МОСТ

И от этой мысли её тошнило.

После уроков они с Олесей всё-таки пошли на Майдан. Народу было много - несколько тысяч человек. Люди стояли с флагами, скандировали лозунги, пели гимн. На импровизированной сцене выступали какие-то политики, призывали к единству и борьбе.

Катя стояла в толпе и чувствовала себя частью большого организма. Это было опьяняющее чувство., как музыка, которая проникает в каждую клетку и заставляет сердце биться в унисон с тысячами других сердец.

- Слава Украине! - крикнул кто-то со сцены.

- Героям слава! - ответила толпа, и Катя тоже ответила.

А потом домой. Тётка Оксана встретила её в прихожей, всплеснула руками:

- Катя! Я же просила - не ходить на Майдан! Там стреляют!

- Ну, тётя Оксана, я же ненадолго и там сегодня тихо.

- Тихо... - Оксана покачала головой. - Вчера тоже было тихо. А потом - десятки погибших. Ты понимаешь, что ты у меня одна? Что я перед матерью отвечаю?

- Моя мать в Крыму, холодно сказала Катя, и она, кажется, не очень-то за меня переживает. Её больше волнует, что там у них с референдумом.

Оксана замолчала. Поджала губы.

- Не смей так говорить о матери, сказала она наконец, что бы ни происходило, она тебя любит.

- Любит? - Катя усмехнулась. - А почему тогда она не здесь? Почему она там, с этими... с «зелёными человечками»?

- Потому что она живёт там. Это её дом.

- Её дом - Украина! А не Россия!

Оксана вздохнула и ничего не ответила.

Катя ушла в свою комнату, хлопнула дверью. Упала на кровать, обхватила подушку. Слёзы текли по щекам, но она не позволяла себе плакать в голос. Плачут слабые, а она сильная. Она украинка. Она патриотка. Она не будет жалеть себя.

Но что-то внутри неё всё равно плакало. Тоненько, почти неслышно., как ребёнок, который потерялся в лесу и не знает, куда идти.

Она достала телефон. Посмотрела на фотографию родителей. Мама и папа, Севастополь, набережная. Прошлое лето. Они ещё были вместе. Они ещё были семьёй.

Катя нажала кнопку вызова.

Гудки. Длинные, тягучие. Она почти хотела, чтобы мама не взяла трубку, но та взяла.

- Катя? - голос был испуганный, взволнованный. - Катюша, ты?

- Мама...

И тут она не выдержала. Разрыдалась. Прямо в трубку, позабыв про всю свою гордость и принципы.

- Мама, я не понимаю, что происходит... Мама, я боюсь...

- Катюша, девочка моя... - Анна говорила тихо, успокаивающе. - Тихо, тихо. Не плачь. Всё будет хорошо.

- Не будет! - Катя почти кричала. - У нас тут говорят, что Россия нападёт! Что будет война! Что Крым оккупирован!

- Катя, в Крыму нет никакой оккупации, Анна говорила твёрдо. - Здесь люди вышли на референдум. Они хотят вернуться в Россию. Это их выбор.

это не выбор! Это аннексия!

- Катюша, ты не понимаешь...

это ты не понимаешь! - Катя снова перешла на крик. - Ты там, в своём Крыму, думаешь, что это нормально! А я здесь, в Киеве, вижу всё своими глазами! И я знаю, что Россия - враг!

- Катя...

- Не звони мне больше, и она сбросила вызов.

Телефон полетел в стену, ударился об обои, упал на пол. Экран погас.

Катя свернулась калачиком на кровати и затихла.

За стеной гремел телевизор - тётя Оксана смотрела новости. Диктор говорил о «российской агрессии», о «необходимости дать отпор», о «единстве украинской нации». Слова падали в темноту, как камни в колодец.

Катя лежала и думала: как же так вышло? Почему её семья оказалась по разные стороны? Почему она, украинская патриотка, дочь русского офицера и преподавательницы украинской литературы? Почему всё так сложно, так запутанно, так больно?

Ответа не было. Была только февральская ночь за окном, холодная и тёмная, как будущее.

Она закрыла глаза и провалилась в сон, где не было ни войны, ни политики, ни разделённых семей. Где все они были вместе - мама, папа, она и Алёша., как раньше., как в детстве.

Часть 5. Телефон

Вечер опускался на Севастополь медленно, слоисто - сначала сизыми сумерками над бухтой, потом густой синевой, в которой растворялись очертания кораблей, и наконец - кромешной южной темнотой, прорезаемой только редкими огнями на рейде и жёлтыми прямоугольниками окон на Корабельной стороне.

Анна сидела на кухне. Перед ней стояла чашка давно остывшего чая, лежал телефон и раскрытый томик Шевченко. Она не читала - просто смотрела на страницы, не различая букв. Мысли были далеко.

После лекции она вернулась домой, разогрела борщ, накормила Андрея, выслушала его скупой рассказ о работе в мастерской. Сама почти не ела. Муж заметил, но ничего не сказал - он умел чувствовать, когда её лучше не трогать.

А потом она позвонила Кате.

Анна долго не решалась. Ходила по квартире, переставляла вещи, открывала и закрывала холодильник. Андрей ушёл в мастерскую - сказал, нужно закончить бочку. Она осталась одна и тишина стала невыносимой.

Первый гудок. Второй. Третий. Она почти надеялась, что дочь не возьмёт трубку, но та взяла.

- Алло.

Голос был чужой, холодный, с украинским акцентом, которого раньше не было.

- Катя... Катюша, это мама.

- Я знаю, пауза, что ты хотела?

Анна почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Она хотела сказать столько всего - спросить про учёбу, про здоровье, про настроение. Рассказать про свою лекцию, про Шевченко, про то, как она скучает, но вместо этого спросила:

- Ты как?

- Нормально, сухо.

- У вас там... в Киеве... я новости смотрела. Там страшно, Катя. Ты не ходишь на этот Майдан?

- Хожу, в голосе дочери появился вызов. - А что? Это моя страна. Я имею право.

- Конечно, имеешь, Анна старалась говорить спокойно. - Я просто волнуюсь. Там стреляют, люди гибнут. Пожалуйста, будь осторожнее.

- Буду, короткий ответ и снова пауза.

Тишина в трубке была хуже всего. Раньше они могли болтать часами - о пустяках, об учёбе, о мальчиках, о книгах. Теперь слова застревали в горле.

- Катя, я хотела спросить... - Анна запнулась. - Ты на нас не обижаешься?

- А ты, как думаешь? - голос дочери дрогнул.

- Я не знаю. Я хочу понять.

- Что понять? - Катя вдруг взорвалась. - Понять, почему мои родители поддерживают оккупацию Крыма? Почему вы не со своей страной? Почему вы... предатели?

Слово ударило хлёстко, как пощёчина. Анна зажмурилась.

- Катя, мы не предатели. Мы живём здесь. Это наш дом.

- Ваш дом - Украина! А вы...

- А мы - люди, которые хотят мира. Мы не хотим, чтобы здесь была война. Мы не хотим, чтобы русских людей выгоняли из их домов. Ты понимаешь?

- Русских? - Катя усмехнулась. - При чём тут русские? Все нормальные украинцы хотят в Европу! Хотят нормальной жизни, без этой вечной оглядки на Москву! А вы... вы, как будто в прошлом веке застряли.

- Может быть, тихо сказала Анна. - Может быть, мы застряли, но мы не враги тебе. Мы твои родители. Мы тебя любим.

- Любите? - голос Кати сорвался. - Если бы вы меня любили, вы бы не...

Она не договорила. В трубке послышались всхлипы.

- Катя? Катюша?

- Не звони мне пока, мам. - голос стал глухим, усталым. - Мне нужно подумать.

- Катя, подожди...

- Я перезвоню. Когда смогу.

И гудки.

Анна долго сидела, прижимая телефон к уху, хотя там уже давно не было ни звука. Потом медленно положила его на стол. Взяла чашку с остывшим чаем. Сделала глоток. Чай был горьким, как полынь.

Она не заплакала. Слёзы придут потом, ночью, когда она будет лежать без сна и слушать ровное дыхание Андрея. А сейчас была только пустота. Огромная, холодная, как февральское море.

Она открыла Шевченко на заложенной странице.

«Думи мої, думи мої,

Лихо мені з вами!

Нащо стали на папері

Сумними рядами?..»

В молодости ей казалось, что она понимает эти строки. Что знает, что такое одиночество и тоска. Теперь она поняла: ничего она не знала. Настоящее одиночество это когда твой ребёнок называет тебя предателем.

Хлопнула входная дверь. Андрей. Она услышала его шаги в коридоре, потом на кухне. Он вошёл, посмотрел на неё, на телефон, на раскрытую книгу. Всё понял без слов.

- Звонила?

- Да.

- Что?

Анна покачала головой. Андрей вздохнул, сел напротив. Достал из кармана пачку сигарет, повертел в пальцах, убрал обратно. Бросил.

, она молодая, сказал он наконец. - Горячая. Пройдёт.

- Ты не слышал её голос, ответила Анна. это не горячность. Это вера. Она верит в то, что говорит. Она нас ненавидит.

- Не ненавидит. Она запуталась. Ей промыли мозги.

- Может, и нам промыли? - Анна подняла на него глаза. - Может, мы тоже во что-то верим, что не совсем правда?

Андрей помолчал. Потом сказал:

- Я верю в то, что видел своими глазами., как разваливали флот., как офицеры стрелялись, потому что им не платили зарплату., как украинские политики продавали всё, что можно. Я верю в то, что Крым - русская земля и в то, что мы имеем право жить так, как хотим.

- Катя считает иначе.

- Катя - ребёнок. Она вырастет и поймёт.

- А если не поймёт? Если она вырастет и останется... там?

Андрей ничего не ответил. Просто протянул руку и накрыл её ладонь своей. Большой, шершавой, в мозолях от молотка и стамески.

Они сидели так долго. Ветер за окном стихал. Где-то внизу, на причале, перекликались вахтенные.

А потом зазвонил телефон.

Анна вздрогнула, схватила трубку, но это была не Катя. Это был Алексей.

- Мам, привет.

- Алёша... - голос Анны потеплел, как ты, сынок?

- Нормально. Смена прошла., как вы?

- Держимся. Отец вот рядом. Тебя слышит.

- Привет, батя.

- Здорово, сынок, Андрей придвинулся ближе к телефону.

- Я тут новости смотрел, Алексей говорил негромко, но твёрдо. - В Донецке неспокойно. Люди выходят на митинги. Говорят, о референдуме.

это хорошо, сказал Андрей.

или плохо, добавила Анна. - Смотря чем закончится.

- Чем бы ни закончилось, Алексей помолчал. - Я, наверное, пойду в ополчение. Если что.

Анна закрыла глаза. Этого она и боялась. Сын собирался на войну.

- Алёша, начала она, но Андрей перебил:

- Правильно, сынок. Если каждый будет сидеть дома - кто защитит?

- Андрей! - Анна повысила голос. - Ты понимаешь, что говоришь? Ты хочешь, чтобы твой сын воевал?

- Я хочу, чтобы мой сын был мужчиной. Чтобы он не прятался за чужие спины. Чтобы он защищал свой дом.

- Свой дом это здесь! В Севастополе!

- Его дом - Донбасс. Он там родился, он там живёт и если туда придут - он будет защищать.

- Вы оба сошли с ума, Анна встала, отошла к окну. - Один ребёнок называет меня предателем, второй собирается на фронт. Что дальше? Что дальше, я вас спрашиваю?

В трубке было тихо. Потом Алексей сказал:

- Мам, я тебя люблю и Катьку люблю, хоть она и дурная, но я должен. Понимаешь? Должен.

Анна молчала, глядя в тёмное окно. За стеклом мигали далёкие огни на рейде. Красные, зелёные, белые. Сигнальные.

- Понимаю, сказала она наконец. - Хоть и не хочу.

Они поговорили ещё немного - о погоде, о здоровье, о пустяках. Алексей обещал звонить чаще. Анна обещала не волноваться. Оба знали, что эти обещания - просто слова.

Когда разговор закончился, Андрей подошёл к ней, обнял сзади, прижал к себе. Она стояла, чувствуя его тепло, и думала о том, что семья это не то, что даётся раз и навсегда. Семью нужно собирать каждый день, как ту самую бочку в его мастерской. Клёпка к клёпке, обруч к обручу и если одна клёпка выпадет - всё может рассыпаться.

- Ничего, сказал Андрей тихо. - Выстоим. Мы же Бондаренко. Мы всегда выстаивали.

Она кивнула, хотя не была в этом уверена.

Потому что ночь за окном была тёмной и холодной. Потому что где-то в Киеве их дочь лежала в постели и плакала от ненависти. Потому что где-то в Донецке их сын смотрел в чёрное небо и думал о войне.

И потому что февраль 2014 года только начинался.

Самое страшное было ещё впереди.

Часть 6. Сестра

Киев, Оболонь, квартира на седьмом этаже. Оксана Игоревна стояла у окна и смотрела, как внизу, по проспекту, течёт людская река. Сотни, тысячи людей с флагами, с факелами, с песнями. Вечерняя смена Майдана выходила на марш.

Оксане было сорок пять. Она была младшей сестрой Анны - разница в пять лет, но всю жизнь казалось, что это Анна младшая. Оксана всегда была решительнее, резче, громче. Анна - мягче, спокойнее, тише. В детстве Оксана командовала. Анна подчинялась. Так было и потом, во взрослой жизни. Анна выбрала литературу, тихий Симферополь, семью. Оксана - политику, Киев, карьеру.

Теперь Оксана работала в Министерстве образования - начальник отдела, не последний человек. У неё были связи, влияние, уважение и она искренне верила в то, что делала. В реформы, в евроинтеграцию, в новую Украину без оглядки на Москву.

Майдан стал для неё откровением. Она ходила туда с первых дней - сначала из любопытства, потом из солидарности, потом из убеждения. Она стояла на сцене, читала резолюции, скандировала лозунги. Она чувствовала себя частью истории и это чувство пьянило сильнее любого вина.

- Тётя Оксана, я дома! - хлопнула входная дверь.

Катя вошла, раскрасневшаяся с мороза, с блестящими глазами.

- Была на Майдане?

- Да. Там столько людей! И все такие... такие настоящие!

Оксана улыбнулась. Она любила племянницу - может быть, даже сильнее, чем любила бы собственную дочь, если бы таковая была. Катя напоминала ей саму себя в молодости: горячая, искренняя, готовая перевернуть мир.

- Есть хочешь?

- Очень!

Они сидели на кухне, ели гречку с котлетами, пили чай с малиновым вареньем. Катя взахлёб рассказывала о последних новостях с Майдана: кто выступал, что говорили, какие были лозунги.

- Представляешь, дядя Степан из Минобразования речь толкал! Так классно говорил - про европейское будущее, про то, что Украина - не Россия, и никогда ею не будет.

Оксана слушала и кивала. Степана она знала - хороший мужик, грамотный, но её мысли были далеко. Она думала о сестре.

Анна звонила вчера. Голос был встревоженный, даже испуганный. Спрашивала про Катю, про Киев, про обстановку. Оксана отвечала бодро, даже весело: «Всё отлично, сестричка! Украина воспрянет, вот увидишь!» Анна молчала. А потом спросила тихо: «Оксана, ты понимаешь, что происходит в Крыму? Ты понимаешь, что мы здесь чувствуем?»

И Оксана не нашлась, что ответить. Потому что - нет, не понимала. Она видела только картинку по телевизору: «зелёные человечки», пророссийские митинги, флаги РФ. Она искренне считала, что Крым это Украина. Что люди, которые хотят в Россию, предатели. Что её сестра, которая живёт в Севастополе и молчит о политике, тоже почти предательница.

Но это была её сестра. Её Аня. С которой они в детстве делили одну комнату на двоих, одни игрушки, одни мечты. Которая читала ей перед сном «Кобзаря» и это было волшебство. Которая плакала вместе с ней на похоронах родителей.

Как теперь смотреть ей в глаза?

- Тётя Оксана, а вы с мамой давно разговаривали? - спросила Катя, словно читая её мысли.

- Вчера.

и что?

- Ничего. Обычный разговор.

, она за меня спрашивала?

- Конечно.

Катя опустила глаза, поковыряла вилкой котлету.

- Я ей нагрубила, сказала она тихо. - Назвала предательницей.

- Катя! - Оксана всплеснула руками. - Зачем?!

- Потому что она не понимает! Она живёт там, в этом Крыму, и думает, что Россия это хорошо! А я ей говорю: Россия - агрессор! А она мне: «Ты не понимаешь». А я понимаю! Я здесь живу, я вижу, что происходит!

Оксана вздохнула. Она сама разрывалась между любовью к сестре и верой в правоту украинского дела.

- Катя, твоя мама - хороший человек. Она просто... запуталась. Они все там запутались. Им московская пропаганда мозги задурила.

- Ну так пусть разберутся! - Катя вскочила из-за стола. - Почему я должна их жалеть? Почему я должна молчать? Они предают Украину!

- Катя, Оксана взяла её за руку, усадила обратно. - Послушай меня. Политика это одно. А семья - совсем другое. Твоя мама тебя любит. Твой папа тебя любит. Они вырастили тебя, они дали тебе всё. Нельзя их ненавидеть. Даже если они ошибаются.

- А если они не ошибаются? - тихо спросила Катя.

- Что?

- А если это мы ошибаемся? - Катя подняла на тётку глаза, полные слёз. - Я иногда ночью лежу и думаю: а вдруг всё не так? Вдруг Россия правда защищает своих? Вдруг Крым и правда хочет в Россию? Вдруг мы тут все..., как в секте?

Оксана замерла. Такого она от племянницы не ожидала.

- Катя, ты что такое говоришь? Ты же сама на Майдан ходишь. Ты же сама...

- Я знаю! - Катя почти кричала. - Я хожу, я кричу, я верю!, но иногда... иногда мне кажется, что я просто боюсь признаться себе, что мама может быть права. Потому что если она права - тогда всё, во что я верю, ложь.

На кухне повисла тишина. Только холодильник гудел, да за окном шумел далёкий Майдан.

Оксана смотрела на племянницу и не узнавала её. Куда делась та горячая, уверенная девочка, которая ещё полчаса назад рассказывала о митинге? Перед ней сидел испуганный, запутавшийся подросток, который разрывался между любовью к родителям и любовью к новой родине.

- Катюша, Оксана присела рядом, обняла её за плечи. - Я не знаю, кто прав. Честно тебе говорю - не знаю. Я верю в Украину. Я хочу, чтобы она была сильной, свободной, европейской, но твоя мама - моя сестра и я не могу сказать, что она плохой человек. Она просто... другая.

- А если Украина и Россия - враги? - спросила Катя. - Тогда моя семья - враги Украины и я должна их ненавидеть.

- Нет, твёрдо сказала Оксана. - Ты никому ничего не должна. Ты имеешь право любить своих родителей. Даже если они выбрали другую сторону.

Но как? Как можно любить врага?

- А ты попробуй. Попробуй не ненавидеть. Попробуй понять.

Катя покачала головой.

- Не могу. Я пробовала - не получается. Я вижу по телевизору эти кадры из Крыма и хочется кричать. А потом думаю: там моя мама и мне хочется плакать.

Она всё-таки заплакала. Молча, без всхлипов. Слёзы текли по щекам и капали на стол.

Оксана обнимала её и думала: что же мы наделали? Во что мы превратили наших детей? В солдат необъявленной войны, которые должны выбирать между страной и семьёй и какой бы выбор они ни сделали - они проиграют.

За окном гремело: «Слава Украине! Героям слава!» Тысячи голосов сливались в один и в этом одном голосе не было места для сомнений, для колебаний, для любви к тем, кто по ту сторону баррикад.

Оксана вдруг остро, до боли в груди, захотела позвонить сестре. Просто услышать её голос. Спросить, как дела. Сказать, что любит её, несмотря ни на что.

Но она не позвонила. Постеснялась. Побоялась. Отложила на завтра.

Завтра, которое никогда не наступит.

Потому что через неделю Крым уйдёт в Россию. Потому что через месяц Донбасс запылает. Потому что через год они с сестрой перестанут разговаривать совсем и это завтра это точка невозврата.

Но пока ещё - февраль. Пока ещё - оттепель. Пока ещё можно позвонить.

Оксана взяла телефон. Посмотрела на номер сестры. Палец завис над кнопкой вызова.

И не нажал.

Завтра. Я позвоню завтра.

Часть 7. Ночной разговор

Ночь опустилась на Севастополь незаметно - просто ветер стих, и тишина стала глубже, плотнее, словно город накрыли ватным одеялом. В порту перемигивались сигнальные огни, где-то далеко лаяла собака, да изредка проезжала одинокая машина, шурша шинами по мокрому асфальту.

Анна не спала. Она лежала на спине, глядя в потолок, где плясали тени от уличного фонаря. Андрей тоже не спал, она слышала по его дыханию. За тридцать лет она научилась различать все оттенки его дыхания: ровное и глубокое - спит; прерывистое - видит тревожный сон; а вот такое, чуть учащённое, с короткими паузами, не спит, думает.

- Андрей, позвала она тихо.

- М-м?

- Ты тоже не спишь.

- Не сплю, он повернулся на бок, и она почувствовала его взгляд в темноте. - Думаю.

- О чём?

- О сыне. О дочери. О том, что будет дальше.

Анна помолчала, собирая слова. Слова были трудные, тяжёлые, как камни, но она должна была их сказать.

- Андрей, я боюсь, наконец произнесла она. - Я очень боюсь. Не за себя - за них. За Катю, за Алёшу. Мне кажется, мы теряем их. Обоих.

- Не теряем, он говорил медленно, как всегда, когда обдумывал каждое слово. - Они просто далеко. Катя в Киеве, Алёша в Донецке, но они наши дети.

- Катя назвала меня предательницей. Ты понимаешь? Дочь назвала мать предательницей., как после этого жить?

Андрей протянул руку, нашёл в темноте её ладонь, сжал.

, она не то имела в виду. Она просто повторяет то, что ей говорят. Ей шестнадцать, Аня. В этом возрасте все максималисты. Я сам в шестнадцать с отцом ругался так, что стены дрожали. А потом остыл.

- Твой отец не был для тебя «врагом народа». А я для неё - враг. Потому что я здесь. Потому что я не кричу «Слава Украине». Потому что я просто живу и хочу мира.

- Вот именно, Андрей приподнялся на локте. - Ты хочешь мира. А им там, в Киеве, уже в голову вбили, что мира не будет, что нужно воевать, что Россия - враг, но это пройдёт. Война кончится, и Катя поймёт.

- А если не кончится? - Анна села в постели, обхватила колени руками. - Если это только начало? Ты сам говорил - надвигается шторм. Ты чувствовал и я чувствую. Андрей, я филолог, я читаю тексты. Я вижу, как меняется риторика. Ещё год назад никто не говорил о «русской агрессии». А теперь это везде: в газетах, в телевизоре, в школах. Это накачивание ненависти и оно не прекратится. Оно будет только нарастать.

Андрей сел рядом, обнял её за плечи.

- Пусть нарастает. Мы будем держаться. Мы - Бондаренко. Мы выстояли в девяностые, когда зарплату не платили по полгода, когда флот резали на металлолом, когда офицеры стрелялись от безысходности. Неужели теперь не выстоим?

- Тогда мы были молодые. У нас были силы. А сейчас...

- А сейчас у нас есть опыт и правда на нашей стороне.

- Правда? - Анна горько усмехнулась. - У каждого своя правда, Андрей. У Кати - одна, у Алёши - другая, у нас - третья и все считают, что их правда - единственная., как выбрать?

- Никак. Правду не выбирают. Правда это то, что ты чувствуешь вот здесь, он приложил руку к груди. - Здесь, в сердце. Если сердце говорит: «Ты дома» - значит, ты дома. А мы дома. Севастополь Наш дом. Крым Наш дом и мы его не отдадим. Никому.

Они замолчали. Тишина была такой глубокой, что слышно было, как тикают старые часы в коридоре - те самые, ещё отцовские, с кукушкой, которая давно не куковала, но ходики ещё работали.

Потом Анна сказала:

- Знаешь, что мне сегодня сказала одна студентка? После лекции. Подошла и спросила: «Анна Игоревна, а вы на чьей стороне?» Я говорю: «На стороне литературы». А она: «Литература это тоже политика» и ушла.

- Глупая девчонка.

- Нет, Андрей. Она не глупая. Она просто молодая и она уже выбрала., как Катя., как Алёша. Они все выбрали и их выбор - воевать. Кто за Россию, кто за Украину. А мой выбор какой? Сидеть и ждать?

- Твой выбор - учить, Андрей повернулся к ней. - Ты же преподаватель. Учи их думать. Учи их видеть сложность. Не чёрное и белое, а оттенки.

- Они не хотят оттенков. Им нужна определённость. «Ты за наших или за ваших?» Третьего не дано.

Андрей вздохнул. Он понимал, что она права. Он сам это видел - в мастерской, на улице, в очередях. Люди делились на «наших» и «ваших» быстрее, чем таял февральский снег.

- Я тебе вот что скажу, он взял её за руку, заглянул в глаза. - Помнишь, мы с тобой в девяносто первом голосовали за независимость Украины?

- Помню, тихо ответила Анна.

- Мы тогда верили, что Украина будет нормальной страной. Что она будет уважать и русских, и украинцев, и всех остальных. Что она будет другом России. Мы двадцать лет в это верили. А потом случился Майдан - первый, оранжевый. Потом второй этот и с каждым годом становилось всё хуже. Русский язык вытесняли, наших героев называли оккупантами, нашу историю переписывали и мы терпели. До какого-то момента. А теперь момент настал. Хватит терпеть. Мы возвращаемся домой.

- Домой, повторила Анна. - А Катя считает, что мы уходим из дома.

- Катя вернётся. Рано или поздно. Она наша дочь. Кровь - не вода.

- Кровь - не вода, эхом отозвалась Анна.

Они легли. Андрей скоро задышал ровнее - усталость взяла своё. А Анна ещё долго лежала без сна, глядя в потолок.

Она думала о том, что завтра снова на лекцию. Снова смотреть в глаза студентам, которые уже выбрали сторону. Снова отвечать на вопросы, на которые нет однозначного ответа. Снова делать вид, что всё нормально, что литература это просто литература, а не поле боя.

Но она знала: литература это поле боя. Всегда была. Шевченко воевал словом, Франко воевал, словом, Леся Украинка воевала словом и она, Анна Бондаренко, тоже теперь в этой войне. Хочет она того или нет.