МОСТ

Что-то надвигалось. Он чувствовал это спинным мозгом, как чувствовал когда-то приближение шторма в северных морях. Воздух менялся, давление падало, чайки кричали тревожнее обычного.

Шторм будет. Большой шторм.

Андрей вернулся в мастерскую, запер дверь на засов. Подошёл к бочке. Провёл рукой по дубовым клёпкам - плотно, крепко. Обручи сидят, как влитые. Ещё пара дней работы и можно отдавать виноделам. Будет служить.

«Одна клёпка выпадет и всё развалится», вспомнил он дедовы слова. Дед, Захар Трофимович, умер в 1978-м, когда Андрей ещё был курсантом. Он не застал ни перестройки, ни развала Союза, ни дележа флота и хорошо. Старый бондарь не узнал бы своей страны. А может, и узнал бы - только не обрадовался.

За окном темнело. Февральский день короток, особенно в такое время. Андрей зажёг лампу, сел на табурет, взял молоток.

Тук-тук-тук - дерево отзывалось глухо, утробно, как живое. Обруч садился на место, миллиметр за миллиметром.

В такие минуты он любил свою работу больше всего. Когда мир снаружи рушился, здесь, в мастерской, был порядок. Здесь вещи подчинялись рукам и разуму. Здесь из разрозненных частей собиралось целое.

Андрей работал до темноты. Потом погасил лампу, закрыл мастерскую и пошёл домой. Над Севастополем зажигались огни. Ветер усилился, гнал по улицам сухие листья и обрывки газет. Прохожих почти не было.

Он шёл и думал о Киеве. О том, что где-то там, в этом городе, живёт его дочь. Катерина. Шестнадцать лет. Последний школьный год. Она жила у сестры Анны, Оксаны, пошла в киевскую гимназию. Так получилось - Оксана предложила, Катя загорелась, Анна согласилась. «Столица, образование, перспективы», говорила тогда жена. Андрей был против, но спорить не стал и теперь...

Катя звонила нечасто. В последний раз - на Новый год. Голос был отстранённый, холодный. Говорила по-украински - подчёркнуто, почти демонстративно. Раньше такого не было. Раньше они всей семьёй говорили, как придётся - по-русски, по-украински, мешали языки, и это было естественно, как дышать. Теперь дочь словно проводила границу. «Тато» вместо «папа». «Дякую» вместо «спасибо». Он не обижался, он тревожился.

В доме горел свет. Андрей поднялся на второй этаж, открыл дверь.

Пахло борщом. Анна хлопотала на кухне. Она обернулась, услышав шаги, и он увидел её лицо - усталое, бледное, с красными пятнами на скулах. Плакала.

- Что? - спросил он, хотя уже знал ответ.

- Катя звонила. Кричала. Что мы имперцы, что Крым - украинская земля, что Россия - агрессор. Я не узнавала собственную дочь.

Анна опустилась на стул. Андрей подошёл, обнял её за плечи.

это не она, сказал он тихо. это ей в голову вложили.

- Какая разница, кто вложил? - Анна подняла на него глаза, она это говорит. Она в это верит. Андрей, она нас ненавидит.

Он не знал, что ответить. Сел рядом, взял её руку в свою.

Борщ тихо кипел на плите. За окном ветер гнул голые ветки платанов. Где-то вдалеке, на рейде, прогудел корабль.

Они сидели так долго, не говоря ни слова. Два немолодых человека в старом севастопольском доме, над которым сгущалась тьма.

А где-то далеко, в Киеве, их дочь смотрела в телевизор и повторяла слова, которые стали для неё правдой.

И надвигалась весна.

Сухая, ветреная, страшная весна 2014 года.

Часть 2. Язык

Анна проснулась рано, ещё затемно. За окном шумел ветер, дребезжало стекло в старой раме. Она полежала немного, глядя в потолок, где проступали тёмные разводы - прошлой осенью протекала крыша, Андрей латал, но до конца не доделал. Надо бы напомнить. Или самой взять рубероид и залезть. Она многое умела сама.

Рядом тяжело дышал во сне муж. Андрей в последние дни спал плохо - ворочался, скрипел зубами, иногда вскакивал среди ночи и шёл курить на балкон. Анна делала вид, что не замечает. За тридцать лет брака она научилась не лезть к нему, когда он переваривал что-то внутри. Переварит - сам расскажет.

Она тихо встала, накинула халат, прошла на кухню. Включила чайник. Достала чашку с отбитой ручкой - любимую, ещё из харьковской квартиры её родителей. Чайник зашумел, заглушая ветер.

Сегодня у неё лекция. Первая лекция после долгих выходных и она знала, о чём будут спрашивать студенты. Не о Шевченко, не о Лесе Украинке, не о программе. О Киеве. О Майдане. О том, что теперь будет.

Анна Игоревна Бондаренко, доцент кафедры украинской филологии Таврического национального университета имени Вернадского. Звучит солидно. Должность, звание, список публикаций, индекс цитирования. Всё это было важно когда-то. А теперь она смотрела на свою чашку с отбитой ручкой и думала: «Кто я теперь? Преподаватель украинской литературы в городе, который вот-вот станет российским? Враг народа? Предательница?»

Чайник закипел. Она заварила чай, села у окна.

Севастополь просыпался. Внизу, по Корабельному спуску, проехал первый троллейбус. Прошёл дворник с метлой. На балконе соседнего дома старуха в платке вывесила бельё, несмотря на ветер. Обычная жизнь. А где-то в Киеве - баррикады, стрельба, кровь.

И Катя.

Анна закрыла глаза. Вчерашний разговор до сих пор звенел в ушах.

Она позвонила дочери сама - хотела просто услышать голос, спросить, как дела. Катя ответила резко, почти враждебно и понеслось. «У вас там что, совсем совести нет? Вы хоть понимаете, что Россия это оккупант? Что Крым это Украина?» Анна пыталась что-то сказать - дочь не слушала. Она выкрикивала лозунги, словно заведённая. А в конце бросила: «Ты мне не мать, если поддерживаешь это».

И гудки.

Анна допила чай. Помыла чашку. Оделась, стараясь не шуметь. Андрей так и не проснулся.

Она вышла из дома, поймала троллейбус до Симферополя. Ехать долго, почти два часа. В салоне было холодно, пахло соляркой и мокрой одеждой. Пассажиры - в основном женщины с сумками, пенсионеры, студенты. Все молчали, но Анна чувствовала напряжение. Оно висело в воздухе, как тот самый ветер с моря, невидимое, но отчётливое.

Она достала конспект лекции. Тема: «Тарас Шевченко и формирование украинской национальной идеи». Она готовила эту лекцию месяц назад, ещё до всего. Тогда тема казалась важной, даже актуальной. Сейчас она перечитывала свои заметки и думала: «Как я буду это читать? Что я скажу им?»

Шевченко. Кобзарь. Поэт, которого считают своим и украинцы, и русские. Которого цитируют националисты и коммунисты. Которого при жизни гнали, а после смерти разобрали на цитаты.

Анна помнила, как отец Игорь Трофимович, харьковский инженер и убеждённый советский человек - читал ей перед сном «Садок вишневий коло хати». По-украински, с мягким харьковским выговором. Он не был националистом. Он был советским человеком, который любил стихи и ему было всё равно, на каком языке они написаны.

А потом, в университете, Анна попала на кафедру украинской филологии. Случайно - просто не хватило баллов на английскую, а украинская была ближе к дому и вдруг открыла для себя целый мир. Леся Украинка, Иван Франко, Панас Мирный, Григорий Сковорода. Она читала их ночами, и сердце замирало от красоты. Украинский язык был для неё не политикой, а чудом. Мелодией. Душой.

И вот теперь эту душу выворачивали наизнанку. Превращали в оружие. В дубину, которой били по голове всех несогласных.

- Симферополь, автостанция, объявил водитель.

Анна вздрогнула, собрала вещи, вышла. До корпуса университета - пятнадцать минут пешком. Она шла по бульвару Ленина, ёжась от ветра. Прохожие спешили по своим делам. На газонах чернел подтаявший снег.

У входа в университет курили студенты. Анна кивнула им, прошла в вестибюль, поднялась на третий этаж. Кафедра встретила её запахом пыли и старых книг. Дверь была открыта.

- Доброе утро, Анна Игоревна.

За столом сидела Лариса Петровна - заведующая кафедрой, сухая женщина лет шестидесяти с неизменным пучком седых волос на затылке. Она подняла на Анну глаза поверх очков.

- Доброе, Лариса Петровна.

- Вы сегодня по расписанию?

- Да. Шевченко, вторая пара.

Лариса Петровна помолчала. Потом сняла очки, протёрла их салфеткой.

- Анна Игоревна, я вас предупрежу. Обстановка в аудиториях нервная. Студенты разделились. Есть... горячие головы. Будьте аккуратны.

- Я понимаю.

- Не думаю, что до конца понимаете, Лариса Петровна вздохнула. - Мне уже звонили из ректората. Интересуются, кто из преподавателей какую позицию занимает. Вы же знаете, наш декан...

Деканом был Олег Степанович Гнатюк - человек, которого Анна знала десять лет. Когда-то они вместе писали учебник. Теперь он ходил с сине-жёлтой ленточкой в петлице и говорил о «русской угрозе» на каждом заседании.

- Я знаю, сказала Анна. - Я буду говорить только о литературе.

этого может не хватить.

Лариса Петровна надела очки и вернулась к бумагам. Анна поняла, что разговор окончен.

Она прошла в преподавательскую, села за свой стол. Достала конспект, перечитала. Потом взяла с полки томик Шевченко - потрёпанный, с пожелтевшими страницами. Тот самый, который подарил ей отец в день поступления в университет.

Она открыла наугад:

«Садок вишневий коло хати,

Хрущі над вишнями гудуть...»

И вдруг почувствовала, что к горлу подступает ком. Она захлопнула книгу, прижала её к груди и зажмурилась. Детство. Харьков. Отец читает стихи. Мама на кухне печёт пирожки. Новый год, ёлка, запах хвои и Катя, маленькая, в розовом платье, танцует под телевизор.

Всё это было и всё это куда-то ушло.

Прозвенел звонок. Анна встала, взяла конспект и томик Шевченко. Вышла в коридор, где уже толпились студенты.

- Анна Игоревна, а вы слышали? В Киеве опять стрельба.

- Анна Игоревна, а правда, что в Крыму будет референдум?

- Анна Игоревна, а вы за Россию или за Украину?

Она остановилась и подняла руку.

- На лекции. Все вопросы - на лекции.

Она вошла в аудиторию. Студенты расселись. Анна встала за кафедру, открыла конспект. Сделала глубокий вдох.

- Сегодня мы поговорим о Тарасе Григорьевиче Шевченко...

И началась лекция. Она говорила о жизни поэта - о крепостном детстве, о выкупе из неволи, о Петербурге, о ссылке. Говорила о его стихах - о «Кобзаре», о «Гайдамаках», о «Сне». Студенты слушали. Сначала тихо, потом начали задавать вопросы.

- Анна Игоревна, а правда, что Шевченко ненавидел русских?

Вот он. Тот самый вопрос, которого она боялась.

Анна помедлила. Посмотрела на студента - молодой человек с жёлто-голубым браслетом на запястье. Глаза горят. Ждёт ответа.

это сложный вопрос, сказала она. - Шевченко много страдал от российской имперской власти. Он был сослан за свои стихи. Он имел право ненавидеть, но он писал и о любви и о Боге и о своём народе - не против кого-то, а за свой народ. Нельзя сводить великого поэта к одному чувству.

Но он же писал про «москалів поганих»! - не унимался студент.

- Писал, Анна кивнула. - А ещё он писал по-русски. У него есть повести на русском языке и дневник и он дружил с русскими писателями. С Жуковским, с Тургеневым. Он был сложным человеком., как и все мы.

В аудитории зашумели. Кто-то поддержал студента, кто-то - Анну. Разгорелся спор, и она поняла: лекция превращается в политический митинг.

- Тихо! - Анна повысила голос. - Мы здесь не для того, чтобы спорить о политике. Мы здесь, чтобы говорить о литературе. Если вы хотите спорить идите на площадь. А здесь - аудитория. Здесь мы думаем головой, а не горлом.

Студенты притихли. Тот парень с браслетом насупился, но замолчал.

Анна продолжила лекцию. Она говорила о поэтике Шевченко, о его образах, о его влиянии на украинскую культуру. Говорила ровно, спокойно, стараясь не выдать волнения и только когда прозвенел звонок, она позволила себе выдохнуть.

Студенты расходились. Некоторые благодарили, некоторые выходили молча, с каменными лицами. Парень с браслетом задержался у кафедры.

- Анна Игоревна, сказал он тихо, вы хороший преподаватель, но вы не понимаете. Сейчас не время для литературы. Сейчас время выбирать сторону.

- Я уже выбрала, ответила Анна, глядя ему прямо в глаза. - Я выбрала истину. А истина всегда сложнее, чем лозунги.

Парень усмехнулся, покачал головой и вышел.

Анна осталась одна в аудитории. Села за стол, обхватила голову руками. Ей хотелось плакать, но она не могла. Слёзы кончились ещё вчера, после разговора с Катей.

Она достала телефон. Посмотрела на экран. Ни одного пропущенного. Катя не звонила.

И тогда Анна сделала то, чего не делала уже много лет. Она открыла томик Шевченко на форзаце - там, где отец оставил дарственную надпись тридцать лет назад.

«Доню, читай і пам'ятай: хто забуває минуле, той не має майбутнього. Люби свій народ, але не ненавидь інші. Бо ненависть - це отрута, яка вбиває того, хто її носить у серці».

Она перечитала эти слова трижды. Потом закрыла книгу, положила в сумку и вышла из аудитории.

В коридоре было шумно - студенты спешили на перемену. Анна прошла сквозь толпу, ни на кого не глядя. Спустилась по лестнице. Вышла на улицу.

Ветер усилился. Он нёс с моря запах соли и водорослей. Анна подняла воротник и пошла к автостанции. Ей нужно было домой, в Севастополь, к мужу, к тишине. Туда, где ещё можно было делать вид, что мир не рушится.

Но она знала: больше не получится.

Мир уже рушился. Прямо сейчас и нужно было выбирать, на каком обломке ты останешься.

Часть 3. Забой

Глубина - восемьсот сорок метров. Температура - плюс тридцать восемь. Влажность - под сто процентов. Воздух тяжёлый, густой от угольной пыли, он забивает лёгкие за первую же смену, а потом остаётся там навсегда. Шахтёры шутят: угольная пыль это такой витамин, без него уже не можешь.

Алексей Андреевич Бондаренко спустился в забой в шесть утра., как обычно. Клеть ухнула вниз, заскрежетала направляющими, и дневной свет исчез, сменившись желтоватым мерцанием ламп на касках. В клети - двенадцать человек. Все знакомые: кто-то с его участка, кто-то с соседнего. Лица у всех серые, усталые, хотя смена только началась. Усталость здесь накапливается не за день - за годы.

- Слыхал, Лёха, что в Киеве деется? - спросил кто-то в темноте.

- Слыхал, коротко ответил Алексей.

- Говорят, опять стрельба. Бандеровцы власть берут.

- Разговоры, оборвал его пожилой шахтёр. - Ты, Петро, меньше слушай, что бабы на рынке болтают.

- Так по телевизору ж показывали!

- По телевизору тебе и про инопланетян покажут.

Клеть дёрнулась и остановилась. Створки разъехались, открывая чёрный зев штрека. Запахло углём, метаном, машинным маслом. Шахтёры, гремя касками, двинулись в забой.

Алексей шёл привычным маршрутом. Ему было тридцать два, из них двенадцать он провёл под землёй. После армии пошёл на шахту - других вариантов в Донецке не было. Вернее, были, но все хуже. Шахта платила стабильно, давала квартиру, путёвки, социальный пакет и уважала. Шахтёр в Донбассе это не просто профессия. Это статус. Это каста. Это почти, как военный, только война тут каждый день, а не по расписанию.

Отец хотел, чтобы Алексей пошёл на флот, но Алексей с детства боялся воды. Ирония судьбы: сын подводника, внук подводника и боится моря. Поэтому выбрал другую стихию. Подземную.

Андрей Петрович тогда обиделся, но промолчал. Он вообще умел молчать, когда было больно. Только сказал: «Твоя жизнь, сынок, но запомни: земля, она тоже глубиной в сорок метров бывает, а бывает - в километр. Выбирай, где глубина поменьше». Алексей выбрал ту, что поглубже. Наверное, из упрямства. А может, из желания доказать, что он тоже чего-то стоит.

Забой встретил его привычным гулом. Комбайн уже работал, вгрызаясь в угольный пласт. Грохот стоял такой, что разговаривать можно было только криком в ухо. Алексей надел респиратор и пошёл к своему участку.

Работа была тяжёлая, но он любил её. Здесь, под землёй, не было ни политики, ни национального вопроса. Была только порода, уголь, техника и люди. Здесь все говорили по-русски, но, если кто вставлял украинское слово - никто не морщился. Здесь работали русские, украинцы, татары, греки - все, кто родился на этой земле и всех объединяло одно: они добывали уголь. Чёрное золото. Топливо для страны.

В обеденный перерыв собрались в «столовой» - так называли небольшую нишу в штреке, где стояли лавки и термосы. Ели молча. Потом заговорили и разговор, конечно, свернул на политику.

- Говорят, в Крыму наших уже давят, сказал молодой парень, Витька, недавно после ПТУ. - Русских то есть. Украинизация, всё такое.

- В Крыму всегда русских было большинство, отозвался пожилой шахтёр, дядя Коля. - Я там в молодости отдыхал. Весь Южный берег - русские санатории, русские вывески. Какой там украинский?

- Ну так-то раньше. А теперь...

- А теперь бандеровцы власть взяли и давай порядки наводить, вставил ещё один шахтёр. - Они же с националистами на Майдане. А те всегда мечтали Крым зачистить.

- Да ну, брешут, махнул рукой кто-то. - Крым - украинская земля, это все знают.

- С каких пор? - подал голос Алексей.

Все повернулись к нему. Алексей редко говорил на эти темы. Обычно он слушал.

- С пятьдесят четвёртого года, ответил тот шахтёр. - Хрущёв передал.

- А до этого чей был?

- До этого - российский.

- Ну вот и ответ, Алексей допил чай, закрыл термос. - Если земля была российской, а потом её передали административным решением - значит, она не перестала быть российской. Просто ею временно управляли из Киева.

- Ну ты загнул, Лёха! - засмеялся кто-то. - По такой логике и Донбасс - Россия.

- А ты посмотри на карту, Алексей достал телефон, открыл карту. - Донецкий кряж, Новороссия. Это всё осваивали русские, при Екатерине. Донецк основан в 1869 году. Кем? Русским промышленником Юзом. Здесь всегда говорили по-русски. Здесь всегда работали на Россию. Так кто мы?

Наступила тишина. Шахтёры переглядывались.

- Ну, мы-то кто... мы - шахтёры, неуверенно сказал дядя Коля. - Нам главное, чтоб платили.

- Будут платить, сказал Алексей. - Только вопрос - кто и в какой стране.

Спор разгорался, но время перерыва вышло. Все разошлись по местам. Алексей вернулся к комбайну, надел респиратор и снова погрузился в работу.

Но мысли не отпускали. Он думал о Киеве. О том, что там, в этом городе, живёт его младшая сестра. Катя. Катюша. Девочка, которую он помнил вот такой - с бантами, с портфелем, с вечно разбитыми коленками. Она бегала за ним хвостиком, когда он приезжал на каникулы из Донецка в Севастополь. Просила покатать на мопеде, научить играть на гитаре, рассказать про шахту.

А теперь она была в Киеве и он не знал, что с ней происходит. Звонил редко, она отвечала односложно. Последний раз - на Рождество. Поздравила, спросила, как дела, и быстро свернула разговор. По-украински. С акцентом, которого раньше не было.

Алексей чувствовал: что-то не так. Что-то ломалось в их семье, в их отношениях и он не знал, как это починить.

Смена закончилась в два часа дня. Алексей поднялся на-гора, сдал лампу и самоспасатель, пошёл в душ. Горячая вода смывала угольную пыль, текла чёрными ручьями. Шахтёры мылись молча, каждый думал о своём.

После душа Алексей переоделся, вышел на улицу. Донецк встретил его серым небом и пронизывающим ветром. Февраль здесь был не лучше севастопольского - только море не смягчало климат, и ветер дул степной, злой, с востока.

Он закурил. Постоял, глядя на террикон. Огромная гора пустой породы высилась над шахтой, как рукотворный вулкан. Местные говорили: «Пока стоят терриконы - жив Донбасс». Они были частью пейзажа, как горы в Крыму или море в Севастополе. Частью жизни.

Телефон завибрировал. Отец.

- Здорово, батя.

- Здорово, сынок., как ты?

- Нормально. Смена прошла. А у вас?

- Держимся. Ты новости смотрел?

- Смотрел.

- В Киеве нехорошо.

- Знаю.

- Ты... с сестрой не разговаривал?

Алексей затянулся, выдохнул дым.

- Нет. Она не звонит.

- Может, ты ей?

- Батя, она не хочет. Ты же знаешь. Она там живёт своей жизнью. У неё там друзья, учёба. и другие идеи.

- Другие идеи, повторил Андрей Петрович, какие идеи могут быть у шестнадцатилетней девчонки? Ей в школе голову морочат.

- Вот именно. А я не учитель. Я шахтёр.

Андрей помолчал. Потом сказал:

- Если что начнётся... ты знаешь, на чьей стороне правда.

- Знаю, батя.

- Ну, держись тогда. Матери не звони пока, она расстроенная. Катя ей вчера такого наговорила...

- Что?

- Неважно. Держись, сынок.

и ты.

Алексей убрал телефон. Посмотрел на террикон, на серое небо, на улицы Донецка, по которым спешили люди. Город жил. Пока жил.

Он бросил окурок в урну и пошёл домой. Нужно было выспаться. Завтра снова в забой.

А в голове стучало: «Если что начнётся... ты знаешь, на чьей стороне правда». Он знал, но это знание не приносило покоя.

Часть 4. Гимназия

Катерина Андреевна Бондаренко, для одноклассников - Катя, для учителей - Екатерина Андреевна, для самой себя - просто Катерина (именно так, по-украински, с ударением на «и»), сидела на подоконнике в коридоре киевской гимназии № 117 и смотрела в телефон.

Лента новостей пестрела заголовками: «Майдан. Хроника противостояния», «Власть расстреляла людей», «Герои не умирают». Фотографии баррикад, дыма, людей в касках и везде - сине-жёлтые флаги. Они развевались над толпой, над горящими покрышками, над баррикадами из мешков с песком. Флаг, который Катя ещё год назад воспринимала просто, как государственный символ, теперь казался священным знаменем.

Она училась в выпускном, одиннадцатом классе. До экзаменов оставалось несколько месяцев, но какое теперь дело до экзаменов? Страна горела. История творилась прямо сейчас, за окнами гимназии и каждый должен был выбрать - с народом он или против.

Катя свой выбор сделала.

- Катюх, ты на Майдан сегодня? - спросила Олеся, её лучшая подруга, присаживаясь рядом. Олеся тоже была с сине-жёлтой ленточкой на рюкзаке и с браслетом в цветах флага на запястье.

- Не знаю. Тётка не пускает. Говорит, опасно.

- А мы ненадолго. Там сейчас митинг за единство Украины. Все наши идут.

- Я попробую.

Олеся убежала, а Катя снова уткнулась в телефон.

Она жила в Киеве уже полтора года. Переехала из Севастополя к тётке Оксане - маминой сестре. Оксана работала в Министерстве образования, у неё была просторная квартира на Оболони и никаких детей. Она с радостью приняла племянницу, устроила в хорошую гимназию, окружила заботой, граничащей с гиперопекой.

Поначалу Катя скучала по дому. По морю, по горам, по родительскому голосу, но Киев затягивал. Столица, большая жизнь, новые друзья. А потом начался Майдан и всё изменилось. Катя вдруг почувствовала себя частью чего-то огромного и важного. Она ходила на митинги, носила ленточки, пела гимн и постепенно стала забывать, что она - девочка из русского Севастополя, из семьи морского офицера. Теперь она была украинкой. Настоящей, сознательной, патриотичной.

Телефон завибрировал. Звонила мама.

Катя посмотрела на экран. Фотография мамы - тёплая, улыбающаяся, в летнем саду под Симферополем. Сердце сжалось, но она сбросила звонок.

Не сейчас. Она не готова. После того разговора, когда она накричала на мать и бросила трубку, прошёл уже день, а осадок остался. Катя знала, что была неправа, но признавать это не хотелось. В конце концов, мама сама виновата, она живёт в Крыму и не понимает очевидного.

Украина - едина. Крым это Украина. А Россия - агрессор. Это то, что Катя слышала каждый день в гимназии, по телевизору, в соцсетях и это стало её правдой.

Звонок прозвенел. Литература. Катя нехотя слезла с подоконника и поплелась в класс.

Учительница, пани Наталья, худая женщина в вышиванке и с неизменной брошью-тризубом, уже стояла у доски. Тема урока: «Украинская литература в борьбе за независимость».

- Сьогодні ми поговоримо про те, як українські письменники боролися за нашу державність, говорила пани Наталья. - Про тих, хто віддав життя за Україну. Про Василя Стуса, про Олену Телігу, про...

Катя слушала и верила. Это было правильно, это было героично, это было красиво - умирать за родину, за язык, за флаг. Она представляла себя на месте этих героев. Вот она стоит перед врагом и говорит: «Україна понад усе» и враг отступает.

На перемене все обсуждали новости из Крыма. Говорили, что там «зелёные человечки», что Россия готовит аннексию, что нужно срочно что-то делать.

- Мой отец говорит, надо вводить войска, сказал Роман, высокий парень с нашивкой «Правого сектора» на куртке.

- Чьи войска? - спросила Катя.

- Наши. Украинские. Защищать Крым.

- А если начнётся война?

- Значит, будем воевать. А ты что, боишься?

- Нет, Катя вскинула подбородок. - Я не боюсь.

Но на самом деле ей было страшно. Только она никому бы в этом не призналась. Страшно было от мысли, что где-то там, в далёком Севастополе, живут её родители. Которые теперь - по ту сторону. Которые, если верить телевизору и соцсетям, стали её врагами.