МОСТ

Он вспомнил деда Захара, бондаря. Тот говорил: «Держава, как бочка. Клёпки должны быть плотно пригнаны. Если одна выпадет - вся бочка рассохнется». Дед знал толк в ремёслах и в жизни, но даже он не мог предвидеть, что держава рассыплется так стремительно и так кроваво.

Андрей докурил, бросил окурок в жестяную банку. Посмотрел на часы - начало первого. Завтра нужно быть в мастерской, доделывать заказ. Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Бочка не соберёт себя сама.

Он вернулся в спальню. Анна спала или делала вид, что спит. Он лёг рядом, закрыл глаза и перед тем, как провалиться в сон, произнёс про себя, как молитву: «Ничего. Выстоим. Бондаренко всегда выстаивали».

Симферополь. Спальный район.

Анна не спала. Она сидела на кухне в старом халате, при свете настольной лампы, и держала на коленях дневник. Тот самый, в кожаном переплёте, подаренный Андреем на пятнадцатую годовщину свадьбы.

Она перечитала последнюю запись - ту, что сделала вчера. «Господи, сделай так, чтобы всё это кончилось миром...», прошло чуть больше суток, а мир стал ещё более хрупким. Катя не звонила. Алёша ушёл в ополчение. Муж весь день провёл на митинге, а вечером молчал, глядя в одну точку.

Анна открыла чистую страницу и начала писать.

«23 февраля 2014 года. Ночь.

Сегодня был митинг. Андрей пришёл счастливый и опустошённый одновременно. Он сказал: «Возвращаемся». Я обняла его и заплакала. Сама не знаю почему. Наверное, от облегчения. Наверное, от страха. Мы так долго этого ждали, что теперь, когда это случилось, страшно поверить до конца.

Я думаю о Кате. Моя девочка в Киеве, среди чужих людей, среди чужих идей. Я пыталась до неё достучаться - не получилось. Может быть, я не те слова говорила? Может быть, надо было не спорить, а просто слушать?

Я филолог. Я знаю, как работают слова, но когда дело касается собственной дочери - все мои знания бессильны. Любовь сильнее филологии и страх сильнее любви.

Алёша в Донецке. Позвонил, сказал: «Я в ополчении, так надо». У меня сердце оборвалось, но я ничего не сказала. Что я могу сказать? Он взрослый мужчина. Его выбор. Его война.

Господи, какое страшное слово - «война». Я не хотела, чтобы оно вошло в мою жизнь, но оно уже здесь. Оно стоит на пороге, как незваный гость, которого не выгонишь.

Я буду молиться. Хотя не очень умею и буду учить. Завтра снова на лекцию. Завтра снова смотреть в глаза студентам и говорить о литературе. Хотя всё, о чём я могу думать, это мои дети. Мои бедные, запутавшиеся, разбросанные по разным городам дети.

Пусть с ними всё будет хорошо. Пожалуйста. Больше мне ничего не надо».

Она закрыла дневник. Выключила лампу. Прошла в спальню, легла рядом с Андреем. Он дышал ровно, спокойно. Она позавидовала этому спокойствию и удивилась ему., как он может спать, когда мир рушится? А потом поняла: он не спит. Он просто лежит с закрытыми глазами, как она и думает о том же.

Она взяла его за руку. Он сжал её пальцы в ответ. Ни слова не было сказано, но всё было понятно.

Донецк. Больница имени Калинина.

Алексей сидел на подоконнике в больничном коридоре и смотрел, как за окном падает снег. Мокрый, февральский, он таял, едва коснувшись асфальта. Город спал, но сон этот был тревожным - то и дело где-то далеко гремело, не то гром, не то выстрелы. Война ещё не началась по-настоящему, но её дыхание уже чувствовалось.

Рядом, на больничной койке, спала Лена. Девушка с позывным «Ласточка». Он познакомился с ней сегодня утром, она пришла в ополчение в числе первых. Медик. Тоненькая, светловолосая, с упрямым подбородком и спокойными серыми глазами. Когда началась стрельба у здания СБУ, она не спряталась, а пошла перевязывать раненого. Алексей тогда подумал: «Смелая». А потом: «Красивая» и тут же одёрнул себя: не время. Война на пороге, а он о девушках думает.

Но сейчас, глядя на неё спящую, он думал именно о ней. О том, что у неё тоже есть родители, которые, наверное, сходят с ума от беспокойства. О том, что она тоже чья-то дочь, чья-то сестра. О том, что на этой войне нет чужих людей. Все свои. Все - одна большая, разорванная на части семья.

Его телефон завибрировал. Сообщение от отца: «Я знал. Держись, сынок. Мы с тобой».

Алексей перечитал эти слова трижды. Потом набрал ответ: «Спасибо, батя. Береги маму».

И отключил телефон. Завтра будет новый день. Завтра - формирование отрядов, распределение оружия, инструктаж. Завтра начнётся настоящая война. А пока - тишина. Пока - снег за окном. Пока - девушка, которая спит, доверчиво подложив ладонь под щёку.

«Надо жить», сказал себе Алексей и повторил, как заклинание: «Надо жить. Надо выстоять. Надо вернуться».

Киев. Оболонь.

Катя лежала в постели без сна. За окном шумел ночной Киев - где-то далеко ещё слышны были отголоски митингов, песни, крики. Майдан не спал. Майдан жил своей отдельной, лихорадочной жизнью.

Она смотрела в потолок и думала. Думала о том, что сегодня видела по телевизору. Площадь Нахимова, толпы людей, российские флаги и среди них - может быть, её отец. Может быть, он стоял там и кричал «Россия!» вместе со всеми. Может быть, плакал от счастья.

Она пыталась представить его лицо в этот момент и не могла. Перед глазами вставал другой отец - тот, что качал её на качелях в севастопольском парке. Тот, что учил её плавать, придерживая под живот. Тот, что читал ей на ночь «Остров сокровищ», меняя голоса., как этот человек мог стать врагом?

И мама. Мама, которая всю жизнь преподавала украинскую литературу. Которая читала ей перед сном Шевченко и Лесю Украинку. Которая говорила: «Язык это душа народа, Катюша. Береги его»., как она могла стать предательницей?

Что-то не сходилось. Что-то в этой картине мира, которую рисовали телевизор и школа, было неправильно, но Катя не могла понять, что именно. Не хватало опыта, знаний, мудрости. Была только интуиция - смутное, неоформленное чувство, что правда сложнее, чем лозунги.

Она взяла телефон, открыла фотографию. Семейное фото: Севастополь, набережная, лето 2013 года. Папа в белой рубашке, мама в летнем платье, Алёша - весёлый, в шахтёрской каске (дурачился), и она сама - с мороженым в руке, смеётся. Все счастливы. Все вместе.

Она помнила этот день. Они гуляли, ели чебуреки, катались на катере. Папа рассказывал про подвиг брига «Меркурий». Мама читала стихи. Алёша дурачился. Всё было просто и правильно.

Куда всё это ушло? В какую трещину провалилось?

Катя прижала телефон к груди и закрыла глаза. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, сможет ли когда-нибудь снова обнять родителей. Она не знала, придётся ли ей выбирать между семьёй и страной.

Но она знала одно: она их любит. Несмотря ни на что. Несмотря на Крым, на референдум, на флаги и лозунги. Они - её семья. А семья это навсегда.

«Надо помнить, прошептала она в темноту. - Помнить, кто мы есть. Даже если мы больше не вместе».

И с этой мыслью она уснула.

Четыре окна.

Четыре окна погасли почти одновременно. Над Севастополем, над Симферополем, над Донецком, над Киевом - над всей этой расколотой, израненной, но всё ещё живой землёй - стояла ночь.

Где-то в порту перекликались вахтенные. Где-то в степи выл ветер. Где-то на Майдане били барабаны. Где-то в больничной палате тихо дышала спящая девушка.

И четыре человека, сами того не зная, думали об одном и том же. О доме. О любви. О том, что завтра будет новый день, и в нём нужно будет жить. Дышать. Бороться. Надеяться.

Потому что любовь не делится на «наших» и «ваших». Она либо есть, либо её нет. У Бондаренко она была.

Завтра наступит новый день и новая глава. А пока - спи, семья Бондаренко. Спи, Севастополь. Спи, Донбасс. Спи, Киев.

Вам понадобятся силы.

Потому что весна 2014 года только начинается.

И она будет долгой. Очень долгой.

Глава 2. Камни Майдана

Часть 1. Киев. Институтская

Улица Институтская утром 20 февраля 2014 года не была похожа на улицу. Она была похожа на рану - дымящуюся, кровоточащую, незаживающую. Брусчатка разворочена, деревья обломаны, остовы сгоревших автобусов чернели на фоне серого неба. Пахло гарью, сыростью и чем-то сладковато-тошнотворным - запахом, который Катя никогда раньше не чувствовала и который, как она позже узнает, называется запахом смерти.

Она стояла на углу Крещатика и Институтской, прижимая к груди блокнот, и не могла сделать ни шагу. Вокруг неё двигались люди: бежали, падали, кричали, стреляли. Над головой с визгом пролетали пули. Где-то впереди, за баррикадами из мешков с песком и автомобильных покрышек, гремели взрывы. Небо было чёрным от дыма горящих шин.

- Катя! Катя, сюда! - кто-то дёрнул её за рукав.

Она обернулась. Олеся. Лицо белое, как мел, глаза расширены от ужаса.

- Ты зачем сюда пришла?! - кричала Олеся, перекрикивая грохот. - Там же стреляют! Там людей убивают!

- Я... я не знаю... - Катя сама не понимала, как здесь оказалась.

Утром она собиралась в гимназию. Потом позвонила Оксана и сказала: «Сиди дома, на Майдане бойня». А потом по телевизору показали первые кадры и Катя, сама не своя, накинула куртку и побежала в центр. Не из героизма. Не из любопытства. Из какого-то странного, необъяснимого чувства, что она должна это видеть. Своими глазами. Чтобы потом, когда всё кончится, знать правду.

Но правда оказалась страшнее любых телерепортажей.

- Ложись! - крикнул кто-то, и толпа рухнула на асфальт. Катя упала вместе со всеми, больно ударившись коленом о брусчатку. Над головой просвистели пули - одна, вторая, третья. Кто-то рядом застонал. Катя повернула голову и увидела мужчину, который лежал в двух метрах от неё. Из-под него растекалась тёмная лужа. Он хрипел, пытался вдохнуть и не мог.

- Помогите... - прошептал он. - Помо...

И замолчал.

Катя смотрела на него и не могла отвести взгляд. Она впервые в жизни видела, как умирает человек. Не в кино, не в новостях - вот так, на расстоянии вытянутой руки. Ещё минуту назад он бежал, дышал, кричал. А теперь - пустота. Тело, из которого ушла жизнь.

Её начало трясти. Мелкой, противной дрожью. Зубы застучали. Она обхватила себя руками, пытаясь унять тряску, но ничего не выходило.

- Катя! Катя, уходим! - Олеся тянула её за руку. - Вставай! Быстро!

Они побежали - пригнувшись, петляя, прячась за остовами автобусов и баррикадами. Мимо проносились люди с носилками, с оружием, с камерами. Кто-то кричал в мегафон: «Медики! Нужны медики!» Кто-то плакал. Кто-то молился.

У входа в метро «Крещатик» их остановил кордон. Люди в касках и с дубинками.

- Куда?! Нельзя! Там снайпер!

- Мы студентки! - закричала Олеся. - Мы просто уйти хотим!

- Бегом в метро! Живо!

Они скатились по ступенькам вниз, в душный, переполненный вестибюль. Здесь было темно - электричество отключили. Люди сидели на полу, на ступеньках, прижимались к стенам. Плакали дети. Старуха в платке перебирала чётки и шептала молитву. Мужчина с окровавленной повязкой на голове сидел, прислонившись к колонне, и смотрел в одну точку.

Катя опустилась на пол, обхватила колени руками. Её всё ещё трясло. Перед глазами стояло лицо того мужчины, как он хрипел, как затих. Она зажмурилась, но картинка не исчезала. Она врезалась в память, как осколок стекла.

- Ты как? - Олеся села рядом, обняла её.

- Я не знаю... - голос Кати дрожал. - Я не думала, что это так... так страшно.

- А ты, как думала? Что война это красиво? Что это романтика? Баррикады, флаги, песни?

- Я не думала... - повторила Катя. - Я вообще, кажется, не думала.

Она вдруг вспомнила отца. Он редко говорил о службе, но иногда, выпив рюмку-другую, рассказывал истории. Про подводные лодки, про тревоги, про холодную войну. Он говорил: «Война это не геройство, дочка. Война это грязь, кровь и страх и самое страшное - привыкнуть. Когда привыкаешь к смерти - перестаёшь быть человеком».

Тогда она не понимала. Теперь - начала понимать.

- Олеся, тихо сказала она. - А за что они умирают? За что мы тут?

Олеся пожала плечами.

- За Украину. За свободу. За Европу.

- А этот мужчина... он тоже за это умирал?

- Наверное.

- А у него семья есть? Дети?

- Я не знаю, Катя. Откуда я знаю?

Они замолчали. Где-то наверху продолжали стрелять. Где-то внизу, под землёй, плакали дети и эти два звука - грохот боя и детский плач - сплетались в один, невыносимый, разрывающий душу аккорд.

Катя достала телефон. Посмотрела на экран. Связи не было - сеть легла. Она не могла позвонить ни маме, ни отцу, ни даже тётке Оксане. Она была отрезана от мира, одна в тёмном, переполненном людьми подземелье, в центре города, который горел.

И впервые за долгое время ей по-настоящему захотелось домой. Не в квартиру на Оболони, не в гимназию. Домой - в Севастополь. К маме. К папе. К морю. Туда, где не стреляют, где не умирают на брусчатке, где можно сидеть на балконе и смотреть на закат, и ни о чём не думать.

Но Севастополь теперь - Россия. А она - украинка и между ней и домом пролегла пропасть, которую не перешагнуть.

- Знаешь, что я думаю? - сказала Олеся вдруг.

- Что?

- Я думаю, что мы дуры. Обе. Полезли в самое пекло, а зачем? Что мы можем изменить? Мы же школьницы.

- Мы хотели быть частью истории, сказала Катя. - Мы думали, это важно.

- Важно, согласилась Олеся. - Только история это не только флаги и лозунги. Это ещё и вот это, она обвела рукой вестибюль метро. - Кровь, страх, смерть. Это тоже история и мы теперь - её часть. Хотим мы того или нет.

Катя закрыла глаза. Она представила себе будущее - то, о котором говорили на Майдане. Европа, свобода, демократия. Красивые слова, но почему-то теперь они казались пустыми. Потому что по дороге к этому будущему уже лежали трупы и сколько ещё ляжет - никто не знал.

Она подумала о родителях. Интересно, они сейчас волнуются? Знают ли, где она? Мама, наверное, с ума сходит. Папа, наверное, молча курит на балконе и смотрит в море. Алёша... где он вообще? В Донецке? В ополчении? Жив ли?

Семья Бондаренко разлетелась, как бочка, из которой выбили обруч. Клёпки рассыпались в разные стороны, и никто не знал, соберутся ли они снова.

Грохот наверху начал стихать. Люди в метро зашевелились, заговорили громче. Кто-то сказал: «Вроде затихает». Кто-то ответил: «Это ненадолго».

Катя поднялась, размяла затёкшие ноги.

- Пойдём, сказала она Олесе. - Надо выбираться.

- Куда?

- Домой. В Оболонь. Тётка, наверное, уже полицию на уши поставила.

Они поднялись по ступенькам. Наверху, на Крещатике, ещё висел дым, но стрельба действительно стихла. Люди выходили из укрытий испуганные, оглушённые, с серыми от пыли лицами. Кто-то плакал. Кто-то обнимался. Кто-то нёс раненых.

Катя шла и смотрела на всё это - на разбитые витрины, на обгоревшие остовы машин, на лужи крови на брусчатке. Это был её город. Её Киев. Город, который она полюбила, который стал ей родным и он горел.

Она не знала, что будет дальше. Она не знала, вернётся ли когда-нибудь мир на эти улицы. Она не знала, сможет ли она когда-нибудь забыть лицо того мужчины, который умирал на асфальте.

Но она знала одно: этот день изменил её навсегда.

Дома её ждала заплаканная Оксана.

- Живая!, она бросилась к племяннице, обняла, затискала. - Я чуть с ума не сошла! По телевизору такое показывают - я думала, всё, конец!

- Я в порядке, сказала Катя. - Я просто... была там.

- Где?!

- На Институтской.

Оксана побледнела.

- Ты с ума сошла? Зачем?

- Не знаю, честно ответила Катя. - Хотела увидеть правду.

и как? Увидела?

Катя помолчала. Потом сказала:

- Увидела. Только это не та правда, которую я ожидала.

Она прошла в свою комнату, закрыла дверь. Села на кровать, достала телефон. Связь появилась - сеть снова работала. Три пропущенных от мамы. Два - от отца. Один - от Алёши.

Она смотрела на экран и не знала, перезванивать ли. Что она им скажет? «Я была на Майдане, там убивают людей, я чуть не погибла»? Этого они не вынесут. «Я вас люблю, простите меня»? Этого она сама пока не могла сказать.

Она набрала короткое сообщение маме: «Я жива. Всё нормально. Не волнуйтесь».

И отключила телефон.

За окном темнело. День подходил к концу. Самый страшный день в её жизни и она знала: это только начало.

Часть 2. Ночной дозор

Севастополь не спал. Город, обычно затихавший к полуночи, теперь гудел, как растревоженный улей. На улицах - люди с фонарями, на блокпостах - костры в железных бочках, у административных зданий - отряды самообороны. Андрей Петрович Бондаренко стоял на углу улицы Ленина и Большой Морской, засунув руки в карманы старой флотской бушлатной куртки, и смотрел, как мимо проезжает колонна грузовиков с людьми в камуфляже. На бортах - белые круги, внутри которых ничего не написано. Ни опознавательных знаков, ни эмблем, ни фамилий. «Вежливые люди», как их позже назовут журналисты, но пока этого названия никто не знал. Пока это были просто российские военные, которые появились в городе словно из ниоткуда и взяли под контроль ключевые объекты.

- Петрович, закурить есть? - к Андрею подошёл сосед, тот самый отставной мичман Гаврилов. Лицо у него было серое от усталости, но глаза горели. Гаврилов уже третьи сутки патрулировал улицы в составе народной дружины, и, судя по красным прожилкам в глазах, спать ему не приходилось.

- Держи, Андрей протянул пачку.

Они закурили, пряча огоньки сигарет в ладонях. Не из конспирации - просто флотская привычка: на мостике не курят открыто, чтобы не демаскировать корабль. В городе, который готовился к обороне, эта привычка пришлась, кстати.

- Ты глянь, Гаврилов кивнул в сторону порта. - Там, на рейде. Видишь?

Андрей прищурился. В темноте, на фоне чуть более светлого неба над морем, угадывались силуэты кораблей, но не тех, что стояли в бухте всегда. Эти были крупнее.

- Десантные, определил он. - Большие десантные корабли. Наверное, с Кавказа перебросили.

- То-то и оно, Гаврилов сплюнул. - Значит, не шутят. Значит, всё серьёзно.

- А ты думал, шутят? - Андрей усмехнулся. - Ты двадцать лет ждал шутки?

- Я двадцать лет ждал чего угодно, но когда дождался - всё равно не верю.

Они помолчали. Ветер с моря доносил запах соли и водорослей. Где-то вдалеке лаяла собака, и ей отвечала другая. Обычные ночные звуки мирного города. Только город больше не был мирным и не был обычным. Он стал прифронтовым - впервые с 1944 года.

- У меня сын в Донецке, сказал вдруг Андрей. - В ополчение записался. Сегодня эсэмэску прислал.

- Ну и правильно, кивнул Гаврилов. - А что ему ещё делать? Сидеть и ждать, пока бандеровцы придут?

- Угу. Мать, правда, переживает.

- Все матери переживают. Моя, царствие ей небесное, всю войну меня ждала. Сначала с Афгана, потом с Чечни. Все глаза выплакала.

- Дождалась?

- Дождалась, Гаврилов помрачнел. - До девяносто первого. А в девяносто первом сказала: «За что вы служили, сынок? За то, чтобы флот распилили?» И через месяц умерла. Сердце.

Андрей ничего не ответил. Он помнил мать Гаврилова - маленькую сухонькую старушку, которая каждое утро ходила в булочную за свежим хлебом и всегда угощала соседских детей конфетами. Он не знал, что она так ушла. Впрочем, в девяностые многие уходили так - не выдерживало сердце.

- Ладно, Гаврилов бросил окурок в урну. - Пора на пост. Моя смена до утра. Ты как, домой?

- Домой, кивнул Андрей. - Жена волнуется.

- Передавай привет Анне Игоревне. Она у тебя женщина хорошая. Только глаза грустные.

- Время такое, сказал Андрей. - У всех глаза грустные.

Они попрощались. Гаврилов зашагал в сторону порта, где у проходной стояла группа дружинников, а Андрей свернул на Корабельный спуск и медленно пошёл домой.

По пути он думал о том, как изменился город за последние дни. Ещё неделю назад всё было обычно: люди ходили на работу, в магазины, в кино. А теперь каждый второй - с повязкой «Народная дружина» на рукаве. Каждый третий - с оружием и все - с тревогой в глазах.

Он вспомнил, как вчера хоронили первого погибшего - дружинника, которого застрелили при попытке захвата оружейного склада. Парню было двадцать три года. Он служил в украинской армии, но, когда началось - перешёл на сторону Крыма. Андрей смотрел на его лицо в гробу - молодое, почти мальчишеское и думал: «Господи, неужели опять? Опять хоронить молодых? Опять война?»

Но выбора не было. Или - они, или их и Андрей знал, что он на правильной стороне.

Дома его ждала Анна. Она не спала - сидела на кухне с неизменной чашкой остывшего чая.

- Ты долго, сказала она, не оборачиваясь.

- Дежурили, Андрей снял бушлат, повесил на крючок. - Проверяли посты. Всё тихо.

- Тихо, повторила Анна. - А по телевизору говорят, в Киеве сегодня десятки погибших. Катя не звонила.

Андрей сел рядом, взял её за руку.

- Позвонит. Она же знает, что ты волнуешься.

, она мне сообщение прислала. Короткое: «Я жива. Всё нормально. Не волнуйтесь».

- Ну вот видишь. Жива.

- «Не волнуйтесь», Анна горько усмехнулась, как я могу не волноваться? Там снайперы, там стрельба, там люди гибнут. А она: «Не волнуйтесь». Ребёнок.

, она уже не ребёнок, тихо сказал Андрей. - Ей шестнадцать. В этом возрасте многие уже работают, воюют, семьи заводят. Она взрослая.

- Для меня она всегда будет ребёнком и для тебя тоже.

и для меня, согласился Андрей, но мы должны доверять ей. Она умная. Она выкрутится.

Они сидели на кухне, держась за руки, и молчали. Часы тикали. Ветер шумел за окном и где-то далеко, в Киеве, их дочь, возможно, тоже не спала.

Часть 3. Расколотая кафедра

Симферополь, Таврический национальный университет имени Вернадского. Утро 21 февраля 2014 года. Анна Игоревна Бондаренко шла по длинному коридору филологического факультета, и каждый шаг давался ей с трудом. Она знала, что её ждёт. Знала с того самого момента, как вчера вечером Лариса Петровна позвонила и сказала: «Завтра в десять. Сбор кафедры. Явка обязательна».

Коридор был пуст - занятия отменили, студенты разъехались кто куда. Только на стенах висели плакаты, которых ещё неделю назад не было. Один - сине-жёлтый, с трезубцем и надписью «Україна понад усе». Второй - российский триколор, с георгиевской лентой, приклеенный явно впопыхах. Они висели друг напротив друга, как два бойца перед схваткой. Анна прошла между ними, чувствуя, как напряжение повисает в воздухе.

В преподавательской собрались почти все. Лариса Петровна, заведующая, сидела во главе стола, прямая и бледная. Рядом с ней - Олег Степанович Гнатюк, декан, в неизменной вышиванке и с сине-жёлтой ленточкой в петлице. Ещё несколько преподавателей - кто-то молчал, кто-то перешёптывался. Атмосфера была такой, какой Анна не ощущала никогда раньше. Не просто напряжённой - враждебной. Словно воздух пропитался невидимым ядом.

- Коллеги, начала Лариса Петровна, когда все расселись. Голос у неё был сухой, официальный, но Анна слышала, как он дрожит. - Мы собрались, чтобы обсудить текущую ситуацию. Я думаю, все понимают, о чём речь.

- Понимаем, резко сказал Олег Степанович, не давая ей договорить, и я хочу сразу заявить свою позицию. Университет имени Вернадского - украинский университет. Крым - украинская земля и то, что сейчас происходит, это аннексия. Российская агрессия. Мы должны заявить об этом чётко и недвусмысленно.

- Олег Степанович, Лариса Петровна подняла руку, давайте по порядку. У нас есть разные мнения, и мы должны выслушать всех.

- Какие разные мнения? - Гнатюк повысил голос. - Есть факты. Есть Уголовный кодекс Украины, где сказано: посягательство на территориальную целостность - преступление. Всё остальное - от лукавого.

Анна сидела, сжав руки под столом. Она знала, что Гнатюк будет выступать первым - он всегда так делал. Знала, что он будет давить, но она не думала, что это будет настолько агрессивно.

- Я хочу спросить, тихо сказала она, а что мы будем делать с теми студентами, которые... которые придерживаются другой точки зрения?

- Какой другой? - Гнатюк резко повернулся к ней. - Пророссийской? Сепаратистской?

- Российской, спокойно поправила Анна. - Они считают, что Крым должен вернуться в Россию. Они имеют на это право.

- Они не имеют права нарушать закон! - Гнатюк почти кричал, и вы, Анна Игоревна, как преподаватель, должны им это объяснять. А не потакать!

- Я преподаватель литературы, Анна старалась говорить ровно. - Я учу их читать и думать. Я не учу их политике.

- Литература это и есть политика! - отрезал Гнатюк, и если вы этого не понимаете, то вы не на своём месте.

- Олег Степанович! - Лариса Петровна стукнула ладонью по столу. - Прекратите! Мы здесь не для того, чтобы оскорблять друг друга!

- А для чего мы здесь? - спросил молодой преподаватель с кафедры русского языка, Виктор Сергеевич, который до сих пор молчал, чтобы выслушивать ультиматумы? Мне кажется, Олег Степанович уже всё за нас решил.