теперь это выглядит не, как оправдание «сепаратистов», а, как призыв к примирению. Хотя, если честно, Катя сама не знала, возможно ли это примирение. Возможно ли вообще оставаться человеком, когда вокруг война.

Она нажала «отправить».

Пост улетел в сеть. Несколько секунд ничего не происходило. Потом - первый лайк. От Олеси. Потом - первый комментарий: «Ты что, сепарка???» Потом ещё один: «Предательница. Вали в свой Крым». Потом ещё и ещё.

Катя смотрела на экран, и сердце колотилось где-то в горле. Комментарии множились, как снежный ком. Кто-то писал: «Умница, правильные слова». Кто-то: «Тебя надо в СБУ проверить». Кто-то просто ставил смайлики - злые, насмешливые.

- Ну вот, сказала Олеся, заглядывая ей через плечо. - Началось.

и пусть, Катя выключила телефон и отбросила его в сторону. - Я сказала то, что думала. Если они хотят меня ненавидеть - пусть.

Но внутри у неё всё дрожало. Она знала: завтра в школе будет ад и она не была уверена, что готова пройти через это.

- Знаешь, тихо сказала Олеся, я тебе завидую.

- Чему?

- Ты смелая. Я бы так не смогла.

это не смелость, Катя покачала головой. это отчаяние. Я просто больше не могу врать.

Они сидели в тишине. За окном шумел ночной Киев - уже не такой тревожный, как в дни расстрелов, но всё ещё напряжённый. Где-то далеко выла сирена «скорой». Где-то лаяли собаки. Где-то люди всё ещё стояли на Майдане, жгли костры и пели гимн.

Катя думала о том, прочитает ли мама этот пост. У мамы не было аккаунта в этой соцсети, но кто-нибудь мог показать. Или скопировать и прислать и тогда мама узнает, что дочь не считает её врагом. Это было важно. Ради этого стоило вытерпеть всё.

Она взяла телефон, включила. Уведомлений было уже больше полусотни, но среди них она заметила одно - личное сообщение. От одноклассника, с которым они почти не общались. Дима, кажется. Или Денис.

«Катя, я прочитал твой пост. У меня тоже родственники в Керчи и я тоже не знаю, как к этому относиться. Спасибо, что написала. Я думал, я один такой».

Катя улыбнулась. Значит, не зря. Значит, она не одна.

Она ответила коротко: «Мы не одни. Держись».

И впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на облегчение.

Часть 8. Вежливые люди

Севастополь, 23 февраля 2014 года. Раннее утро.

Андрей Петрович Бондаренко не спал уже вторые сутки. Он стоял у входа в Севастопольский морской порт, засунув руки в карманы старого флотского бушлата, и смотрел, как из серого предрассветного тумана, наползающего с моря, вырастают силуэты военных грузовиков. Они двигались медленно, почти бесшумно, с погашенными фарами. Только ритмичный, утробный гул дизелей нарушал тишину спящего города - звук, который Андрей узнал бы из тысячи. Так гудели двигатели больших десантных кораблей, когда они подходили к причалу.

Колонна остановилась у КПП. Из головной машины вышел человек в камуфляже без знаков различия. Ни шевронов, ни эмблем, ни фамилии на клапане. Только на рукаве - белая повязка, точно такая же, какие носили севастопольские дружинники. Человек был не молод - лет тридцать пять, может, чуть больше, но двигался он с той особой, тренированной пластикой, которая выдаёт профессионального военного сразу и безошибочно. Андрей, сам тридцать лет отслуживший на флоте, распознал эту выправку мгновенно. Так ходят люди, которые привыкли к оружию, к дисциплине, к тому, что каждый их шаг может иметь последствия.