МОСТ

Поздравляю с успехом. Я знал, что ты станешь лучшей. Помнишь, как ты играла в журналистов? Ты всегда была талантливой. Я просто помог тебе увидеть то, что ты не видела.

Береги себя и передай привет Ярине и Ивану Степановичу. Скажи ему, что я благодарен ему за то, что он в тебя поверил.

Твой брат Алёша».

Он запечатал письмо и отложил в сторону. Завтра оно уйдёт в Киев. Через две недели Катя его прочитает. И, может быть, улыбнётся.

Часть 4. Анна и университет

Симферополь, апрель 2017 года. Крымский федеральный университет имени Вернадского.

Анна Игоревна Бондаренко стояла у окна в преподавательской и смотрела, как студенты спешат на занятия. Весна в Симферополе была в самом разгаре - цвели абрикосы и персики в университетском сквере, их нежно-розовые лепестки усыпали дорожки, как конфетти. Зеленели газоны, подстриженные заботливыми садовниками. Воздух был тёплым, влажным, пахнущим цветами, свежей травой и ещё чем-то неуловимым - может быть, молодостью, может быть, надеждой. В такой день хотелось бросить все дела и пойти гулять, но у Анны через полчаса была лекция, и она не могла себе этого позволить.

За те три года, что прошли с референдума, университет изменился до неузнаваемости и внешне, и внутренне. Пришли новые преподаватели - из России, из Донбасса, даже несколько человек из Киева, которые по разным причинам не захотели оставаться в Украине. Ушли те, кто не принял перемены, -, как Гнатюк, уехавший во Львов и теперь преподававший в тамошнем университете. Программы переписали, учебники заменили, ввели новые стандарты, но суть осталась прежней: литература, культура, слово и Анна продолжала делать то, что умела лучше всего, - учить студентов думать, анализировать, понимать.

Она сама изменилась за эти годы. Стала спокойнее, мудрее, увереннее в себе. Перестала вздрагивать от каждого телефонного звонка - того самого, который мог принести страшную весть. Научилась ждать - не с замиранием сердца, как раньше, а с тихой, глубокой уверенностью, что всё будет хорошо. Её вера в это не была наивной, она была выстраданной, оплаченной бессонными ночами и тысячами прочитанных молитв.

Её спецкурс «Русская и украинская литература: диалог культур, общие корни, перекрёстные судьбы», который они с Еленой Викторовной Снегирёвой придумали три года назад, в апреле четырнадцатого, когда всё только начиналось, стал одним из самых популярных факультативов в университете. На него записывались студенты разных специальностей - филологи, историки, журналисты, даже будущие юристы и экономисты. Тема оказалась востребованной, несмотря ни на что - или, может быть, именно благодаря тому, что она была острой, дискуссионной, не имеющей однозначных ответов.

Сегодняшняя лекция была посвящена Лесе Украинке - великой украинской поэтессе, чьё творчество было неразрывно связано с русской и европейской литературой. Анна готовилась к ней несколько дней, перечитывая старые издания, делая выписки, сверяя переводы. Она рассказывала о том, как Леся, прикованная болезнью к постели, находила в себе силы писать, переводить, мыслить., как она переводила Тургенева, Гейне, Шекспира на украинский язык и делала это блестяще., как она переписывалась с русскими писателями и поэтами, как её творчество было частью общего литературного процесса, а не чем-то изолированным., как она, будучи глубоко национальным поэтом, никогда не была националисткой, она говорила о свободе, о достоинстве, о любви, о человеческом, а не о политическом.

Студенты слушали внимательно. Аудитория была полна - человек сорок, не меньше. Кто-то записывал, кто-то просто слушал, кто-то задавал вопросы. Вопросы были разными - от простых, фактологических («А правда ли, что Леся Украинка знала десять языков?») до острых, провокационных, почти политических («Как можно говорить о диалоге культур, когда Россия и Украина воюют друг с другом?»). Анна уже научилась на них отвечать - спокойно, аргументированно, без агрессии.

- Война, это политика, - говорила она. - А культура, это вечность. Политики приходят и уходят, границы меняются, империи рушатся, но Пушкин остаётся и Шевченко остаётся и Леся Украинка остаётся. Их нельзя отменить, нельзя запретить, нельзя заставить людей забыть и пока мы читаем их - мы остаёмся людьми. Понимаете?

После лекции, когда студенты уже начали расходиться, к ней подошла девушка - та самая Оксана Приходько, которая когда-то, два года назад, сказала ей: «Вы строите мост». Теперь она была на четвёртом курсе, писала диплом под руководством Анны и готовилась к выпуску. У неё было открытое, умное лицо и внимательные, немного тревожные глаза.

- Анна Игоревна, можно вас на минуту? Для личного разговора?

- Да, Оксана, конечно. Пойдёмте в преподавательскую, там сейчас никого нет.

Они прошли в маленькую комнатку с окном в парк. Анна налила чай из термоса - у неё всегда был с собой термос, привычка, оставшаяся с тех времён, когда она работала допоздна, и они сели за стол.

- Я хотела спросить... - Оксана запнулась, подбирая слова. - Мой диплом почти готов, вы его читали, вы знаете, но я не знаю, что делать дальше. Стоит ли мне оставаться в Крыму? Получать российский диплом? Или уезжать обратно, на Украину?

- А что вас держит здесь? - спросила Анна.

- Всё, - честно ответила Оксана. - Университет. Вы. Мои друзья. Моя жизнь. Я здесь уже четыре года. Я привыкла. Я полюбила Крым, но мои родители в Сумах, на Украине. Они звонят мне каждый месяц и говорят: «Возвращайся. Что ты забыла в этой России? Там ты будешь предательницей. Никто тебя не возьмёт на работу с крымским дипломом» и я не знаю, что им ответить. Я не чувствую себя предательницей. Я не предавала Украину. Я просто живу. Учусь. Люблю.

Анна задумалась, глядя в окно на цветущие деревья. Она вспомнила Катю -, как её дочь стояла перед таким же выбором три года назад. Вспомнила Алёшу, который выбрал войну. Вспомнила себя, она тоже когда-то выбирала между Украиной и Россией, между русским и украинским, между прошлым и будущим и выбрала. Не страну - себя.

- Знаешь, Оксана, - сказала она наконец, поворачиваясь к девушке, - я не могу тебе сказать, что делать. Это твой выбор. Твоя жизнь. Твоя судьба. Никто не имеет права решать за тебя - ни родители, ни преподаватели, ни политики, но я могу сказать тебе то, что поняла за эти долгие годы. За всю свою жизнь.

- Что же?

- Родина, это не флаг. Не паспорт. Не граница на карте. Не территория, за которую воюют. Родина, это люди, которых ты любишь. Это язык, на котором ты думаешь, на котором тебе снятся сны. Это культура, которая тебя сформировала - книги, которые ты читала в детстве, песни, которые пела твоя мама, стихи, которые ты учила в школе. Всё остальное - политика. А политика приходит и уходит. Меняются режимы, меняются границы, меняются флаги. Остаётся только любовь и если ты любишь - ты не предательница. Ты просто человек, который ищет свой путь.

Оксана слушала, не перебивая. В её глазах стояли слёзы.

- Значит, я не предательница? - тихо спросила она.

- Нет. Ты - человек, который ищет свой путь. Это трудно, гораздо труднее, чем просто выбрать одну сторону и ненавидеть другую, но это правильно. Это честно и я горжусь тем, что ты моя студентка.

Оксана встала, порывисто обняла Анну.

- Спасибо вам. Вы даже не представляете, как это важно для меня - слышать такие слова. Мои родители... они хорошие люди, но они не понимают. Они смотрят телевизор и верят всему, что там говорят. А я уже не могу верить. Я слишком много узнала здесь. Слишком много увидела.

- Понимаю, - Анна кивнула. - Моя дочь прошла через то же самое. Она тоже когда-то верила телевизору. А потом перестала и нашла свой путь.

Девушка ушла, а Анна ещё долго сидела в преподавательской, глядя в окно. Студенты спешили по своим делам - кто-то на лекцию, кто-то в библиотеку, кто-то в кафе. Они смеялись, спорили, влюблялись, строили планы. Жизнь продолжалась и это было самое главное.

Вечером, вернувшись домой в Севастополь, Анна села за стол, зажгла настольную лампу и написала письмо Алёше. Она делала это каждую неделю и каждое письмо было, как глоток свежего воздуха.

«Сынок, здравствуй!

У нас всё хорошо. Спецкурс работает, студенты радуют. Сегодня одна девушка, моя лучшая студентка, спросила меня: „Я предательница?“ И я вспомнила Катю. Вспомнила, как она называла нас предателями, когда всё начиналось., как она плакала, как не хотела нас знать. А потом -, как она приехала в Севастополь, как мы сидели на кухне и перебирали старые фотографии. Всё проходит. Всё возвращается и ненависть, и любовь, но любовь - сильнее.

Я горжусь тобой, сынок. Ты стал мужчиной - настоящим, сильным, честным. Таким, каким мы с папой мечтали тебя видеть. Когда ты вернёшься - мы соберёмся все вместе. Обязательно.

Береги себя. Береги Лену. Береги Андрейку. Мы ждём вас. Всегда.

Мама.

P.S. Папа передаёт привет. Он сейчас на стройке, но в субботу приедет. Я испеку пирог. Яблочный., как ты любишь».

Она запечатала письмо и отложила в сторону. Завтра утром она отправит его и оно пойдёт через границы, через фронт, через время., как ходили десятки писем до него.

Часть 5. Андрей и Сергеич

Керченский пролив, май 2017 года.

Весна на стройке была временем особенным, непохожим ни на что другое. Зимние штормы, которые терзали пролив с ноября по март, наконец утихали, и море, ещё недавно серое и грозное, становилось спокойным, синим, почти курортным. Ветер, который зимой пронизывал до костей, теперь дул мягко, ласково, принося с собой запахи пробуждающейся степи, цветущих трав и далёкого моря. Строители снимали тяжёлые тулупы, ватники и утеплённые каски, переодевались в более лёгкую одежду, но сами каски оставались неизменными - их здесь носили все, от простого разнорабочего до начальника участка. Каска была символом, пропуском, частью личности.

Мост рос на глазах. Каждый день приносил новые метры, новые пролёты, новые опоры, новые надежды. Уже можно было пройти по готовым секциям от крымского берега до острова Тузла - несколько километров над водой, и рабочие шутили, что скоро можно будет ходить пешком на Тамань. Администрация стройки официально объявила, что работы идут с опережением графика, и это наполняло всех - от министров до простых бетонщиков - чувством гордости. Они делали историю. Они строили мост, который войдёт во все учебники.

Андрей Петрович Бондаренко работал на своём участке - том самом, где он начинал почти два года назад, в сентябре пятнадцатого, когда пришёл сюда простым плотником. Теперь он был не просто плотником, а бригадиром - Сергеич, оценив его опыт, ответственность и то уважение, которым он пользовался среди рабочих, повысил его прошлой осенью. Андрей поначалу отказывался - говорил, что он простой бондарь, а не начальник, что он привык работать руками, а не командовать, но Сергеич настоял. «Ты, Петрович, лучший работник на всём объекте, - сказал он тогда, и в его голосе не было лести. - Я за двадцать лет такого, как ты, не встречал. Ты не просто работаешь - ты душу вкладываешь. Если ты не возьмёшься, кто возьмётся? Молодые? Они хорошие ребята, но у них нет твоего опыта. Ты их научишь» и Андрей взялся.

Теперь под его началом работали двенадцать человек - молодые ребята из разных уголков России: из Сибири, с Урала, из Краснодарского края, из Ростовской области, даже один парень из Владивостока, который приехал на стройку за длинным рублём, но остался, потому что проникся духом. Они уважали своего бригадира - не за возраст, не за былые заслуги, о которых мало кто знал, а за то, что он никогда не прятался за их спины, всегда работал наравне со всеми и знал своё дело до таких мелочей, которые были неведомы даже опытным инженерам. Он мог на глаз определить, правильно ли пригнана доска опалубки, и заметить брак там, где его не замечали другие. Он мог объяснить сложную операцию просто и понятно - так, что даже новичок понимал с первого раза и он никогда не кричал - говорил тихо, спокойно, но его слушали. Потому что знали: он говорит дело.

- Петрович, - сказал Сергеич однажды, когда они сидели на перекур у самого края готового пролёта, свесив ноги над водой. Внизу, метрах в двадцати, плескались волны, и чайки кружили над ними, выпрашивая хлеб. Сергеич достал свой неизменный термос, налил чай в крышку, протянул Андрею. - Ты когда-нибудь думал, что будешь строить мост?

Андрей взял крышку, сделал глоток. Чай был горячим, с мятой - Сергеич любил мяту, говорил, что она помогает от давления.

- Никогда, - честно ответил он, глядя на пролив. - Я думал, что всю жизнь буду бочки делать., как дед Захар., как отец, Пётр Захарович. Это у нас семейное - бондарное дело. Я с детства в мастерской, с пяти лет стружку подметал, с семи - молоток в руки взял. Думал, так и помру - с молотком и стамеской. А тут - мост. Это... это совсем другое.

- Не совсем, - Сергеич покачал головой и тоже засмотрелся на воду. - Ты знаешь, Петрович, я за свою жизнь много чего построил. Дороги, мосты, тоннели, плотины. От Калининграда до Владивостока и я понял одну вещь. Строительство - оно везде одинаковое. Будь то бочка, будь то дом, будь то мост через пролив. Везде одно и то же: материалы, руки, голова и душа. Если без души строить - всё развалится. А если с душой - будет стоять веками.

- Бочка, она ведь тоже соединяет, - продолжал Сергеич, раскуривая сигарету. - Клёпки. Они же сами по себе - просто доски. Рассыпаются. А собери их вместе, стяни обручами и получится сосуд. Крепкий, надёжный. Так и мост. Он соединяет берега, которые сами по себе - просто земля. А вместе - страна.

Андрей задумался. Он никогда не смотрел на это с такой стороны, но Сергеич был прав -, как всегда, впрочем. Вся его жизнь была соединением. Он соединял клёпки в бочки -, как делали его дед и отец. Он соединял свою семью - письмами, звонками, молитвами, любовью. А теперь соединял два берега - Крым и Россию, которые так долго были разорваны.

- Ты философ, Сергеич, - сказал он наконец, возвращая крышку от термоса. - Тебе бы книжки писать, а не мосты строить.

, это я от тебя заразился, - усмехнулся прораб. - Ты сам философ, Петрович. Помнишь, ты мне рассказывал про своего деда? «Держава, она, как бочка. Рассыхается медленно, а собирается быстро. Главное - чтобы мастер был хороший». Это же целая теория. Я её теперь всем рассказываю. Говорю: «У меня есть бригадир, он говорит, что мы тут не просто мост строим. Мы державу собираем., как бочку».

- Правда? - Андрей удивлённо поднял бровь.

- Правда и знаешь, это работает. Люди слушают. Понимают, что они не просто за зарплатой приехали. Что они - часть чего-то большого. Исторического.

Они посидели ещё немного, глядя на пролив. Солнце клонилось к закату, и вода из синей становилась золотой, потом розовой, потом оранжевой. Красиво - так красиво, что дух захватывало. Где-то вдалеке гудел паром, перевозивший машины через пролив, - старенький, ещё советской постройки, он ходил здесь десятилетиями, но скоро, совсем скоро он будет не нужен. Мост заменит его. Мост сделает переправу быстрой, удобной, всепогодной.

- Скоро, - сказал Андрей, глядя на паром. - Ещё год-полтора.

- Год, - подтвердил Сергеич. - Если ничего не случится. Если погода не подведёт. Если финансирование не сократят. Ты знаешь, Петрович, я суеверный стал на этой стройке. Никогда не говорю «когда откроем». Только «если».

- Я тоже, - признался Андрей. - Война научила. Никогда не загадывать.

Они помолчали. Потом Сергеич вдруг спросил:

- Петрович, а ты что будешь делать, когда мост достроят? Вернёшься в Севастополь? К своим бочкам?

Андрей долго не отвечал. Он смотрел на закат, на пролив, на растущий мост, и думал о чём-то своём.

- Не знаю, - сказал он наконец. - Наверное, вернусь. К жене. К внуку. К бочкам, но я уже никогда не буду прежним. Этот мост... он изменил меня. Я понял, что могу больше, чем думал. Что мои руки нужны не только для бочек. Что я могу строить историю.

- Ты уже её строишь, Петрович, - Сергеич хлопнул его по плечу. - Уже построил. Запомни это.

Вечером, в вагончике-общежитии, Андрей сидел на своей койке и писал письмо Анне. Он рассказывал о разговоре с Сергеичем, о закате над проливом, о своих мыслях и о том, что скучает. Очень скучает. По ней, по дому, по пирогам с яблоками.

«Аня, здравствуй!

У нас тут весна. Тепло, солнечно, вода в проливе синяя-синяя, как в Севастополе. Мост растёт. Сергеич говорит, что мы идём с опережением графика. Если так пойдёт и дальше, через год, может быть, откроем.

Я много думаю. О нас. О детях. О том, как всё сложилось и знаешь, я ни о чём не жалею. Всё, что было - хорошее и плохое, - привело нас сюда. К этому дню. К этому мосту.

Сергеич сказал сегодня: «Ты строишь историю». Я сначала не понял. А потом подумал: ведь он прав. Мы все её строим. Ты - своими лекциями. Алёша - своей войной. Катя - своими репортажами. Я - своим мостом. Мы все - одна семья и мы строим один большой мост.

Целую тебя. Жди в субботу.

Твой Андрей».

Он запечатал письмо и отложил в сторону. Завтра утром его заберёт почтальон. Через день оно будет в Севастополе.

Часть 6. Лена и госпиталь

Донецк, июнь 2017 года. Третья городская больница.

Лена Бондаренко, старший сержант медицинской службы, стояла у операционного стола и подавала хирургу инструменты. Шла уже третья операция за день, и время, казалось, остановилось в этих стенах, пропитанных запахом хлорки, крови, лекарств и человеческого страдания. За окном операционной, за плотными шторами, сиял июньский день - яркий, солнечный, наполненный птичьим пением и запахом цветущей степи, но здесь, внутри, царил искусственный свет мощных ламп, и единственным звуком было мерное гудение аппаратуры, поддерживающей жизнь пациента, да короткие, отрывистые фразы хирурга.

Молодой ополченец, почти мальчишка, лет девятнадцати на вид, получил осколочное ранение в живот во время ночного обстрела. Осколок был небольшим, размером с ноготь, но он прошёл через брюшную стенку, задел печень и застрял где-то рядом с позвоночником. Ранение было тяжёлым, почти безнадёжным. Хирург, пожилой мужчина с усталыми, покрасневшими от недосыпа глазами и глубокими морщинами на лбу, работал молча, сосредоточенно, и только иногда бросал короткие, отрывистые фразы, которые Лена понимала без слов.

- Зажим... Тампон... Ещё зажим... Отсос... Чёрт, где артерия?.. Вот она... Держи зажим, держи крепче... Так... Хорошо... Тампонируй... Теперь иглу... Шить будем...

Лена работала с этим хирургом уже больше двух лет и понимала его без слов - по движению бровей, по напряжению плеч, по тому, как он склонял голову, разглядывая операционное поле. Она знала, какой инструмент ему понадобится через секунду, и подавала его раньше, чем он успевал попросить. Её руки двигались быстро, точно, без суеты, она могла бы делать это с закрытыми глазами. В госпитале её ценили. Она была не просто медсестрой, одной из многих, она была правой рукой хирурга, его ангелом-хранителем, его вторым зрением. Про неё говорили: «Если Лена на операции - считай, повезло. Она никого не отпускает».

Операция длилась почти пять часов. Пять часов непрерывного напряжения, когда нельзя расслабиться ни на секунду, когда от каждого движения зависит человеческая жизнь. Когда всё закончилось - осколок был извлечён, кровотечение остановлено, рана зашита, и раненого увезли в реанимацию под присмотром дежурной бригады, Лена вышла в коридор. Она стянула перчатки, сняла маску и шапочку, бросила их в корзину для использованных материалов и присела на старую деревянную скамейку, стоявшую здесь, наверное, ещё с советских времён. Ноги гудели от усталости, спина ныла, в висках стучало, а ладони, несмотря на многолетнюю привычку, слегка дрожали - так бывало всегда после особенно тяжёлых операций, но она чувствовала то глубокое, спокойное удовлетворение, которое приходит только после хорошо сделанной работы. Мальчишка будет жить. Ещё одна жизнь, вырванная у смерти. Ещё одна мать не получит похоронку. Ещё одна семья не останется без сына.

За эти три года войны она повидала столько крови, столько боли, столько смертей, что хватило бы на десять обычных жизней. Она научилась не плакать - слёзы кончились ещё в четырнадцатом, в первые недели войны, когда на её руках умер первый раненый, молодой парень из Макеевки, которому осколок попал в сонную артерию. Она тогда рыдала всю ночь, а наутро вернулась в госпиталь и больше не плакала. Никогда. Она научилась отключать эмоции, когда это было необходимо, - становиться холодной, собранной, точной, как скальпель и включать их снова, когда она приходила домой, к Андрейке. Для сына она всегда находила улыбку, какой бы трудной ни была смена. Для мужа - ласковое слово, нежный жест, объятие. Это было её спасением. Её бронёй. Её способом оставаться человеком в мире, который сошёл с ума.

Она сидела на скамейке, прикрыв глаза, и думала о том, как странно устроена жизнь. Когда-то, в другой жизни, она была студенткой медицинского училища в Донецке. Мечтала стать детским врачом. Хотела лечить детей - не раненых, не искалеченных войной, а обычных детей с обычными болезнями: ангинами, ветрянками, сломанными руками. Она представляла себе светлый кабинет, игрушки на полках, улыбающихся мам с малышами. А теперь она ассистирует на операциях, где сшивают разорванные осколками артерии, и видит такое, чего не пожелаешь никому и всё же она не жалела. Она была нужна здесь. Её руки, её знания, её спокойствие - всё это было нужно тем, кто умирал на операционных столах.

К ней подошла молоденькая санитарка, совсем девчонка, наверное, только после училища - её звали Настя, и она работала в госпитале всего третий месяц. У неё было круглое, ещё по-детски пухлое лицо и испуганные глаза. Лена помнила себя такой же - три года назад, когда всё начиналось.

- Елена Сергеевна, - сказала Настя тихо, словно боясь потревожить, - там вас спрашивают. Какой-то мужчина. Говорит, вы его жену оперировали в прошлом году. Пришёл поблагодарить. Ждёт в вестибюле. С цветами.

Лена кивнула, с трудом поднялась со скамейки - ноги всё ещё гудели, - поправила халат, провела рукой по волосам, выбившимся из-под шапочки, и вышла в вестибюль. Там, у входа, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя в руках букет садовых роз, стоял немолодой мужчина в потёртой рабочей куртке. Ему было лет пятьдесят, может, чуть больше. Лицо обветренное, руки в мозолях - видимо, работал на заводе или в шахте. Увидев Лену, он шагнул вперёд, и его глаза - серые, усталые, много повидавшие - наполнились слезами. Он явно не привык плакать, и эти слёзы давались ему с трудом.

, это вы, - сказал он, и голос его дрогнул, это вы оперировали мою Надю. В прошлом июне. Помните? Осколочное ранение, задета печень. Врачи сказали - почти безнадёжно, шансов мало. А вы... вы её спасли. Вы стояли там, у стола, и подавали инструменты. Я не знаю, что именно вы делали, но врач потом сказал: «Если бы не эта медсестра, мы бы её потеряли». Она сейчас дома, с детьми. Живая. Ходит, говорит, смеётся. Я пришёл сказать спасибо. Вы... вы даже не представляете, что вы для нас сделали.

Лена помнила этот случай. Он врезался в память - такие случаи не забываются. Тяжёлое ранение, действительно почти безнадёжное. Женщина лет сорока, мать троих детей, попала под обстрел, когда выходила из магазина. Осколок пробил ей бок, раздробил ребро, задел печень. Кровопотеря была такой сильной, что к моменту, когда её доставили в операционную, давление почти не определялось. Хирург работал четыре часа, Лена ассистировала, подавала инструменты, а сама молилась про себя - не Богу, в которого не очень верила, а просто так, в пустоту, отчаянно, как молятся все, кто оказывается лицом к лицу со смертью: «Пожалуйста, пусть она выживет. У неё же дети. Пожалуйста» и она выжила. Организм справился, сердце не остановилось, и через месяц её выписали домой.

- Не стоит благодарности, - сказала Лена тихо, принимая цветы. Розы были садовые, домашние, неровно подстриженные - видно, что мужчина срезал их в своём палисаднике, но пахли они изумительно, как пахнут только розы, выращенные с любовью, это моя работа. Я просто делала то, что должна была делать.

- Нет, - мужчина покачал головой, и слёзы всё-таки потекли по его морщинистым щекам, это не работа. Работа, это когда за зарплату. А это... это подвиг. Вы каждый день совершаете подвиг. Каждый день спасаете людей. Вы и врач, и все, кто здесь работает. Дай Бог вам здоровья. Дай Бог, чтобы ваши дети никогда не узнали того, что видите вы.

Он поклонился - неуклюже, по-деревенски, - положил букет на скамейку и быстро ушёл, не оборачиваясь, словно стесняясь своих слёз. Лена ещё долго стояла в вестибюле, сжимая в руках розы и глядя на закрывшуюся за ним дверь. Она думала о том, что за эти три года видела не только смерть, боль, кровь и грязь. Она видела и благодарность. Настоящую, искреннюю, от всего сердца и эта благодарность была тем, что держало её на плаву. Тем, ради чего стоило приходить сюда каждый день и снова, и снова.