МОСТ

Она подняла бокал.

- За семью. За Бондаренко. За мост.

- За мост, - эхом отозвались все.

Андрей обнял дочь и ничего не ответил. Слова были не нужны. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано - за эти годы, в письмах, в звонках, в объятиях.

Потом, когда совсем стемнело и мост засиял особенно ярко на фоне чёрного неба, они вышли на берег. Море было спокойным, и в нём отражались огни моста - длинная светящаяся дорожка уходила к горизонту. Чайки спали, и только лёгкий бриз шелестел в прибрежных кустах.

Андрей стоял на берегу, смотрел на мост и думал о том, что его жизнь прожита не зря. Что он оставил после себя не только дубовые бочки, которые, как бы хороши они ни были, сгниют через сто лет. Не только детей и внука, которые продолжат его дело. Он оставил мост. Настоящий мост. Из бетона и стали. Мост, который будет стоять веками. Мост, по которому будут ездить его внуки, правнуки, праправнуки, все, кто придёт после. И, может быть, кто-то из них, проезжая по этому мосту, посмотрит на пролив и скажет: «Здесь когда-то работал мой прадед. Андрей Петрович Бондаренко. Простой плотник из Севастополя. Он строил этот мост».

И эта мысль наполняла его покоем.

Он думал о сыне. Алёша сейчас там, в Донецке, в своём блиндаже. Смотрит в потолок и думает о них. Он не смог приехать, но он был здесь - душой, сердцем, мыслями. Андрей знал это. Чувствовал и он знал, что однажды Алёша приедет и они вместе проедут по этому мосту.

Он думал о дочери. Катя стояла рядом, держа его под руку, и тоже смотрела на мост. Она прошла через многое - через Майдан, через войну, через допросы в СБУ, через закрытие газеты, но она не сломалась. Выстояла. Продолжала говорить правду. Он гордился ею. Бесконечно гордился.

Он думал о жене. Анна стояла по другую сторону, положив голову ему на плечо. Она была его опорой все эти годы. Она ждала его из походов, со стройки, с войны. Она молилась за него, за детей, за внука. Она пекла пироги и читала лекции. Она строила свой мост - из слов, из любви, из веры и этот мост был не менее прочным, чем тот, что сиял сейчас над проливом.

Он думал о Гаврилове. Старый мичман стоял чуть поодаль, опираясь на палку, и молча смотрел на мост. Он ждал этого дня семьдесят лет и дождался. Теперь можно было умирать спокойно, но Гаврилов не собирался умирать - он ещё хотел проехать по этому мосту. На первом поезде. Или на первой машине. Он ещё не решил.

- Пора домой, - сказала Анна, нарушая молчание.

- Пора, - согласился Андрей.

Они попрощались с Катей и Яриной - те оставались в Керчи до утра, чтобы снять рассвет над мостом для своего канала. Попрощались с Гавриловым - он решил заночевать у своих дальних родственников, живших неподалёку и сели в старенький «жигулёнок», который Андрей вёл сам - он никому не доверял руль в такой важный день.

Они ехали домой, в Севастополь. Дорога была долгой - почти три часа, но теперь - по мосту. По их мосту. По мосту, который построили Бондаренко и каждый километр этого пути был наполнен смыслом. Каждый пролёт, каждая опора, каждый сварной шов - всё это было частью их жизни.

Андрей вёл машину молча. Анна сидела рядом, положив руку ему на колено. Они не говорили. Слова были не нужны. Всё уже было сказано - за эти годы, в этих письмах, в этих звонках, в этих объятиях.

За окнами проплывал ночной Крым - холмы, укутанные темнотой, виноградники, спящие посёлки с редкими огнями, белые домики, чернеющие на фоне неба и мост оставался позади, но он был с ними. Навсегда.

Мост был построен. Мост стоял и он соединил не только два берега - он соединил времена, поколения, судьбы. Он стал символом того, что Крым вернулся домой навсегда. Что пути назад нет. Что Бондаренко и все, кто строил этот мост, кто верил в него, кто ждал его, - сделали своё дело.

И где-то далеко, в Донецке, под светом тех же звёзд, что сияли над Керченским проливом, Алексей Бондаренко сидел в блиндаже и писал письмо отцу. Он не знал, когда оно дойдёт. Не знал, дойдёт ли вообще, но он писал - потому что не мог не писать. Потому что слова, которые переполняли его сердце, должны были найти выход.

«Батя, я видел. Я всё видел. Ты стоял на трибуне в синем костюме. Мама плакала. Гаврилов плакал. Катя держала розы. Я видел это по телевизору, в нашем блиндаже, и сам плакал. Витька говорит, что я стал сентиментальным. Может, и так. Может, это возраст. А может, это любовь.

Ты построил мост, батя. Настоящий. Я горжусь тобой. Я всем рассказываю - вот этот мост строил мой отец. Андрей Петрович Бондаренко. Простой плотник. Подводник. Бондарь. Герой. Мой герой.

Когда-нибудь я приеду. Мы вместе проедем по этому мосту. Ты, я, Лена, Андрейка и ты покажешь нам каждый пролёт. Каждую опору. Каждый сварной шов. Ты расскажешь, как всё это строил - в мороз и жару, в дождь и ветер. А мы будем слушать и гордиться и Андрейка скажет: «Деда, ты - герой».

Береги себя, батя и маму береги. Я вас люблю и скоро приеду.

Твой сын Алёша».

Мост стоял и будет стоять. Всегда.

Глава 9. Тишина

Часть 1. Утро после войны

Донецк, сентябрь 2018 года.

Алексей Бондаренко проснулся рано, как привык просыпаться за эти четыре с половиной года войны - на рассвете, когда первые лучи солнца ещё только пробивались сквозь старые ситцевые занавески, которые Лена повесила ещё в четырнадцатом, когда они только переехали к тёте Вере. Он лежал в постели, глядя в потолок, по которому змеилась тонкая трещина - след от близкого разрыва, случившегося года два назад, и прислушивался к звукам. Это была его привычка, выработанная годами войны: просыпаться и первым делом слушать. Слушать, не летят ли снаряды. Не гудят ли танки. Не стреляют ли где-то рядом.

За окном пели птицы - громко, радостно, словно назло всему, что здесь происходило. Воробьи чирикали на ветках старой акации, которая чудом уцелела после обстрелов, и их весёлая перекличка наполняла комнату жизнью. Где-то далеко, на соседней улице, загудела машина - обычный гражданский автомобиль, не военный грузовик. Проехал трамвай, позвянивая на стыках рельсов, - трамваи в Донецке перестали ходить в четырнадцатом, но год назад их снова запустили, и этот звук был одним из символов возвращающейся мирной жизни. Где-то во дворе залаяла собака - просто так, от скуки, а не потому что услышала выстрелы. Обычные, ничем не примечательные звуки просыпающегося города.

И тишина. Главное - тишина.

Не было слышно ни далёких разрывов, ни автоматных очередей, ни гула военной техники. Уже третью неделю над Донецком стояла тишина - та самая, которой они ждали четыре с половикой года. Тишина, которая казалась невозможной, нереальной, почти пугающей. Тишина, в которую никто не мог поверить до конца. Тишина, от которой звенело в ушах.

Алексей помнил, как начиналась эта война. Апрель четырнадцатого. Первые митинги, первые выстрелы, первые убитые. Тогда он был мальчишкой, шахтёром, который понятия не имел, с какой стороны у автомата приклад. Он помнил свой первый бой под Славянском -, как дрожали руки, как он не мог попасть в цель, как рядом упал Степан, его товарищ, и больше не поднялся. Помнил Иловайск - ад, из которого они выбрались чудом. Помнил Дебальцево - холод, снег, кровь на белом. Помнил госпиталь, куда попал с осколком в плече. Помнил лица погибших - десятки лиц, которые он записывал в свой блокнот, чтобы не забыть.

И вот теперь - тишина. Странная, непривычная, оглушающая.

Рядом, положив голову ему на плечо, спала Лена. Она дышала ровно, спокойно - за эти годы он научился различать все оттенки её дыхания. Когда она волновалась - дыхание становилось частым, прерывистым. Когда уставала после суточной смены в госпитале - глубоким, тяжёлым. Когда ей снились кошмары, она всхлипывала и стонала во сне, но сейчас она дышала спокойно, ровно, умиротворённо и это спокойное дыхание было лучшей музыкой, лучшим доказательством того, что всё действительно закончилось.

В соседней комнате посапывал Андрейка - ему уже почти пять лет, он вырос из своей детской кроватки, которую они соорудили из старой раскладушки, и спал, раскинувшись на большой кровати, прижимая к себе неизменного плюшевого медведя - того самого, которого подарила Катя в четырнадцатом, когда приезжала в Донецк. Медведь за эти годы изрядно потрепался: у него не хватало одного глаза, ухо было оторвано и пришито обратно грубой ниткой, а шерсть на животе вытерлась до основания, но Андрейка не соглашался его менять. «Это мой друг, - говорил он. - Он прошёл со мной всю войну».

Алексей осторожно, чтобы не разбудить жену, встал, накинул старую флотскую тельняшку - подарок отца, который тот передал с оказией ещё в пятнадцатом, и вышел на кухню. Их кухня была крошечной, всего несколько квадратных метров, но за эти годы она стала сердцем их дома. Здесь они пили чай долгими вечерами, когда за окнами гремели обстрелы. Здесь они праздновали редкие праздники - Новый год, дни рождения, возвращения с фронта. Здесь Лена перевязывала его раны. Здесь Андрейка делал первые шаги и говорил первые слова.

Он поставил чайник - старенький, электрический, который работал с перебоями, но пока не сдавался. Достал из шкафа банку с кофе - настоящим, молотым, который прислала Катя из Киева месяц назад. Банка была аккуратно завёрнута в пузырчатую плёнку и проделала долгий путь через границы, через блокпосты, через бесконечные проверки, но дошла., как доходили все письма., как доходила вся любовь.

За эти годы он отвык от хорошего кофе. В первые месяцы войны они пили какую-то бурду, которую выдавали по гуманитарной помощи, она была горькой, пережжённой, но всё равно бодрила. Потом, когда гуманитарные поставки наладились, появился растворимый кофе в пакетиках - тоже не бог весть что, но уже лучше. А теперь у него был настоящий, молотый, из Киева, от сестры. Он вдыхал его аромат и думал о том, что, наверное, это и есть мир - когда можно пить хороший кофе и не бояться, что в любую минуту прилетит снаряд.

За окном занимался рассвет. Сентябрьское солнце поднималось над многоэтажками Петровского района, окрашивая небо в розовые и золотые тона. Город просыпался. Люди шли на работу, спешили по делам, и в их походке уже не было той напряжённости, того страха, который сопровождал их все эти годы. Они шли спокойно, не оглядываясь, не пригибаясь при каждом громком звуке. Женщина с коляской - просто гуляла с ребёнком, а не бежала в укрытие. Старик с собакой - просто выгуливал пса, а не искал, где бы переждать обстрел. Дети играли в песочнице - самой обычной песочнице, которую построили ещё в советские времена и которая чудом уцелела.

Что-то изменилось. Что-то неуловимое, но очень важное., как будто город вздохнул., как будто он тоже проснулся после долгого кошмарного сна.

Алексей стоял у окна, пил кофе и думал. Думал о том, что произошло за последние недели. О том, что война, кажется, действительно закончилась. Не прекратилась временно, не затихла до следующего обострения, не спряталась, чтобы перегруппироваться, - а закончилась. Пришло официальное сообщение: подписано соглашение о прекращении огня, начат отвод тяжёлых вооружений, согласована дорожная карта мирного урегулирования, предусматривающая особый статус Донбасса. Газеты пестрели заголовками о «долгожданном мире», политики давали интервью, в которых говорили об «историческом прорыве», эксперты обсуждали детали, но Алексей не верил газетам. Он давно перестал им верить - после всех этих «перемирий», которые заканчивались новыми боями, после всех «отводов войск», после всех красивых слов, за которыми следовала кровь.

Он верил только тому, что видел своими глазами. А его глаза видели: обстрелы прекратились. Уже три недели ни одного разрыва. Ни одной автоматной очереди в черте города. Ни одного раненого, доставленного в госпиталь Лены. Госпиталь, который годами работал в режиме непрерывного потока раненых, теперь принимал только гражданских пациентов. Лена рассказывала, что врачи до сих пор не могут привыкнуть к тишине и по старой памяти вздрагивают от каждого громкого звука.

- Не спится? - Лена вышла на кухню, закутанная в старый махровый халат, который она носила с незапамятных времён. Её волосы были растрёпаны после сна, глаза ещё не совсем проснулись, но она улыбалась. Она обняла его сзади, прижалась щекой к спине, и он почувствовал тепло её тела, её дыхание, её любовь.

- Не спится, - признался он, накрывая её руки своими. - Всё думаю.

- О чём?

- О том, что война кончилась. Кажется, кончилась. Я просыпаюсь каждое утро и жду обстрела. Уже три недели жду. А его нет и я не знаю, как к этому относиться. Радоваться? Бояться, что это ненадолго? Просто жить?

- Кажется, - согласилась Лена. - Я тоже не могу поверить. Каждое утро просыпаюсь и первым делом смотрю в окно - не летят ли снаряды. Уже три недели смотрю. А их нет и знаешь, что самое странное? Я забыла, как жить без войны. Мы все забыли. Четыре с половиной года, это целая жизнь. Андрейка родился в четырнадцатом, он вообще не знает другой реальности. Для него война, это норма. А теперь нормы нет и что нам делать?

- Жить, - ответил Алексей. - Просто жить. Работать. Растить сына. Сажать деревья. Строить дом. То, что люди всегда делали после войны.

Они замолчали, глядя в окно. Солнце уже поднялось над крышами, и его лучи заливали кухню тёплым сентябрьским светом. Где-то запели птицы - громче, увереннее. Где-то засмеялись дети, играющие во дворе. Где-то загудел автомобиль. Мирная жизнь. Настоящая. Непривычная.

- Знаешь, о чём я мечтаю? - спросила Лена.

- О чём?

- О море. Я никогда его не видела, кроме, как на фотографиях. Я родилась в Донецке, выросла здесь, выучилась на медсестру. Война началась, когда мне было двадцать четыре. Я даже на Азовском море была только раз, и то оно серое и мелкое. А Чёрное море - оно синее, да? Как на открытках?

- Синее, - Алексей улыбнулся. - Очень синее и тёплое и в нём плавают медузы - они не кусаются, просто плавают и пахнет солью и водорослями и чайки кричат. Я тебе обещал, помнишь?

- Помню. Ты обещал, что когда кончится война, мы поедем на море. В Севастополь. К твоим родителям.

- Вот теперь и поедем.

Вечером они сидели за столом всей семьёй. Лена приготовила ужин - картошку с мясом, которое удалось достать на рынке (рынки снова работали, и это тоже было чудом). За окном сгущались сумерки, но небо было чистым, звёздным - ни облачка, ни дыма, ни вспышек. Андрейка, как всегда, болтал без умолку - рассказывал о своих игрушках, о медведе, который «уже совсем взрослый и скоро пойдёт в школу», о том, что он хочет стать строителем, как деда Андрей. «Я тоже буду строить мосты, - говорил он. - Только не из бетона, а из железа. Или из дерева., как деда».

- Папа, - спросил он вдруг, отрываясь от своей тарелки, - а война правда кончилась? Совсем-совсем?

Алексей переглянулся с Леной. Она кивнула.

- Правда, - ответил он. - Кажется, правда.

- Значит, мы поедем на море? Ты обещал. Ещё давно. Помнишь?

- Помню. Поедем. Обязательно поедем. Вот устроимся немного и поедем. К дедушке с бабушкой. В Севастополь. На поезде. Или на машине и ты увидишь море. Настоящее., как на открытке.

- Ура! - Андрейка захлопал в ладоши. - Я увижу море! Я скажу деде, что я уже большой! Я ему стишок расскажу! Про ёлочку! Или про море! Я выучу новый стишок про море!

Алексей и Лена засмеялись и этот смех - искренний, свободный, не сдавленный страхом, - был ещё одним доказательством того, что мир наступил. Что жизнь продолжается. Что всё будет хорошо.

Позже, когда Андрейка уснул, прижимая к себе медведя, и в комнате стало тихо, Алексей сел за стол, зажёг настольную лампу и достал бумагу. Он писал письмо отцу - первое письмо, в котором не было ни слова о войне. Только о мире. Только о надежде. Только о будущем.

«Батя, привет!

У нас тут, кажется, наступил мир. Я не верю до конца - слишком много было лжи за эти годы, слишком много ложных перемирий, но обстрелов нет уже три недели. Три недели тишины. Это самое долгое перемирие за всё время. В госпитале у Лены нет раненых - только гражданские пациенты, представляешь? Она говорит, что врачи до сих пор вздрагивают от громких звуков, но громких звуков больше нет. Только трамваи и птицы.

Может быть, это навсегда. Может быть, война действительно закончилась. Может быть, мы дожили до мира.

Мы хотим приехать. В Севастополь. К вам с мамой. Я обещал Андрейке море. Ты обещал ему деревянный кораблик. Лена никогда не видела Чёрного моря. Пора выполнять обещания. Пора жить.

Напиши, когда вам удобно. Мы приедем на поезде. Или на машине - я узнаю, можно ли сейчас проехать через границу. Будем решать.

Жди нас. Скоро. Очень скоро.

Твой сын Алёша.

P.S. Андрейка передаёт привет и говорит, что выучит стишок про море. Он у нас упрямый - весь в деда».

Он запечатал письмо и отложил в сторону. Завтра утром он отнесёт его на почту - теперь, когда мир наступил, почта работала почти нормально и письмо пойдёт в Севастополь - не через фронт, не через блокпосты, а обычной почтой. Может быть, это и было самым большим чудом.

Часть 2. Сборы

Донецк, октябрь 2018 года.

Сборы в Севастополь заняли почти месяц. Это оказалось гораздо сложнее, чем Алексей предполагал, когда писал отцу то первое, полное надежды письмо. Одно дело - мечтать о поездке, и совсем другое - организовать её в реальности, где только-только наступил хрупкий, ещё не устоявшийся мир. Нужно было оформить множество документов: внутренние паспорта нового образца, которые только начали выдавать, свидетельство о рождении Андрейки, разрешение на выезд из непризнанной республики, справки для пересечения границы с Россией. Всё это требовало времени, терпения и немалых нервов.

Алексей провёл несколько дней в очередях - в паспортном столе, в миграционной службе, в военкомате. Паспортный стол находился в полуподвальном помещении бывшего жилого дома, приспособленном под административные нужды. Очередь туда занимали с раннего утра, а иногда и с ночи, и люди стояли часами, переминаясь с ноги на ногу, кутаясь в куртки и пальто. Здесь были все - молодые и старые, мужчины и женщины, военные и гражданские. Все хотели одного: документов, которые позволят им нормально жить. Выезжать. Возвращаться. Быть гражданами.

В военкомате его долго не хотели отпускать. Майор, немолодой мужчина с усталым лицом и седыми висками, листал его личное дело и качал головой.

- Бондаренко Алексей Андреевич, - читал он вслух. - Позывной «Бондарь». Командир разведвзвода. Участвовал в боях под Славянском, Иловайском, Дебальцево. Два ранения, одна контузия. Медаль «За отвагу», орден «За военные заслуги» и вы хотите уехать?

- Так точно, - ответил Алексей. - Война кончилась. У меня семья. Жена, сын. Я обещал им море.

- Война кончилась, - повторил майор задумчиво. - А если опять начнётся? Кто будет воевать?

- Те, кто останется. Я своё отвоевал.

Майор долго смотрел на него, потом вздохнул, поставил печать и подписал разрешение.

- Езжайте, Бондаренко. Вы это заслужили. Только... если что - мы вас ждём.

Алексей кивнул, взял документы и вышел. На душе было странно - смесь облегчения и грусти. Он покидал армию, с которой сроднился за эти годы. Покидал товарищей, с которыми делил хлеб и укрытие, но он знал: так надо. Он обещал сыну море.

Дома, в их комнате у тёти Веры, царил хаос. Лена перебирала их скромный скарб - одежду, игрушки Андрейки, книги, посуду, и не знала, что брать, а что оставлять. Они так долго жили в режиме «минимум вещей», что теперь, когда можно было взять с собой больше, она терялась. Каждая вещь имела свою историю. Вот этот чайник - его подарила тётя Вера, когда они только переехали. Вот это одеяло - его принесли волонтёры в первую военную зиму, и оно согревало их в самые холодные ночи. Вот эти занавески - Лена сшила их сама из старого ситца. Вот детские рисунки на стенах - их нельзя взять с собой, но и оставить невозможно.

- Что ты делаешь? - спросил Алексей, застав жену за странным занятием: она фотографировала стены на старенький телефон.

- Хочу запомнить, - ответила Лена. - Мы прожили здесь четыре года. Это был наш дом. Пусть плохой, пусть тесный, пусть с трещинами от обстрелов, но это был наш дом. Я хочу, чтобы Андрейка, когда вырастет, увидел, где он родился.

Алексей обнял её. Он понимал. Он сам чувствовал то же самое.

В конце концов решили брать только самое необходимое: одежду на первое время, документы, медведя Андрейки (это даже не обсуждалось - медведь был членом семьи), фотографии, письма, которые они хранили все эти годы, и блокнот Алексея с именами погибших. Всё остальное - мебель, посуду, старые книги, - оставляли тёте Вере. Она обещала сохранить всё до их возвращения.

Андрейка помогал собираться с энтузиазмом, который бывает только у пятилетних детей. Он таскал свои игрушки - деревянный грузовичок, сломанный пистолет, коллекцию камешков, собранных во дворе, и аккуратно складывал их в старый чемодан, который нашёлся в чулане. Чемодан был потёртый, с облупившейся краской и сломанным замком, но Андрейка страшно гордился им.

, это мой чемодан, - говорил он важно. - Я сам его собрал. Я уже большой.

Он был в восторге от предстоящего путешествия. Он никогда не выезжал из Донецка - родился здесь, в феврале четырнадцатого, вырос в осаждённом городе, и весь его мир ограничивался несколькими кварталами Петровского района, двором с песочницей, блиндажом, где служил папа, и квартирой тёти Веры. Он видел море только на открытках, которые присылали дедушка с бабушкой. Теперь ему предстояло увидеть его по-настоящему. А ещё - поезд, Севастополь, дедушку с бабушкой. Всё это было для него, как сказка.

- Мама, а поезд - он какой? - спрашивал он в сотый раз, не отрываясь от своего чемодана.

- Длинный, зелёный, с окнами, - отвечала Лена, складывая вещи.

- А он быстро едет?

- Быстро. Очень быстро. Ты уснёшь, а когда проснёшься - мы уже будем на месте.

- А там есть кровати?

- Есть. Полки называются. Знаешь, как в шкафу - одна сверху, другая снизу.

- А море - оно какое?

- Синее. Очень синее., как на открытке. Только лучше, потому что настоящее.

Андрейка кивал, удовлетворённый ответами, и снова убегал собирать игрушки.

Вечером накануне отъезда они сидели втроём за столом. Лена приготовила прощальный ужин - всё, что оставалось в холодильнике. Картошка, тушёнка, солёные огурцы от тёти Веры и даже бутылка вина, которую Алексей хранил для особого случая. Они ели, пили, разговаривали. Вспоминали, как всё начиналось., как они встретились в четырнадцатом - под обстрелом, на площади перед обладминистрацией., как поженились через две недели после знакомства - кольца из медной проволоки, свидетели - Витька и пожилая женщина-регистратор., как родился Андрейка., как они пережили все эти годы - вместе, держась друг за друга.

Андрейка, уставший от сборов, клевал носом, но упорно не хотел идти спать. Он боялся, что проспит поезд, что они уедут без него, что всё это окажется сном.

- Завтра в шесть утра, - напомнил Алексей. - Если не выспишься - не увидишь море.

- Увижу, - упрямо отвечал Андрейка, зевая. - Я не просплю. Я буду сидеть и ждать.

Он проспал через пять минут, уронив голову на стол рядом с тарелкой. Алексей осторожно поднял его, отнёс в кроватку, укрыл одеялом. Рядом, как всегда, лежал плюшевый медведь - он тоже «собрал чемодан» и был готов к путешествию.

Ночью Алексей не спал. Он стоял у окна, смотрел на тёмный город и думал. Думал о том, что завтра он уедет из Донецка - города, который стал его судьбой. Города, где он воевал, терял друзей, женился, стал отцом. Города, который он защищал четыре с половиной года. Города, который изменил его навсегда и теперь он покидал его. Не навсегда - они ещё вернутся, обязательно, но надолго.

Он думал о тех, кто остался здесь. О Витьке, который теперь командовал отделением и не мог поехать - у него были свои обязательства, своя невеста, с которой они наконец-то решили сыграть свадьбу. О Деде, который сказал на прощание: «Езжай, Бондарь. Ты своё отвоевал. Теперь живи. За всех, кто не дожил». О тёте Вере, которая плакала, собирая им в дорогу пирожки и консервы, и крестила их на прощанье. О всех, кто погиб за эти годы и чьи имена были записаны в его блокноте - в том самом, который он всегда носил в нагрудном кармане. Их было больше сорока. Сорок человек, с которыми он делил хлеб, укрытие, последнюю сигарету. Их больше нет. А он есть и он должен жить. За них. Ради них.

- Мы вернёмся, - прошептал он в темноту, глядя на спящий город. - Обязательно вернёмся. Это наша земля. Наш дом. Мы никуда не уезжаем навсегда. Мы просто едем к морю.

Лена подошла сзади, обняла его. Она тоже не спала.

- О чём думаешь? - спросила она.

- О том, что завтра всё изменится. Мы уедем из Донецка. Ты, я, Андрейка. Мы больше не будем жить на войне. Это странно. Я так долго этого ждал, а теперь, когда это случилось, - не знаю, что чувствовать.