МОСТ

Она думала о том, сколько ещё таких операций ей предстоит. Сколько ещё раненых, искалеченных, умирающих пройдёт через её руки. Сколько ещё жизней нужно будет спасти. Она не знала ответа, но знала одно: она будет делать это. До конца. Пока война не кончится. Пока не наступит мир. Пока последний раненый не покинет стены этого госпиталя.

Вечером, когда её смена наконец закончилась, она длилась почти сутки, с короткими перерывами на еду и отдых, - Лена вернулась домой. Дом, это была всё та же комната у тёти Веры, на окраине Петровского района. За три года комната стала уютной, обжитой: на окнах появились занавески, сшитые самой Леной из старого ситца, на стенах - детские рисунки Андрейки, на полках - книги и немногие уцелевшие семейные фотографии. У стены стояла кроватка сына, у другой стены - их с Алексеем кровать. Тесно, бедно, но это был их дом. Их крепость. Их островок мира посреди войны.

Алексей был дома - у него выдался редкий выходной. Он сидел за столом, разбирал и чистил автомат, но, увидев жену, сразу отложил оружие в сторону и встал навстречу. Он знал этот взгляд - усталый, отстранённый, и знал, что сейчас ей нужно.

- Рассказывай, - сказал он просто.

И Лена рассказала. О мальчишке с осколком в животе, который будет жить. О мужчине с розами, который приходил благодарить за спасённую жену. О своих мыслях, о своей усталости, о своей надежде.

- Представляешь, - говорила она, сидя за столом и обхватив ладонями кружку с чаем, который заварил Алексей, - пришёл муж той женщины, которую мы оперировали в прошлом году. Принёс розы из своего сада. Говорит - спасибо. Плакал. А я даже не сразу вспомнила её лицо. Представляешь? Я забыла. За три года столько лиц прошло через операционную, что я не могу их всех запомнить.

- Ты у меня героиня, - Алексей обнял её, прижал к себе. - Я всегда это знал. С первого дня, когда увидел тебя там, на площади, под обстрелом. Ты бежала к раненому, а пули свистели вокруг и ты не остановилась. Я тогда понял: вот она, моя судьба.

- Я не героиня, - Лена покачала головой, но улыбнулась - впервые за этот долгий день. - Я просто делаю свою работу. То, что умею. То, чему меня учили.

- Вот именно, - Алексей поцеловал её в макушку. - В этом и есть героизм. Делать свою работу, когда вокруг ад. Не сбежать, не спрятаться, не сломаться. Просто продолжать. Изо дня в день. Из года в год. Это и есть самое трудное.

Андрейка, игравший на полу со своим неизменным плюшевым медведем, поднял голову и внимательно посмотрел на родителей. Ему было уже три с половиной года, он многое понимал - гораздо больше, чем им хотелось бы. Он слышал разговоры взрослых, видел их усталые лица, чувствовал напряжение, висевшее в воздухе и по-своему, по-детски, пытался помочь.

- Мама - герой, - сказал он убеждённо, откладывая медведя и папа - герой и я - герой. Потому что я - Бондаренко. А Бондаренко - они все герои. Так деда Андрей говорит.

Лена и Алексей переглянулись и рассмеялись - впервые за долгое время от души и этот смех, этот детский голос, это простое утверждение - «мы все - герои» - было лучшим лекарством от войны. Лучше любых антидепрессантов. Лучше любого сна.

- Правильно, сынок, - сказал Алексей, подхватывая Андрейку на руки. - Мы все - герои и деда Андрей, и баба Аня, и тётя Катя, и ты. Мы - Бондаренко. А Бондаренко никогда не сдаются.

Позже, когда Андрейка уснул, прижимая к себе медведя, Лена и Алексей сидели вдвоём за столом. За окном темнело, и где-то далеко, на северной окраине, гремели редкие выстрелы, но они не обращали на них внимания - привыкли. Лена положила голову на плечо мужа и закрыла глаза.

- Знаешь, о чём я мечтаю? - спросила она тихо.

- О чём?

- О море. О настоящем море. Не об Азовском - до него рукой подать, но там сейчас тоже неспокойно. О Чёрном море. О Севастополе. Я никогда там не была, только на фотографиях видела, но я так хочу туда. Хочу стоять на берегу, смотреть на волны, слушать чаек. Хочу, чтобы Андрейка увидел море - настоящее, синее, бескрайнее. Хочу, чтобы мы все - ты, я, он, твои родители, Катя - собрались вместе и чтобы никто никуда не спешил и чтобы никто не боялся.

- Будет, - сказал Алексей, гладя её по голове. - Обязательно будет. Вот кончится война - сразу поедем. Я тебе обещаю.

- Ты веришь, что она кончится?

- Верю. Должна. Все войны когда-нибудь кончаются. Даже Столетняя.

- Даже Столетняя, - повторила Лена и улыбнулась.

Они сидели в тишине, думая каждый о своём. За окном всходила луна - большая, круглая, мирная. Она освещала разрушенный город, пустые улицы, блокпосты, окопы. Она светила всем и своим, и чужим и в этом свете было что-то успокаивающее. Что-то, что обещало: всё будет хорошо. Не сразу. Не легко, но обязательно.

Часть 7. Катя и censored правда

Киев, июль 2017 года. Редакция газеты «Честное слово».

Катя сидела за своим столом в редакции и смотрела на монитор компьютера. Она работала над статьёй - самой трудной, самой опасной из всех, что ей приходилось писать за последние три года. Это был материал о цензуре в украинских СМИ. О том, как независимых журналистов выдавливают из профессии. О том, как правду заменяют пропагандой. О том, как её саму, Катю Бондаренко, дочь крымских родителей и сестру донецкого ополченца, пытались заставить выбирать сторону.

Она работала над этим материалом уже несколько месяцев - собирала факты, записывала интервью, анализировала публикации. Она говорила с журналистами, которых уволили за «неправильную» позицию. С редакторами, которым угрожали. С волонтёрами, которым запрещали въезд в зону боевых действий за то, что они помогали «не той» стороне. Она записывала всё это в свой блокнот - тот самый, с которым когда-то ездила в Донецк, и с каждым новым фактом ей становилось всё тяжелее.

- Катя! - в комнату заглянул Иван Степанович. Он был без трубки, что случалось редко, и это означало, что он сильно взволнован. - Зайди ко мне. Срочно.

Она сохранила файл, выключила монитор и прошла в кабинет редактора. Иван Степанович сидел за своим столом, заваленным бумагами, и нервно крутил в пальцах очки. Его лицо было серым, усталым, под глазами залегли глубокие тени.

- Катя, - сказал он, когда она села, - у нас проблемы. Большие проблемы.

- Какие?

- Мне звонили. Сверху. Сказали, что если мы опубликуем твой материал о цензуре, газету закроют. А меня... меня могут посадить. Формально - за «разжигание вражды» или «дискредитацию вооружённых сил». Ты понимаешь, что это значит?

Катя почувствовала, как внутри всё похолодело. Она знала, что этот материал опасен. Знала, что он может вызвать гнев властей, но она не думала, что угроза будет настолько серьёзной и что она последует ещё до публикации. Видимо, утечка произошла - кто-то из сотрудников типографии, где печаталась газета, сообщил куда следует. Или прослушивали телефон редактора. Или всё вместе.

и что вы предлагаете? - спросила она тихо.

- Я предлагаю тебе выбор, - Иван Степанович посмотрел ей прямо в глаза. - Мы можем опубликовать этот материал, но тогда газету закроют. Меня, скорее всего, арестуют. Тебя - тоже могут и всё, ради чего мы работали, пойдёт прахом. Или мы можем отложить публикацию. На время. Пока обстановка не изменится.

- А если она не изменится?

- Тогда... тогда не знаю.

Катя долго молчала. Она думала об Алёше. О том, как он воюет за правду - с оружием в руках. О том, как он пишет ей письма и никогда не жалуется. О том, как он сказал когда-то: «Правда -, как мост. Её можно бомбить, но она всё равно стоит». Она думала об отце, который строил свой мост из бетона и стали. О матери, которая строила свой мост из лекций и книг. О том, что семья Бондаренко всегда была мостом - между городами, странами, людьми и она не могла предать эту семейную черту.

- Публикуйте, - сказала она твёрдо.

- Что?

- Публикуйте. Я не могу молчать. Если я сейчас отступлю - значит, всё, что я делала, было зря. Значит, мой брат зря рискует жизнью. Значит, мой отец зря строит свой мост. Я не отступлю. Я - Бондаренко. А Бондаренко не сдаются.

Иван Степанович долго смотрел на неё. Потом надел очки, достал трубку, раскурил её - впервые за весь разговор, и сказал:

- Знаешь, Катя, когда я брал тебя на работу, я думал, что ты просто талантливая девочка. Способная, но неопытная. Я ошибался. Ты не просто талантливая. Ты - настоящая и я горжусь тем, что работаю с тобой.

- Так мы публикуем?

- Публикуем. Завтра. Первая полоса и будь что будет.

На следующий день статья вышла. Она называлась «Правда под запретом: как цензура убивает украинскую журналистику». В ней Катя рассказывала о том, что видела своими глазами. О том, как её собственный репортаж, написанный три года назад, был искромсан цензорами. О том, как её коллег увольняли за неудобные вопросы. О том, как правда становилась всё более редким товаром на медийном рынке.

Реакция была мгновенной. Газету смели с прилавков за несколько часов - пришлось допечатывать тираж. В соцсетях разразилась буря - кто-то хвалил Катю за смелость, кто-то проклинал за «предательство», кто-то угрожал. В редакцию звонили и с благодарностями, и с проклятиями. А вечером, когда Катя собиралась домой, в дверь постучали.

На пороге стояли двое мужчин в штатском. Они предъявили удостоверения - Служба безопасности Украины. Катя почувствовала, как земля уходит из-под ног.

- Екатерина Андреевна Бондаренко? Пройдёмте с нами. У нас к вам несколько вопросов.

Её допрашивали всю ночь. Спрашивали о брате-ополченце. О родителях в Крыму. О поездке в Донецк в четырнадцатом году. О связях с «российскими спецслужбами». О том, кто заказал статью. Катя отвечала спокойно, сдержанно, она знала, что за ней нет никакой вины. Она просто писала правду. А правда, как учил её отец, не должна бояться вопросов.

Под утро её отпустили. Без предъявления обвинений, но с предупреждением: «Мы за вами следим. Будьте осторожны». Она вышла из серого здания на рассвете, вдохнула влажный июльский воздух и заплакала - впервые за долгое время, но это были не слёзы страха. Это были слёзы облегчения и гордости. Она выдержала. Она не сломалась. Она осталась собой.

Вечером она написала Алёше - длинное, на пять страниц, письмо. О том, что случилось. О том, что она сделала. О том, что ей страшно, но она не жалеет и о том, что она поняла: правда, это не просто слова. Это выбор. Каждый день. Каждую минуту и она сделала свой выбор.

«Алёша, привет!

У меня были трудные дни. Очень трудные. Мою статью о цензуре опубликовали, и меня вызывали на допрос. Всю ночь спрашивали о тебе, о родителях, о моих поездках. Было страшно. Очень страшно, но я выдержала. Я не сломалась. Я думала о тебе. О папе. О маме. О том, что вы все делаете своё дело, несмотря ни на что и я сделала своё.

Не знаю, что будет дальше. Может быть, газету закроют. Может быть, меня уволят. Может быть, будет ещё хуже, но я не жалею. Я сделала то, что считала правильным и это - главное.

Береги себя. Ты - мой герой. Всегда им был.

Твоя сестра Катя».

Часть 8. Андрей и отпуск

Севастополь, август 2017 года. Корабельная сторона.

Андрей Петрович Бондаренко приехал домой в отпуск - на целых десять дней, впервые за последние полгода. Сергеич, узнав, что у Петровича скоро годовщина свадьбы - тридцать четвёртая, и что он не был дома почти три месяца, сам настоял: «Езжай, Петрович. Мост подождёт. Он уже никуда не денется - стоит, красавец. А жена - нет. Жена ждать устала» и Андрей поехал. Сел в старенький рейсовый автобус, который курсировал между стройкой и Севастополем, и всю дорогу смотрел в окно на проплывающие мимо крымские пейзажи - выжженные августовским солнцем холмы, виноградники, белые домики прибрежных посёлков, бескрайнее синее море. Он не был дома три месяца - целую вечность и теперь, с каждым километром, приближавшим его к Севастополю, его сердце билось всё чаще.

Десять дней в Севастополе, это было, как глоток свежей родниковой воды после долгой, изнурительной жажды в пустыне., как первый вдох после того, как выныриваешь с глубины., как возвращение к жизни. Он спал в своей постели - не на жёсткой казённой койке в рабочем общежитии, а на нормальной кровати, с нормальными простынями, которые пахли лавандой, потому что Анна всегда перекладывала бельё лавандовыми саше. Он просыпался не от гула стройки, не от скрежета кранов и рёва самосвалов, а от крика чаек за окном - того самого звука, который был саундтреком его детства, его юности, его жизни. Он завтракал на кухне с Анной - не спеша, не глотая еду второпях, как на стройке, а сидя за столом, разговаривая, глядя на море за окном. Он ходил на рынок за фруктами - сочными августовскими персиками, истекающими соком, тёмным крымским виноградом, ароматными дынями. Он гулял по Приморскому бульвару, мимо памятника затопленным кораблям, мимо Графской пристани, где стояли яхты и катера, мимо старых платанов, на которых уже начинали желтеть первые листья. Он впервые за долгое время никуда не спешил. Просто жил. Просто дышал. Просто был дома.

И всё же он заметил, что отвык от тишины. На стройке всё время что-то гудело, стучало, скрежетало, работало. Там тишина была редкостью, исключением, почти аномалией. А здесь, в Севастополе, было тихо - по-настоящему тихо. Только чайки кричали, да море шумело, да иногда проезжала машина по Корабельному спуску и эта тишина поначалу оглушала его. Он просыпался по ночам оттого, что ничего не слышал, и ему казалось, что что-то случилось. Анна, заметив это, успокаивала его: «Всё хорошо, Андрей. Ты дома. Это просто тишина. Это мир».

Анна изменилась за те месяцы, что они не виделись. Не внешне - внешне она была всё той же Анной Игоревной Бондаренко, его женой, его Аней, с которой они прожили тридцать четыре года, но в её глазах появилась какая-то новая мягкость, какая-то глубокая, спокойная мудрость. Она стала больше улыбаться - не той тревожной, вымученной улыбкой, какой улыбалась в четырнадцатом, когда всё только начиналось, а настоящей, светлой, открытой. Её спецкурс процветал, студенты записывались на него за месяц вперёд, и она чувствовала, что её работа - вот эти лекции, эти споры, эти разговоры о литературе - кому-то нужна. Что она не зря прожила эти годы.

Они много разговаривали в эти дни. Обо всём - о детях, о внуке, о войне, о мосте, о будущем и каждый разговор был, как ещё один кирпичик в стене их общей жизни. Андрей рассказывал о стройке - о Сергеиче, о ребятах из своей бригады, о том, как монтируют последние пролёты. Анна рассказывала об университете - о студентке Оксане, которая защитила диплом и осталась в Крыму, о новой программе, которую они с Еленой Викторовной разрабатывали, о том, как трудно иногда бывает отвечать на провокационные вопросы, но, как важно это делать. Они говорили и говорили, как будто пытались наверстать те месяцы, что провели в разлуке.

В один из дней, ближе к вечеру, к ним зашёл Гаврилов -, как всегда, без предупреждения, с неизменной бутылкой крымского муската в одной руке и букетом поздних георгинов в другой. Он постарел ещё сильнее за последние месяцы - сгорбился, лицо покрылось новыми морщинами, ходил теперь с палочкой, на которую тяжело опирался, но глаза его всё так же блестели, и голос звучал всё так же бодро, и энергия, казалось, била через край, несмотря ни на что.

- Петрович! - закричал он с порога, ещё не успев перешагнуть порог. - Вернулся, бродяга! Дай я на тебя посмотрю! Дай обниму тебя, старый чёрт!

Они обнялись - крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спинам. Андрей чувствовал, как под руками хрустят старческие кости Гаврилова, и от этого ему становилось немного грустно.

- Похудел! - констатировал Гаврилов, отстраняясь и оглядывая Андрея. - Загорел! Помолодел! Что эта стройка с людьми делает! Я тоже хочу на стройку!

- Скажешь тоже, - Андрей усмехнулся. - Помолодел. В шестьдесят пять лет не молодеют.

- А ты помолодел! - настаивал Гаврилов. - Тебе стройка на пользу идёт. Я всегда говорил: человек должен работать. Пока работаешь - живёшь., как только перестаёшь - всё, конец. Я вот тоже работаю - в огороде. У меня такие помидоры в этом году выросли - закачаешься! Принести?

- Неси, - сказала Анна, улыбаясь. - Всё неси и помидоры, и вино, и себя. Мы тебе всегда рады.

Они сели за стол. Анна принесла чай и пирог - яблочный, как любил Андрей, и нарезала помидоры, которые Гаврилов действительно притащил из дома: огромные, мясистые, истекающие соком. Гаврилов рассказывал новости - он теперь был главным источником информации для всей Корабельной стороны, потому что слушал радио с утра до вечера и читал все газеты.

- Я тут по радио слышал! - говорил он, размахивая вилкой. - Мост уже почти готов! Последние пролёты монтируют! Говорят, в следующем году откроют! Представляешь, Петрович? В следующем году мы с тобой поедем по этому мосту! Я специально куплю билет на первый поезд! Или на первую машину! Я ещё не решил!

- Я, наверное, на первую машину не поеду, - Андрей усмехнулся. - Я его строю, а не катаюсь, но когда-нибудь - обязательно. С внуком. С Андрейкой. Хочу, чтобы он увидел.

- Правильно! - Гаврилов стукнул кулаком по столу. - С внуком! Это самое главное! Чтобы внуки видели, что их деды строили! Чтобы помнили! Чтобы гордились!

Они проговорили до позднего вечера. Вспоминали прошлое -, как стояли на площади Нахимова в феврале четырнадцатого, как плакали, когда пели гимн, как Андрей впервые поехал на стройку. Гаврилов рассказывал о своей покойной жене Марии, с которой они прожили тридцать лет, о том, как он до сих пор скучает по ней. Анна слушала и вытирала слёзы - то ли от смеха, то ли от грусти.

Когда Гаврилов ушёл, было уже совсем темно. Андрей и Анна сидели на балконе - на том самом крошечном балконе, где они провели столько вечеров за последние три года. Море было спокойным, чёрным, и в нём отражались звёзды - тысячи звёзд, рассыпанных по августовскому небу. Где-то на рейде мигали сигнальные огни кораблей. Где-то внизу, на Корабельном спуске, играла гитара - кто-то из соседей устроил вечерние посиделки.

- Знаешь, - сказал Андрей, глядя на море, - я тут много думал. О нас. О детях. О жизни и я решил: когда мост достроят - я вернусь. Насовсем. Хватит уже. Пора домой.

- Правда? - Анна повернулась к нему, и в её глазах, освещённых светом луны, блеснули слёзы - те самые, светлые, радостные, которые он так любил.

- Правда. Я своё дело сделал. Мост будет стоять - без меня, без Сергеича, без всех нас. Он уже стоит. Осталось только последние пролёты смонтировать, дорожное полотно уложить, перила поставить. Это уже не моя работа, это работа дорожников и отделочников. Моя работа - дерево, металл, опалубка. Я своё отработал и теперь я хочу быть с тобой. С детьми. С внуком. Хочу бочки делать - я забыл, когда в последний раз держал в руках стамеску. Хочу сидеть на этом балконе и смотреть на море. Хочу просыпаться от крика чаек, а не от гула стройки. Я устал, Аня. По-хорошему устал., как устаёт человек, который выполнил свою работу и может наконец отдохнуть.

- Я ждала этих слов, - тихо сказала Анна. - Три года ждала. С тех пор, как ты уехал на эту стройку. Я знала, что ты вернёшься. Знала, что однажды ты скажешь: «Всё, хватит, я дома», но я не думала, что это будет так скоро.

- Скоро? - Андрей усмехнулся. - Три года, это скоро?

- Для меня - да. Я готова была ждать ещё три и ещё три. Лишь бы ты был счастлив. Лишь бы ты делал то, что считаешь нужным.

- Я счастлив, - сказал Андрей. - По-настоящему счастлив и я делал то, что считал нужным, но теперь я хочу быть с тобой.

Она взяла его за руку - сухую, тёплую, с мозолями от молотка и стамески, с въевшейся металлической пылью, и прижалась щекой к его плечу. Они сидели так долго, глядя на море, и молчали. Слова были не нужны. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано за тридцать четыре года брака.

На следующий день Андрей пошёл в свою мастерскую. Она стояла на том же месте, что и всегда, - маленькое строение из инкерманского камня, притулившееся к склону Корабельной стороны. Анна регулярно проветривала её, смахивала пыль с инструментов, ждала хозяина. Она знала, что рано или поздно он вернётся сюда. Знала, что он не сможет жить без своей мастерской.

Андрей открыл дверь - старую, рассохшуюся, которую он сам когда-то сколотил, и вошёл внутрь. В мастерской пахло деревом, лаком, стружкой - тот самый запах, который он помнил с детства. Инструменты висели на стенах в идеальном порядке - молотки, стамески, рубанки, пилы, - все на своих местах. Анна не позволила ничему пропасть. Посередине стояла бочка - та самая, которую он начал три года назад, в феврале четырнадцатого, и так и не закончил. Она была собрана, обручи набиты, но не хватало нескольких клёпок, и дно было не врезано. Она ждала его.

Андрей подошёл к бочке, провёл по ней рукой - медленно, нежно, как проводят по голове ребёнка. Дерево было сухим, но ещё живым. Оно хранило тепло мастерской. Оно помнило его руки.

- Ничего, - сказал он бочке, как говорил когда-то. - Скоро я вернусь и мы с тобой закончим. Обещаю. Потерпи ещё немного.

Он вышел из мастерской, запер дверь на ключ и пошёл домой - туда, где его ждала Анна. Впереди были ещё несколько дней отпуска. А потом - снова стройка, но теперь он знал: это ненадолго. Ещё год и он вернётся. Навсегда.

Часть 9. Андрейка и море

Донецк, сентябрь 2017 года.

Андрейка Бондаренко, которому недавно исполнилось три года и восемь месяцев, сидел на широком подоконнике в их комнате у тёти Веры и смотрел на улицу. Подоконник был его любимым местом - отсюда открывался вид на двор, на старую акацию, которая чудом уцелела после обстрелов, на кусочек неба над крышами соседних домов. За окном моросил мелкий, нудный сентябрьский дождь, превращая разбитый асфальт в серое месиво, но мальчика это не волновало. Дождь был привычным -, как обстрелы, как очереди за водой, как всё, что составляло его жизнь.

В руках он держал открытку - ту самую, которую прислали дедушка с бабушкой из Севастополя в прошлом месяце. Она была потрёпанной, с загнутыми уголками, потому что он рассматривал её каждый день. На открытке было море - синее-синее, с белыми барашками волн, с чайками, парящими в небе, с белым корабликом на горизонте. Море было нарисованным, ненастоящим, но Андрейка верил, что где-то далеко есть точно такое же - живое, настоящее, которое можно потрогать.

Он никогда не видел моря. Если не считать Азовского, до которого было рукой подать, но оно было не таким, как на картинке, - серым, мелким, с мутной водой и илистым дном. Андрейка родился в Донецке в феврале четырнадцатого года - в том самом месяце, когда всё началось. Он появился на свет под грохот первых митингов, его привезли из роддома в квартиру, которая через несколько месяцев будет разрушена снарядом. Война была его колыбельной, его воздухом, его реальностью. Он не знал другой жизни, но он знал, что где-то есть море.

Знал от папы, который рассказывал о нём долгими вечерами, когда они сидели у буржуйки и ждали окончания обстрела. Папа говорил: «Море - оно синее-синее, бескрайнее. Когда смотришь на него, кажется, что оно никогда не кончается и оно тёплое летом, и в нём плавают медузы - прозрачные, как зонтики. Они не кусаются, просто плавают». Андрейка слушал, затаив дыхание, и представлял себе это море - огромное, сверкающее, живое.

Знал от мамы, которая мечтала туда поехать. Она говорила: «Вот кончится война - сразу поедем. На самый синий берег. С самым вкусным мороженым. Будем стоять на набережной и смотреть на чаек» и Андрейка ждал. Он вообще много ждал в своей короткой жизни - ждал папу с дежурства, ждал маму из госпиталя, ждал Деда Мороза на Новый год, ждал, когда кончатся обстрелы. Он привык ждать. Это было его суперсилой.

Знал от дедушки с бабушкой, которые жили в Севастополе и присылали открытки. Каждая открытка была, как окно в другой мир - мир, где нет войны, где небо синее, а не серое от дыма, где дома целые, а не разрушенные, где люди гуляют по набережным и кормят чаек. Андрейка верил, что когда-нибудь он тоже будет там. Будет стоять на берегу, смотреть на волны и есть мороженое. Шоколадное. Самое вкусное.

Сегодня он проснулся рано - папа уже ушёл на дежурство, мама собиралась в госпиталь. За окном было серо, мокро, неуютно, но Андрейка не грустил. Он взял открытку, забрался на подоконник, укутался в старый плед и стал смотреть на море - нарисованное, но такое настоящее в его воображении.

- Мама, - спросил он, когда Лена, уже одетая в белый халат поверх камуфляжа, подошла поцеловать его на прощание, - а когда мы поедем на море? На настоящее? На синее?

Лена замерла. Она знала, что этот вопрос прозвучит. Андрейка спрашивал о море каждый раз, когда получал открытку от дедушки с бабушкой и каждый раз она отвечала одно и то же - потому что не знала, что ещё можно ответить.

- Когда кончится война, сынок. Папа обещал. Помнишь?