МОСТ

- Помню, но когда она кончится? Папа говорил - скоро. А она всё не кончается.

Лена присела рядом, обняла его. От неё пахло лекарствами и хлоркой - вечный запах госпиталя, который Андрейка знал с рождения.

- Война, она, как долгая зима, - сказала она. - Холодная, тёмная, неприятная, но после зимы всегда приходит весна. Понимаешь? Всегда. Так устроен мир и мы дождёмся весны и поедем на море.

- А какое оно? Море? Настоящее?

- Я не знаю, - честно ответила Лена. - Я сама никогда его не видела. Только на картинках, но папа говорит, что оно прекрасное.

Вечером, когда Алексей вернулся с дежурства, Андрейка ждал его у двери. Он бросился к отцу, обхватил его колени, поднял голову.

- Папа! Папа пришёл! Папа, расскажи про море!

Алексей снял мокрую куртку, повесил её на крючок, подхватил сына на руки. Они прошли в комнату, сели на диван. За окном всё так же моросил дождь, и где-то далеко, на северной окраине, гремели редкие выстрелы, но здесь, в комнате, было тепло и уютно - горела керосиновая лампа, потрескивала буржуйка, на плите стоял чайник.

- Про море? - переспросил Алексей. - Ну, слушай.

И он начал рассказывать. О том, как мальчишкой ходил с отцом на Приморский бульвар. О том, как они смотрели на корабли и мечтали о дальних странах. О том, как вода меняет цвет - утром она серебряная, днём синяя, вечером золотая. О том, как чайки кричат над бухтой, выпрашивая рыбу у рыбаков. О том, как волны разбиваются о камни и разлетаются миллионами брызг. О том, как пахнет море - солью, водорослями, йодом, свободой.

Андрейка слушал, затаив дыхание. Он представлял себе всё это - море, чаек, волны, запах и ему казалось, что он уже там. Что он стоит на берегу, держит папу за руку и смотрит на бескрайнюю синюю гладь.

- Папа, - сказал он, когда Алексей закончил, - а когда мы поедем на море? По-настоящему?

Алексей вздохнул. Он знал, что этот вопрос будет звучать снова и снова и он не мог дать точного ответа, но он мог дать обещание.

- Когда кончится война, - сказал он. - Я же тебе обещал. Помнишь?

- Помню, но она долго кончается.

- Долго, - согласился Алексей. - Очень долго, но она кончится. Все войны когда-нибудь кончаются. Даже Столетняя и мы поедем на море. Ты, я, мама. Мы приедем в Севастополь, к дедушке с бабушкой. Дед Андрей покажет тебе свою мастерскую - там пахнет дубом и лаком. Баба Аня испечёт свой знаменитый яблочный пирог и мы пойдём на набережную и ты увидишь море. Настоящее. Не на открытке. Живое.

- Обещаешь?

- Обещаю. Слово Бондаренко.

Андрейка кивнул - серьёзно, по-взрослому. Он верил отцу. Он всегда ему верил и хотя он не знал, когда кончится война, он знал, что однажды они поедут на море. Потому что папа обещал. А папа всегда выполняет обещания.

Позже, когда Лена уложила Андрейку спать, и он уснул, прижимая к себе плюшевого медведя и открытку с морем, Алексей сел за стол и написал письмо отцу. Длинное, на несколько страниц. Он рассказывал о том, как растёт Андрейка. О том, что он спрашивает о море. О том, что он верит в обещания и о том, что он, Алексей, мечтает только об одном: чтобы однажды они все - он, Лена, Андрейка, родители, Катя - собрались вместе. На берегу моря. В Севастополе и это был бы самый счастливый день в его жизни.

«Батя, привет!

Пишу тебе из Донецка. У нас тут осень, дожди, серое небо. Война продолжается - всё та же, вялотекущая, изматывающая, но мы держимся. Лена работает в госпитале, я на блокпосту, Андрейка растёт. Ему уже три года и восемь месяцев - представляешь? Совсем большой.

Твой внук спрашивает о море. Каждый день. Каждый раз, когда получает от вас открытку. Он смотрит на неё и говорит: «Деда, когда мы поедем на море? На настоящее? На синее?» И я не знаю, что ему ответить. Говорю - когда кончится война, но война не кончается.

Я рассказываю ему о море. О том, как мы с тобой ходили на Приморский бульвар. О том, как ты учил меня не бояться воды. О том, как мы запускали бумажные кораблики с Графской пристани. Он слушает и представляет и мне кажется, что я передаю ему что-то важное. Что-то, что ты передал мне, а я передаю ему.

Когда всё это кончится, мы приедем. Обязательно. Всей семьёй и ты покажешь Андрейке море. Настоящее. Не на открытке. Не на картинке. Живое. Я тебе обещаю.

Береги себя, батя и маму береги.

Твой сын Алёша.

P.S. Лена передаёт привет. Она мечтает увидеть море так же, как Андрейка. Я обещал ей, что мы поедем. Когда-нибудь».

Он запечатал письмо и отложил в сторону. Завтра оно уйдёт с волонтёрами. Через две недели, а может, через месяц, отец прочитает его. Может быть, сидя на балконе и глядя на то самое море, о котором мечтал его внук. И, может быть, напишет ответ.

А за окном всё шёл дождь и где-то далеко гремели выстрелы, но здесь, в этой комнате, было тепло и на подоконнике, укрытый пледом, спал мальчик, который верил в море.

Часть 10. Катя и выбор

Киев, октябрь 2017 года. Редакция газеты «Честное слово».

Катя сидела за своим столом и смотрела на конверт. Он был казённый, плотный, с гербовой печатью и обратным адресом Министерства информационной политики Украины. Она знала, что внутри. Знала ещё до того, как вскрыла его. Такие конверты приходили многим её коллегам в последние месяцы - независимым журналистам, редакторам оппозиционных изданий, блогерам, и всегда, без исключений, означали одно и то же. Конец.

Она аккуратно, почти торжественно вскрыла конверт, достала лист бумаги с водяными знаками, пробежала глазами по строкам. Официальные формулировки, юридические термины, ссылки на статьи законов. «В связи с выявленными нарушениями законодательства о средствах массовой информации... Разжигание межнациональной розни... Дискредитация вооружённых сил Украины... Принято решение об аннулировании лицензии на издательскую деятельность...» Всё было предсказуемо, всё было ожидаемо. После той статьи о цензуре, которая вышла в июле, после ночного допроса в СБУ, после многомесячной кампании травли в социальных сетях и на проправительственных телеканалах, это было лишь вопросом времени. Газету «Честное слово» закрывали. Иван Степанович, старый редактор, ещё держался - писал апелляции, собирал подписи в защиту, обращался к международным организациям, но Катя знала: это конец. Система перемалывала всех, кто пытался говорить правду.

Она сидела за своим столом, глядя на буквы, которые расплывались перед глазами, и вспоминала. Вспоминала, как три года назад, в четырнадцатом, она впервые переступила порог этой редакции - заплаканная, испуганная, только что вернувшаяся из Донецка, где она увидела войну своими глазами., как Иван Степанович прочитал её репортаж и сказал: «Сильно. Очень сильно, девочка, но мы не можем напечатать всё»., как они вычеркнули несколько абзацев - те самые, где она писала о людях по ту сторону фронта., как она тогда чуть не расплакалась прямо в редакции, но сдержалась., как поклялась себе: когда-нибудь она напишет правду. Полную. Без купюр.

И она написала. Три года работы. Десятки статей. Сотни человеческих историй. Тысячи писем от читателей - благодарных, возмущённых, угрожающих. Она писала о волонтёрах, которые возят помощь через линию фронта. О матерях, которые ждут сыновей с обеих сторон. О детях, которые играют среди развалин. О том, что война, это не только смерть, но и жизнь и за это её газету закрывали.

Она поднялась из-за стола, чувствуя, как дрожат ноги, и пошла к кабинету редактора. Постучала. Иван Степанович сидел за своим столом, как всегда - в старом потёртом кресле, в своём неизменном костюме-тройке, но выглядел он ужасно. Похудевший, осунувшийся, с серым, землистым лицом и трясущимися руками, он напоминал человека, которому только что сообщили смертельный диагноз. Перед ним на столе лежал такой же конверт - вскрытый, с отброшенной в сторону гербовой печатью.

- Катя, - сказал он, поднимая на неё глаза, и в его голосе была такая усталость, такая бесконечная, вселенская усталость, что у неё сжалось сердце. - Вот и всё. Конец.

- Иван Степанович.., она хотела сказать что-то утешительное, что-то ободряющее, но слова застревали в горле.

- Не надо, - он поднял руку, останавливая её. - Не надо меня утешать. Я не нуждаюсь в утешении. Я прожил длинную жизнь - семьдесят четыре года, и большую часть этой жизни я занимался журналистикой. Я работал при советской власти, при украинской, пережил перестройку, развал Союза, девяностые, Майдан, войну. Я всегда верил, что журналистика может изменить мир. Что слово сильнее оружия. Что правда рано или поздно побеждает и я до сих пор в это верю. Газету закрыли, но идею не закрыть. Идеи не горят. Правду не закрыть. Мосты не закрыть. Понимаешь?

- Понимаю, - тихо ответила Катя.

- Ты - лучшая из всех, кто у меня работал, - продолжал Иван Степанович, и его голос дрогнул. - За тридцать лет преподавания и двадцать лет редакторства я видел многих. Были талантливые, были старательные, были амбицизные, но ты - особенная. У тебя есть то, чего нет у большинства журналистов. У тебя есть сердце и совесть и готовность идти до конца. Не теряй этого. Что бы ни случилось.

- Не потеряю, - пообещала Катя.

Они обнялись на прощание - старый редактор и молодая журналистка. Иван Степанович, всегда такой сдержанный, такой суховатый, на этот раз не скрывал слёз. Катя тоже плакала - впервые за долгое время. Они стояли в пустой редакции, среди опустевших столов, выключенных компьютеров, голых стен, с которых уже сняли все фотографии и вырезки, и молчали. Всё было кончено, но в то же время - всё только начиналось.

- Что вы теперь будете делать? - спросила Катя, вытирая слёзы.

- Я? - Иван Степанович слабо улыбнулся. - Поеду к дочке. В Винницу. Она давно зовёт. Буду нянчить внуков - у меня их трое, между прочим. Сажать розы на даче. Читать книги, до которых раньше не доходили руки. Я своё отработал. А ты... ты должна продолжать. Ты молодая, талантливая, честная. Такие, как ты, сейчас на вес золота. Не бросай журналистику. Не дай им победить. Не дай им заставить тебя замолчать.

- Я не брошу и не замолчу. Обещаю.

Катя собрала свои вещи - немногочисленные, уместившиеся в одну картонную коробку: старый блокнот, в котором она писала свой первый репортаж, несколько книг, подаренных Иваном Степановичем, фотографию родителей в деревянной рамке, старую открытку с видом Севастопольской бухты, которую прислала мама. Она вышла на улицу, и октябрьский Киев встретил её холодным, пронизывающим ветром и мелким моросящим дождём. Она стояла на крыльце, сжимая в руках коробку с вещами, и думала: «Что дальше? Куда теперь?»

Вечером, когда дождь усилился и за окнами завывал ветер, она позвонила Ярине. Та примчалась сразу же - с бутылкой красного вина, коробкой пирожных из кондитерской на Крещатике и мокрым от дождя беретом.

- Я всё знаю, - сказала Ярина, обнимая подругу прямо в дверях. - Мне Иван Степанович позвонил. Сказал, что ты держалась молодцом. Что ты не плакала, когда получала письмо. Что ты - настоящий боец. Что он тобой гордится.

- Я не боец, - Катя покачала головой, принимая бокал с вином. - Я просто не умею сдаваться. Это у нас семейное. Бондаренко не сдаются.

, это одно и то же, - Ярина улыбнулась, усаживаясь на диван и поджимая под себя ноги. - Слушай, я тут подумала. У меня есть предложение. Серьёзное.

- Какое?

- Помнишь, я говорила тебе про свой канал на YouTube? Я его завела пару месяцев назад, просто так, для души. Рассказываю там о журналистике, о цензуре, о том, что происходит в стране. Никакой политики - только правда и знаешь, он набирает просмотры. Люди хотят слышать правду. Им надоела пропаганда с обеих сторон. Им надоело, что их кормят лозунгами. Они хотят историй. Настоящих. Живых. Человеческих.

и что? - Катя отпила вина.

- Присоединяйся. Будем делать репортажи вместе. Без цензуры. Без министерств. Без страха. Ты будешь писать сценарии, я - снимать и монтировать. У меня есть камера, есть свет, есть микрофон. Твой текст, моя картинка. Что скажешь?

Катя задумалась. Это было неожиданное предложение. YouTube-канал, это не газета. Это совсем другая аудитория, другой формат, другие риски. Меньше охват, но больше свободы. Меньше денег, но больше возможностей говорить правду. Это был шаг в неизвестность, но это была возможность продолжать. Возможность не молчать.

- А название? - спросила она.

- «Честное слово». В память о газете. Пусть живёт.

- Я согласна, - сказала Катя. - С чего начнём?

- С тебя. С твоей истории. С истории семьи Бондаренко. Ты столько раз рассказывала мне о родителях, о брате, о себе. Об этом нужно рассказать всем.

И они ударили по рукам. А потом просидели до глубокой ночи, разрабатывая план первого выпуска.

Ночью Катя долго не могла уснуть. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и думала о том, как всё изменилось за эти годы. Ещё три года назад она была студенткой, которая боялась собственной тени, которая не знала, кто она - украинка или русская, дочь или предательница. Теперь она - журналистка, которую закрыли за правду. Она прошла через фронт, через допросы, через травлю, через потерю работы, но она не сломалась. Она выстояла и теперь у неё был новый путь.

Она встала, зажгла настольную лампу, достала из ящика стола бумагу и ручку - те самые, которыми всегда пользовалась для писем, и начала писать. Алёше. Она рассказывала ему о том, что случилось. О том, что газету закрыли. О том, что она не сдаётся. О том, что начинает новый проект с Яриной. О том, что первый выпуск будет посвящён их семье - Бондаренко, которые строят мосты.

«Алёша, привет!

У меня опять перемены. Большие. Газету закрыли - за ту статью о цензуре, помнишь? Я знала, что так будет. Знала с того самого дня, как меня вызвали на допрос, но всё равно больно. Три года работы. Три года борьбы и вот - конец. Я собрала вещи в одну коробку и ушла.

Но я не сдаюсь. Я договорилась с Яриной - мы будем делать репортажи для YouTube. Без цензуры. Без страха. Без министерств и гербовых печатей. Первый выпуск будет о нас. О Бондаренко. О том, как мы строим мосты. О тебе, обо мне, о маме и папе. Я расскажу всем нашу историю.

Это будет трудно. Очень трудно. Возможно, меня опять вызовут на допрос. Возможно, нам попытаются помешать, но я готова. Ты научил меня не сдаваться. Папа научил меня строить мосты. Мама научила меня любить слово. Я всё это помню.

Скучаю. Очень скучаю. Надеюсь, что скоро увидимся. Может быть, даже на море -, как Андрейка мечтает.

Твоя сестра Катя.

P.S. Передай привет Лене и Андрейке. Скажи ему, что море - оно существует. Я его видела и он обязательно его увидит».

Она запечатала письмо, надписала адрес полевой почты и отложила в сторону. Завтра утром она отнесёт его волонтёрам, и оно пойдёт через фронт, через блокпосты, через время., как ходили десятки писем до него.

Часть 11. Зимние письма

Декабрь 2017 года. Четыре города. Четыре письма.

Четыре письма были написаны в один день - 15 декабря 2017 года. Четыре человека в четырёх разных городах, разделённых сотнями километров, государственными границами и линией фронта, сели за столы, зажгли лампы, достали бумагу и ручки и написали тем, кого любили. Они не знали, что их письма пересекутся во времени и пространстве, что они будут написаны в один день и почти в один и тот же час. Они не сговаривались - так распорядилась судьба. Так часто случалось в семье Бондаренко - словно невидимая нить связывала их сердца, заставляя думать друг о друге одновременно, чувствовать друг друга на расстоянии, слышать голоса любимых сквозь шум войны и времени.

В Севастополе, на Корабельной стороне, в маленькой квартире с видом на бухту, Андрей Петрович Бондаренко сидел за кухонным столом и писал письмо сыну. За окном шумело зимнее море - серое, неспокойное, с белыми барашками волн. Чайки, притихшие от холода, сидели на пирсе, нахохлившись. В бухте мигали сигнальные огни кораблей. В доме напротив зажигались окна - соседи возвращались с работы, готовили ужин, включали телевизоры. Мирная жизнь продолжалась - та самая, ради которой всё и затевалось.

Андрей только что вернулся со стройки - насовсем, как и обещал. Мост через Керченский пролив был почти готов. Оставались последние отделочные работы - укладка асфальта, монтаж перил, покраска, установка освещения, но это была уже не его работа. Его работа - деревянная опалубка, плотницкое дело, точная подгонка досок - была закончена. Сергеич на прощание обнял его - крепко, по-мужски, и сказал: «Ты своё дело сделал, Петрович. Мост будет стоять. Он уже стоит. Возвращайся к жене, к внуку. Ты это заслужил больше, чем кто-либо» и Андрей вернулся.

Теперь он сидел на кухне, пил чай с мятой из своей любимой чашки с отбитой ручкой, смотрел на море за окном и писал. Рядом на плите тихо кипел чайник. Анна хлопотала у шкафа, перебирая старые фотографии. В комнате было тепло, уютно, пахло яблочным пирогом - тем самым, который она пекла каждую субботу.

«Алёша, здравствуй, сынок!

Пишу тебе из дома. Я вернулся со стройки - насовсем. Мост почти готов. Ещё несколько месяцев, и по нему поедут первые машины, первые поезда. Я своё дело сделал. Теперь я дома. С мамой. Мы ждём тебя.

Знаешь, я часто думаю о том, что мы с тобой похожи. Гораздо больше, чем может показаться на первый взгляд. Ты строишь свой мост - на войне. Твой мост - из автоматных очередей, из писем, из спасённых жизней, из того, что ты остаёшься человеком там, где это почти невозможно. Я строил свой - на проливе. Мой мост - из бетона и стали, из дерева и металла, но суть одна. Мы оба - строители. Мы оба - Бондаренко.

Мама строит свой мост - в университете, из лекций, из книг, из разговоров со студентами. Катя строит свой - в журналистике, из статей, из репортажей, из правды, которую она говорит, несмотря ни на что. Мы все - одна семья. Мы все - строители и мы все строим один большой мост - через время, через расстояние, через войну. Мост, который нельзя разрушить.

Я скучаю по тебе, сынок. Очень скучаю. Мы с мамой считаем дни до твоего возвращения. Когда всё это кончится, мы соберёмся все вместе. За одним столом. В этой самой квартире. Мама испечёт свой яблочный пирог, я открою вино из своей бочки, Катя приедет из Киева, ты - из Донецка, с Леной и Андрейкой и это будет самый счастливый день. Я верю в это. Верю так же, как верил в мост.

Береги себя, сынок. Ты нам нужен. Живой. Здоровый. Возвращайся.

Твой отец.

P.S. Андрейке передай, что деда его ждёт. Я приготовил ему подарок - деревянный кораблик. Сам вырезал. Он стоит в мастерской и ждёт своего капитана».

Он запечатал письмо и отложил в сторону. Завтра утром он отнесёт его на почту и оно пойдёт через границы, через фронт, через время., как ходили десятки писем до него.

В Симферополе, в преподавательской комнате университета, Анна Игоревна Бондаренко писала письмо дочери. За окном шёл снег - редкий для Крыма, но в этом году зима выдалась на удивление снежной. Белые хлопья падали на университетский парк, на голые ветви платанов, на памятник Вернадскому, и весь мир становился похожим на рождественскую открытку. Студенты разъехались на каникулы, сессия закончилась, и в университете было непривычно тихо - только где-то вдалеке хлопали двери да гудел копировальный аппарат.

Анна сидела за своим столом, заваленном курсовыми работами, дипломами, конспектами лекций, но всё это было отложено в сторону. Сейчас было важнее другое. Она думала о дочери - о том, как Катя прислала ей ссылку на их с Яриной YouTube-канал. О том, как она смотрела первый выпуск - тот самый, про семью Бондаренко, и плакала от гордости и счастья. О том, как ей хотелось обнять дочь и сказать: «Ты молодец. Ты всё сделала правильно».

«Катюша, здравствуй, родная моя!

Пишу тебе из университета. У нас тихо - сессия закончилась, студенты разъехались, и я сижу в пустой преподавательской и думаю о тебе. За окном идёт снег - такой красивый, пушистый, какой редко бывает в Крыму. Я смотрю на него и вспоминаю, как ты в детстве лепила снеговиков. Ты всегда лепила их сама, без помощи, и они у тебя получались кривые, но очень милые. Помнишь?

Ты прислала мне ссылку на ваш канал. Я посмотрела все три выпуска и знаешь, что я почувствовала? Гордость. Огромную, материнскую гордость. Ты - настоящий журналист. Ты не побоялась сказать правду. Ты не сломалась, когда газету закрыли, когда тебя вызывали на допрос, когда тебе угрожали. Ты - Бондаренко. Настоящая., как твой отец., как твой брат.

Я помню, как ты когда-то назвала нас предателями. Это было так давно, что кажется сном. Ты была девочкой, тебе заморочили голову, но ты нашла в себе силы пройти через это - через страх, через сомнения, через фронт и теперь ты - сильная, уверенная женщина, которая знает, чего хочет. Я горжусь тобой больше, чем могу выразить словами.

Мы с папой очень скучаем. Ждём тебя на Новый год. Приезжай, если сможешь. Я знаю, что это трудно - границы, документы, разрешения, но я верю: ты приедешь. Я испеку два пирога - яблочный и вишнёвый., как ты любишь. Папа откроет вино из своей бочки. Мы будем сидеть за столом и разговаривать, как в тот раз, когда ты приезжала в марте. Помнишь?

Береги себя, дочка. Ты - наша гордость. Ты - наша любовь.

Твоя мама».

Она запечатала письмо, надписала адрес и отложила в сторону. Завтра она отправит его и оно пойдёт через границы - в Киев, к дочери.

В Донецке, в комнате у тёти Веры, Алексей Бондаренко писал письмо Кате. За окном было тихо - редкая, драгоценная тишина, когда не слышно ни обстрелов, ни автоматных очередей, ни гула военной техники. Только ветер шумел в голых ветвях акации да где-то далеко лаяла собака. Андрейка уже спал в своей кроватке, прижимая к себе плюшевого медведя. Лена была на ночном дежурстве в госпитале, она теперь работала через ночь, и её смены стали ещё длиннее. Алексей сидел при свете керосиновой лампы и выводил неровные строчки.

«Катя, привет!

Получил твоё письмо про газету и новый канал. Я посмотрел ваш первый выпуск - тот, что про нашу семью. Мне Витька показал - у него в землянке есть спутниковый интернет, представляешь? Цивилизация добирается даже до окопов. Я сидел и смотрел, и знаешь, что я почувствовал? Что всё это было не зря. Что наша война, наша разлука, наши письма, наши слёзы - всё это часть чего-то большего., как ты там сказала в выпуске? „Мост, который нельзя разрушить“. Это правда. Я это знаю. Я это чувствую каждый день.

Ты рассказывала обо мне. О маме и папе. О том, как мы живём и я вдруг увидел нас со стороны -, как будто посмотрел в зеркало и знаешь, что я увидел? Семью. Настоящую, крепкую, любящую семью. Которая прошла через всё и не сломалась. Которая продолжает строить свои мосты. Я горжусь тем, что я - часть этой семьи и я горжусь тобой.

У нас всё тихо. Относительно, конечно, - война не кончилась, она просто перешла в другую фазу, но обстрелы стали реже. Может быть, это перемирие всё-таки работает. Может быть, через год-два всё закончится. Я не загадываю - война научила меня не загадывать, но я надеюсь. Без надежды нельзя.

Андрейка растёт. Он уже знает все буквы, считает до ста, задаёт миллион вопросов. Недавно спросил: „Папа, а когда я вырасту, война кончится?“ Я сказал: „Кончится“. Он подумал и сказал: „Тогда я стану строителем., как деда Андрей. Буду строить мосты“. У меня сердце сжалось. Мой сын хочет строить мосты. Значит, мы что-то делаем правильно.

Лена работает. Она устаёт, но держится. Она у меня сильная - сильнее, чем я. Я смотрю на неё и думаю: „Господи, за что мне такое счастье?“ Среди всего этого ада - она. Моя Ласточка. Моя любовь.

Береги себя, сестрёнка. Мы обязательно увидимся. Когда-нибудь. Может быть, даже в следующем году. Я в это верю.

Твой брат Алёша».

Он запечатал письмо и отложил в сторону. Завтра оно уйдёт с волонтёрами. Через две недели Катя прочитает его. И, может быть, улыбнётся. И, может быть, напишет ответ.

В Киеве, на Оболони, в квартире, которую они снимали вместе с Яриной, Катя Бондаренко писала письмо брату. Она только что закончила монтировать третий выпуск их канала - о волонтёрах, которые возят помощь через линию фронта. Было поздно - за полночь, - за окном шумел декабрьский Киев: ветер, снег, редкие машины. Ярина уже спала в соседней комнате, но Катя не спала. Она сидела за столом, глядя на фотографию семьи - ту самую, где они все вместе в Балаклаве, загорелые и счастливые, и писала.

«Алёша, привет!

У нас всё хорошо. Канал набирает просмотры - третий выпуск уже посмотрели больше десяти тысяч человек. Это немного по сравнению с большими каналами, но для нас это огромная цифра. Люди пишут - благодарят, спорят, иногда ругают. Это нормально. Значит, мы делаем что-то важное. Значит, мы задеваем за живое.