МОСТ

Только у неё оружие - не стихи, а знания и она будет сражаться. Не за Россию, не за Украину. За правду. За то, чтобы её студенты научились думать, а не повторять лозунги. За то, чтобы её дочь когда-нибудь поняла: мать - не предатель. Мать - просто человек, который хочет мира.

За окном забрезжил рассвет. Серый, пасмурный, февральский, но всё-таки - рассвет.

Анна закрыла глаза и наконец уснула.

Ей приснился Харьков. Детство. Отец читает Шевченко, мама печёт пирожки и они с Оксаной, маленькие, сидят на ковре и слушают и всё хорошо и нет никакой войны.

Но война уже стояла на пороге.

Часть 8. Историческая справка

(Из лекции профессора кафедры истории Таврического национального университета, март 2014 года. Восстановлено по аудиозаписи.)

...Итак, коллеги, студенты. Прежде чем мы перейдём к основной теме сегодняшней лекции - а тема эта, как вы понимаете, более чем актуальна - позвольте мне сделать небольшое историческое отступление. Без него мы не поймём ни сути происходящего, ни глубины вопроса.

Крым. Таврида. Таврика. Полуостров, который античные греки называли «землёй тавров» - по имени воинственного племени, населявшего здешние горы. Здесь, по преданию, жрица Ифигения приносила в жертву чужеземцев, пока её не спас Орест. Здесь, в Херсонесе, принял крещение князь Владимир - тот самый, который потом крестил Русь. Здесь, на берегах Чёрного моря, скрестились судьбы десятков народов: скифов и сарматов, греков и римлян, готов и гуннов, хазар и печенегов, генуэзцев и венецианцев...

Но нас с вами интересует другое. Нас интересует, почему Крым стал русским и почему он остаётся русским - несмотря ни на что.

Давайте пройдём по основным вехам. Быстро, пунктиром.

1783 год. Императрица Екатерина Вторая подписывает манифест о присоединении Крыма, Тамани и Кубани к Российской империи. Это не завоевание в привычном смысле это добровольное вхождение под защиту русского оружия после отречения последнего крымского хана Шагин-Гирея. Крым становится частью России и остаётся ею двести лет.

1783–1917. Крым - жемчужина Российской империи. Здесь строятся города - Севастополь, Симферополь, Ялта. Здесь базируется Черноморский флот - гордость и сила России. Здесь происходит Крымская война 1853–1856 годов - одна из самых трагических и героических страниц русской истории. Адмирал Нахимов, адмирал Корнилов, матрос Кошка, Даша Севастопольская - эти имена знает каждый. Оборона Севастополя длилась 349 дней. Город был разрушен до основания, но не сдался.

1921 год. Большевики создают Крымскую Автономную Советскую Социалистическую Республику в составе РСФСР. Запомните это: в составе РСФСР. Крым - российская земля.

1941–1944. Вторая героическая оборона Севастополя - 250 дней. Город снова разрушен, снова не сдаётся духом. После освобождения Крыма от фашистов - трагическая страница: депортация крымских татар, армян, болгар, греков. Страшная несправедливость, о которой мы обязаны помнить и которую обязаны признавать.

1945 год. Крымская АССР преобразована в Крымскую область в составе РСФСР. Всё по-прежнему. Крым - Россия.

1954 год. Февраль. Никита Хрущёв, Первый секретарь ЦК КПСС, принимает решение о передаче Крымской области из состава РСФСР в состав Украинской ССР. Решение принято в честь 300-летия Переяславской Рады - того самого события, которое воссоединило Украину с Россией. Ирония судьбы, не правда ли? В честь воссоединения - разделили.

Решение это было принято с многочисленными нарушениями. Референдум не проводился. Мнение населения не учитывалось. Это было волюнтаристское решение одного человека - Хрущёва. Юридически оно было оформлено, как «подарок», но можно ли дарить то, что тебе не принадлежит? Можно ли распоряжаться судьбами миллионов людей, как фигурами на шахматной доске?

1991 год. Развал СССР. Крым остаётся в составе Украины, но уже через год, в 1992-м, Крым принимает собственную конституцию, в которой провозглашается суверенной республикой в составе Украины. Вводится должность президента Крыма. Идёт борьба за полномочия, за язык, за флот. Киев последовательно урезает права автономии, отменяет конституцию, упраздняет президентство.

1997 год. Подписан «Большой договор» между Россией и Украиной. Россия признаёт Крым частью Украины. Черноморский флот разделён, Россия арендует базу в Севастополе. Казалось бы - точка поставлена.

Но точка не поставлена. Потому что нельзя поставить точку в вопросе, который касается сердца.

Крым всегда был русским не только по административной принадлежности. Он был русским по духу, по крови, по культуре. Здесь жили и живут русские люди - миллионы русских людей. Здесь говорят по-русски. Здесь чтят русских героев. Здесь помнят русскую историю.

И когда в Киеве случился государственный переворот - а то, что произошло в феврале 2014 года, иначе, как переворотом назвать нельзя, крымчане поняли: пришло время выбирать. Либо мы остаёмся с теми, кто кричит «москалей на ножи», кто отменяет закон о языках, кто марширует с портретами Бандеры, либо мы возвращаемся домой.

Выбор был очевиден.

Я понимаю, что среди вас есть те, кто не согласен. Есть те, кто считает иначе. Я уважаю ваше мнение, хотя и не разделяю его. История это не набор догм. Это повод для размышления. Думайте. Спорьте. Анализируйте.

Но помните: Крым стал российским не в 2014 году. Он был российским всегда. Просто на какое-то время он оказался оторван от России - в силу политических обстоятельств, в силу чьих-то ошибок и чьих-то амбиций.

А теперь он возвращается.

И это не аннексия, как говорят некоторые. Это - восстановление исторической справедливости.

Лекция окончена. Вопросы?

Примечание автора. Эта лекция читалась в Таврическом национальном университете 11 марта 2014 года. Профессор, читавший её, Виктор Степанович Горовой, доктор исторических наук, специалист по истории Крыма и русско-турецких войн. После марта 2014 года он продолжил преподавать в том же университете, но уже в российском Крыму. Студенты, задававшие ему вопросы после лекции, разделились примерно поровну: одни аплодировали, другие выходили молча. Третьих не было.

Это было время, когда трещина прошла не только по карте, но и по каждой аудитории, по каждой семье, по каждому сердцу и эта трещина ещё долго будет заживать.

Часть 9. Симферопольский дневник

Анна вернулась из университета поздно - задержалась на кафедре, разбирала бумаги, пила чай с Ларисой Петровной и старалась не думать о завтрашнем дне. Завтра должно было состояться экстренное заседание учёного совета, и обе женщины знали, о чём там пойдёт речь. О референдуме. О позиции университета. О том, кто с кем и кто против кого.

Лариса Петровна, заведующая кафедрой, держалась спокойно, но Анна видела: у неё дрожали руки, когда она наливала чай. Старая преподавательница, всю жизнь проработавшая в украинской системе образования, теперь должна была выбирать - оставаться в Крыму и принимать новые правила или уезжать на Украину и начинать всё заново.

- Я никуда не поеду, сказала она, не дожидаясь вопроса. - Мне шестьдесят семь. Здесь мои внуки. Здесь могила мужа. Здесь моя библиотека. Куда я поеду?

- Вас могут уволить, осторожно заметила Анна.

- Пусть. Я уже на пенсии. А вы, Анна Игоревна, думайте о себе. Вы ещё молодая. У вас сын в Донецке, дочь в Киеве. Вы можете выбирать.

- Я уже выбрала, ответила Анна. - Мой дом здесь.

Лариса Петровна долго смотрела на неё поверх очков, потом кивнула.

Дома Анна достала старую тетрадь в кожаном переплёте - подарок Андрея на какую-то давнюю годовщину. Она давно не вела дневник, но сегодня почувствовала: надо. События накапливались с такой скоростью, что память не справлялась. Нужно было зафиксировать, оставить свидетельство. Для себя. Для детей. Для истории.

Она села за кухонный стол, зажгла настольную лампу и открыла первую страницу.

«20 февраля 2014 года. Симферополь.

Сегодня был трудный день. Лекция о Шевченко превратилась в политический спор. Студенты разделились: одни кричат о единстве Украины, другие - о защите русского языка. Я пыталась говорить о литературе, но литература теперь - не предмет, а оружие. Шевченко цитируют все: и те, кто хочет в Европу, и те, кто хочет в Россию. Бедный Тарас Григорьевич. Он мечтал о свободе, а стал разменной монетой.

Вечером позвонила Катя. Наш разговор был ужасным. Она назвала меня предательницей. Моя дочь. Моя Катюша. Я не могу описать, что я почувствовала. Это, как если бы сердце остановилось на секунду, а потом забилось снова, но уже по-другому - тяжелее, больнее.

Андрей говорит: «Пройдёт». Я хочу ему верить, но я вижу, что происходит в Киеве, вижу, как работает пропаганда. Им вбивают в голову ненависть - методично, профессионально, каждый день. Катя ещё ребёнок, она не может этому сопротивляться. Она верит. А вера это самое сильное и самое страшное.

Алёша звонил. Говорит, в Донецке неспокойно. Сказал, что пойдёт в ополчение, если начнётся. Андрей его поддержал. Я не знаю, как к этому относиться. Мой сын - взрослый мужчина. Мой муж - офицер. Для них защита своего дома это естественно, но я мать и я не хочу, чтобы мой сын воевал. Не хочу.»

Она отложила ручку, перечитала написанное. Почерк был неровный, буквы скакали. Она вздохнула и продолжила.

«Оксана не звонит. Я сама не решаюсь. Мы с сестрой, как будто по разные стороны стекла: видим друг друга, но не слышим. Она в Киеве, на Майдане, она верит в Украину. Я здесь, в Крыму, и я хочу в Россию. Когда мы стали чужими? Наверное, не в один день. Это накапливалось годами. Просто сейчас трещина стала видимой.

Андрей работает над бочкой. Говорит, ещё пара дней, и она будет, как новая. Он всегда так: в минуты тревоги берётся за работу. Руки заняты - голова свободна. Я не умею так. Я всё пропускаю через сердце, и сердце не справляется.

Завтра учёный совет. Будут решать, что делать университету. Наш декан, Олег Степанович, уже ходит с жёлто-голубой ленточкой. Он, наверное, уедет. Многие уедут. А мы останемся. Здесь наш дом. Здесь могилы родителей Андрея. Здесь море, которое мы любим. Здесь всё наше.

Господи, сделай так, чтобы всё это кончилось миром. Чтобы не было крови. Чтобы мои дети не стали врагами. Чтобы семья выстояла.

Я не очень верю в Бога, но сейчас - молюсь. Больше некому.»

Анна закрыла дневник, завязала тесёмки. За окном было темно и тихо. Только ветер гудел в проводах, да где-то далеко лаяла собака.

Она подумала о том, что этот дневник когда-нибудь прочитают её внуки. Или правнуки. Что они подумают о ней? Поймут ли? Осудят ли?

Она не знала, но она знала другое: нужно писать. Нужно свидетельствовать. Потому что история это не только даты и документы. Это ещё и чувства. Страхи. Надежды. То, что никогда не попадает в учебники.

Андрей зашёл на кухню, увидел её за тетрадью, хмыкнул.

- Пишешь?

- Пишу.

это хорошо. Пусть останется.

Он налил себе чаю, сел напротив. Они пили чай молча, каждый думал о своём и в этом молчании было больше любви, чем в любых словах.

Часть 10. Экран

Телевизор в квартире на Оболони работал почти круглосуточно. Оксана включала его утром, собираясь на работу, и выключала поздно ночью, когда уже не было сил смотреть. Катя привыкла к этому фону - дикторские голоса, крики с Майдана, звуки гимна, выступления политиков. Всё это сливалось в один непрерывный шум, который стал привычным, как дыхание.

Но сегодня вечером она сидела перед экраном одна и смотрела внимательно. Очень внимательно. Потому что показывали Крым.

На экране - площадь Нахимова в Севастополе. Тысячи людей. Российские флаги, георгиевские ленты, плакаты: «Мы - Россия», «Севастополь - русский город», «Референдум - наша воля». Люди пели, обнимались, плакали. Корреспондент украинского канала комментировал происходящее сдавленным голосом:

«...Ситуация в Крыму остаётся напряжённой. Пророссийские активисты продолжают блокировать административные здания. На улицах Симферополя и Севастополя - многотысячные митинги. Люди требуют проведения референдума о присоединении к Российской Федерации...»

Катя смотрела на экран и пыталась найти в толпе знакомые лица. Она знала эту площадь. Она гуляла здесь с отцом, когда приезжала на каникулы. Вот памятник Нахимову, вот Графская пристань, вот спуск к морю. Всё знакомое, родное и всё - чужое теперь. Потому что эти люди с российскими флагами - они кто? Её земляки? Её соотечественники? Или враги?

Диктор продолжал:

«...Российские военные без опознавательных знаков контролируют ключевые объекты полуострова. Украинские части заблокированы. Киевские власти называют происходящее актом агрессии...»

Катя вспомнила отца. Он тоже носил форму. Он тоже стоял на этой площади. Может быть, он там и сейчас - среди этих людей? Может быть, он тоже кричит «Россия» и держит флаг?

От этой мысли ей стало дурно. Она представила отца - его лицо, его руки, его голос и не могла совместить этот образ с образом врага, но телевизор говорил: враг. Газеты писали: оккупант. Одноклассники говорили: предатель.

- Катя, ты чего? - Олеся, зашедшая в гости, села рядом. - О, Крым показывают. Слушай, ну это же ужас, да? Открытая аннексия.

- Да, машинально ответила Катя.

- Твои же там, в Севастополе? - Олеся говорила без задней мысли, просто уточняла. - Они как? Не хотят уезжать?

- Не хотят, Катя сглотнула ком в горле. - Они за Россию.

Олеся замолчала. Потом осторожно спросила:

и ты с ними теперь... как?

- Не знаю, честно ответила Катя. - Я не знаю, Олеся. Я люблю их. Это мои родители, но я не могу их понять., как они могут поддерживать это? Как они могут быть против Украины?

- Может, им просто страшно? - предположила Олеся. - Ну, перемены, нестабильность. Может, они думают, что с Россией будет спокойнее.

- А ты, как думаешь? Будет спокойнее?

- Нет, Олеся покачала головой. - Не будет. Россия никогда не остановится. Сегодня Крым, завтра Донбасс, послезавтра Киев.

- Откуда ты знаешь?

- Все так говорят. По телевизору, в газетах. Да ты сама слышала.

Катя слышала. Она слышала это каждый день. Россия - агрессор, Россия - враг, Россия не остановится, но что-то внутри неё сопротивлялось этой простой схеме. Что-то внутри помнило: папа - не агрессор. Папа читал ей сказки на ночь. Папа учил её плавать. Папа носил её на плечах, когда она уставала ходить., как этот человек мог стать врагом?

- Я не знаю, повторила она. - Я правда не знаю.

По телевизору начался другой сюжет - про мобилизацию, про подготовку украинской армии. Катя выключила звук. Они с Олесей сидели в тишине, глядя на мелькающие картинки.

- Знаешь, что мне тётя Оксана сказала? - Катя заговорила тихо, она сказала: «Ты имеешь право любить своих родителей, даже если они выбрали другую сторону».

это правильно, кивнула Олеся.

Но как? Как можно любить врага?

- А они тебе враги? Сама-то, как думаешь? Не то, что по телевизору говорят, а ты сама?

Катя долго молчала. Потом сказала:

- Они мне не враги. Они - моя семья, но это не значит, что я с ними согласна. Понимаешь? Я не согласна. Я считаю, что они ошибаются, но я не хочу их ненавидеть.

- Тогда не ненавидь, просто сказала Олеся. - Кто тебя заставляет?

- Все, Катя обвела рукой комнату. - Телевизор, школа, Майдан. Все говорят: кто не с нами - тот против нас. А я не могу «против». Понимаешь? Не могу.

Олеся ничего не ответила. Она просто обняла подругу, и они сидели так, две шестнадцатилетние девочки, в самом центре исторического урагана, который разрывал на части их страну, их семьи, их души.

За окном по-прежнему шумел Киев. Где-то далеко гремели лозунги, били барабаны, пели гимн. А здесь, в маленькой комнате на Оболони, было тихо. Две девочки обнимались и молчали. Потому что слов больше не было.

Часть 11. Площадь Нахимова

Андрей Петрович Бондаренко стоял на площади Нахимова и смотрел, как над старым Севастополем поднимается зимнее солнце - бледное, неяркое, но всё-таки солнце. Февраль в Крыму - месяц коварный: то ветер с дождём, то мороз, то вдруг оттепель и запах весны. Сегодня пахло весной и ещё - тревогой.

Площадь гудела. Люди собирались с раннего утра - приходили семьями, с детьми, с флагами. Российские триколоры, андреевские стяги, красные знамёна Победы. Кто-то принёс плакат, наспех нарисованный на куске обоев: «Севастополь - Россия!». Кто-то надел георгиевскую ленту на грудь. Старухи в платках, молодые парни в камуфляже, моряки в бушлатах, казаки в папахах, интеллигенция в очках, рабочие в спецовках. Весь город вышел.

Андрей стоял чуть поодаль, у памятника адмиралу Нахимову, и молча смотрел. Он не любил митинги. За тридцать лет службы он привык к порядку, к дисциплине, к тому, что слова должны быть подкреплены делом. А здесь было море слов - горячих, страстных, порой бестолковых, но сегодня даже он чувствовал: эти слова нужны. Они, как пар, который выходит из котла. Если не выпустить - разорвёт.

- Петрович, здорово! - к нему протиснулся сосед, отставной мичман Гаврилов, тот самый, что круглый год держал на балконе андреевский флаг. - Ну что, дождались?

- Дождались, кивнул Андрей.

- Я уж думал, не доживу, Гаврилов вытер слезящиеся от ветра глаза. - В девяносто первом, когда Союз развалили, я неделю пил. Думал - всё, конец. Флот режут, страну продают. А теперь... теперь душа поёт.

- Рано петь, охладил его Андрей. - Ещё ничего не решено.

-, как не решено? Референдум через месяц! Воссоединение!

- А ты думаешь, Украина нас так просто отпустит? Ты новости смотрел? В Киеве нас уже оккупантами назвали.

- А пусть называют! - Гаврилов махнул рукой. - Нам главное - своё слово сказать. А там будь что будет.

Толпа загудела громче - на трибуну поднялся кто-то из городских лидеров. Андрей не расслышал фамилии, но слова долетали отчётливо, усиленные динамиками:

«...Севастопольцы! Мы с вами стоим на пороге исторического выбора! Двадцать три года мы ждали этого дня! Двадцать три года мы верили, надеялись, боролись! И вот час настал! Мы возвращаемся домой! В Россию!»

Толпа взревела. Тысячи голосов слились в один: «Россия! Россия! Россия!». Андрей тоже кричал, хотя сам от себя не ожидал. Что-то внутри лопнуло, какая-то пружина, сжатая за долгие годы унижений, безденежья, неопределённости. Он кричал и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Хорошо, что ветер - можно списать на ветер.

Рядом плакал Гаврилов, уже не скрываясь. Плакали старухи. Плакали молодые парни. Плакали все.

А потом грянул гимн. Не украинский - российский. Старый, советский, а теперь снова российский гимн на музыку Александрова и площадь замерла. Люди стояли навытяжку, многие приложили руку к сердцу. Андрей стоял по стойке «смирно», как учили тридцать лет назад в училище и пел. Знал каждое слово - он их никогда не забывал.

«Россия - священная наша держава,

Россия - любимая наша страна...»

Когда гимн закончился, на площадь опустилась тишина. Такая глубокая, что слышно было, как ветер шелестит флагами и в этой тишине кто-то крикнул:

- Мы вернулись!

И площадь снова взорвалась.

Андрей стоял и думал о том, что этот день войдёт в историю. О нём будут писать в учебниках, его будут показывать по телевизору. А он, капитан второго ранга в отставке, бондарь и просто севастополец, он здесь. Он часть этого. Он дожил.

Потом он вспомнил о Кате. О дочери, которая сейчас в Киеве. Которая смотрит на всё это по телевизору, но с другой стороны. Которая, наверное, сейчас плачет от злости и обиды и радость тут же смешалась с горечью.

Что ж, сказал он себе. Не всё сразу. Сначала - Крым. Потом - семья. Бочка собирается клёпка за клёпкой.

- Петрович, ты чего скис? - Гаврилов хлопнул его по плечу. - Праздник же!

- Праздник, согласился Андрей. - Только у меня дочь в Киеве. Она всего этого не понимает.

- Поймёт, уверенно сказал Гаврилов. - Куда денется. Кровь - не вода. Она же твоя дочь. Бондаренко. А Бондаренко всегда возвращаются.

Андрей кивнул. Ему хотелось в это верить.

Митинг закончился ближе к полудню. Люди расходились, возбуждённые, счастливые, с флагами наперевес. Кто-то затянул песню - «Севастопольский вальс». Подхватили и вот уже вся улица пела, и песня летела над бухтой, над кораблями, над старыми бастионами.

Андрей шёл домой и думал: «Господи, неужели правда? Неужели мы возвращаемся?». Он смотрел на старые улочки Корабельной стороны, на облупленные фасады, на выцветшие вывески и вдруг увидел всё это другими глазами. Это был уже не украинский город. Это был российский город. Русский. Его.

Дома его ждала Анна.

- Ну что? - спросила она с порога.

- Всё, сказал он, снимая бушлат. - Возвращаемся.

Она обняла его, прижалась к груди. Он почувствовал, что она плачет.

- Ты чего?

- Не знаю, прошептала Анна. - Радуюсь и боюсь. Всё вместе.

- Я тоже, признался Андрей, но это хороший день. Запомни его.

- Запомню, пообещала она. - Уже записала в дневник.

Они стояли в прихожей, обнявшись, и молчали. А за окном шумел Севастополь - древний русский город, который наконец-то возвращался домой.

Часть 12. Донецк. Первый рубеж

Алексей вышел из проходной шахты в шестом часу вечера. Зимнее солнце уже садилось за многоэтажки Калининского района, окрашивая небо в грязно-розовый цвет. Пахло углём, гарью и тревогой.

На площади перед Домом культуры собирались люди. Сначала Алексей не придал этому значения - мало ли митингов в Донецке за последние дни, но что-то в этой толпе было иначе. Люди стояли плотнее, говорили тише, и лица у всех были серьёзные, почти торжественные. Над головами - российские флаги, флаги ДНР, ещё какие-то - красно-сине-чёрные. Алексей таких раньше не видел.

- Что там? - спросил он у знакомого проходчика, дяди Коли.

- Областную администрацию захватили, ответил тот негромко. - Народ власть берёт. Говорят, референдум будет, как в Крыму.

- Какой референдум?

- О независимости. Или о присоединении к России. Пока неясно, но дело пошло, Лёха. Кажется, началось.

Алексей стоял на краю площади и смотрел, как над старым советским зданием областной администрации медленно поднимается российский триколор. Небольшой, явно принесённый кем-то из дома, он трепетал на ветру, и толпа взревела.

В этот момент у Алексея внутри что-то перевернулось. Он вдруг ясно, до дрожи, понял: всё. Обратного пути нет. Он больше не просто шахтёр Алексей Бондаренко. Он - часть чего-то огромного и страшного и ему придётся выбирать.

Он и выбрал. Ещё тогда, в разговоре с отцом. «Если начнётся - ты знаешь, на чьей стороне правда».

Он протиснулся сквозь толпу к группе мужчин в камуфляже - явно бывших военных. Один из них, высокий, седой, с лицом, изрезанным морщинами, командовал.

- Мужики, кто с оружием обращаться умеет - подходи. Формируем отряды самообороны. Защищать город надо. Киев своих националистов скоро пришлёт. Встречать будем.

Алексей подошёл.

- Я с армии не служил, но стрелять умею. В шахте всякое бывало. Возьмёте?

Седой оглядел его с ног до головы, усмехнулся.

- Шахтёр?

- Шахтёр.

- Берём. Фамилия?

- Бондаренко.

- Позывной придумай и подходи вон к тому автобусу. Будем распределять.

Алексей отошёл, достал телефон, написал отцу короткое сообщение: «Батя, я в ополчении. Не волнуйтесь. Так надо».

Через минуту пришёл ответ: «Я знал. Держись, сынок. Мы с тобой».

Часть 13. Четыре окна

Четыре окна горели в четырёх разных городах, и в каждом окне стоял человек, который думал об одном и том же. О семье. О доме. О том, что будет завтра и о том, что прошлое уже не вернуть, а будущее ещё не наступило. Есть только эта ночь - тревожная, бессонная, полная теней и предчувствий.

Севастополь. Корабельная сторона.

Андрей Петрович Бондаренко курил на балконе, глядя в темноту бухты. Внизу, у причалов, спали корабли - чёрные громады с редкими сигнальными огнями. Он знал здесь каждое судно: вот «Москва», флагман, вот сторожевики, вот десантные катера. Когда-то он сам стоял на мостике подводной лодки и смотрел на эти же огни. Тридцать лет службы, тридцать лет жизни под водой и над водой и всё ради чего? Ради того, чтобы в конце концов увидеть, как над Графской пристанью снова поднимается российский флаг?

Он затянулся, выпустил дым. Дым растворился в тумане, наползающем с моря.

Мысли возвращались к детям. Алёша в Донецке. Катя в Киеве. Двое детей и оба теперь на разных берегах. Не просто географически идеологически. Один - с оружием в руках. Другая - с верой в чужую правду., как так вышло? Разве он плохо их воспитал? Разве они с Анной что-то упустили?

Нет, сказал он себе. Не в воспитании дело. Дело во времени. В эпохе, которая ломает даже самые крепкие семьи. В тектоническом сдвиге, который разрывает материки и сердца.