МОСТ

Температура опускалась до минус пятнадцати, а с учётом ветра, который здесь дул постоянно - то с севера, то с востока, - ощущалась, как все минус тридцать. Вода в проливе не замерзала - слишком сильным было течение, слишком солёной была вода, смешанная из двух морей, но густой белый пар поднимался над ней клубами, словно дыхание гигантского зверя, и казалось, что само море дышит, как живое существо. Этот пар оседал на металлических конструкциях моста, на одежде рабочих, на всём вокруг тонким слоем льда, и к концу смены люди становились похожи на снеговиков.

Но стройка не останавливалась. Не имела права останавливаться. Сроки были жёсткими - президентские, государственные, те самые, о которых говорили по телевизору и писали в газетах, и весь огромный механизм, состоящий из тысяч людей, сотен единиц техники, десятков кораблей и барж, продолжал работать, несмотря на мороз, ветер, снег, штормы и ледяной дождь. Рабочие трудились в три смены, по двенадцать часов каждая, отогреваясь в специальных вагончиках-теплушках, где круглосуточно топились железные буржуйки и всегда стоял огромный закопчённый чайник с кипятком. Они выходили на мороз - закутанные, как полярники, и пар от их дыхания смешивался с паром над проливом, создавая причудливые облака.

Андрей Петрович Бондаренко стоял на своём участке - том самом, где он работал уже почти полтора года, с сентября пятнадцатого, и смотрел, как огромный плавучий кран «Севастополец» медленно, величественно, словно гигантский доисторический ящер, поднимает очередной пролёт. Пролёт был огромным - сотни тонн стали и бетона, целый мост в миниатюре, и казалось почти невероятным, что такая махина может висеть в воздухе, удерживаемая только тросами и противовесами, но крановщик, пожилой мужчина с обветренным, изрезанным глубокими морщинами лицом и спокойными, всё понимающими глазами, работал с ювелирной, почти нечеловеческой точностью. Андрей знал его - его звали Николай Иванович, он был из Новороссийска, бывший портовый крановщик с тридцатилетним стажем, и про него говорили, что он может положить пролёт с точностью до миллиметра, с закрытыми глазами, в шторм и в туман.

Андрей изменился за эти полтора года. Он похудел ещё сильнее - килограммов на пятнадцать, не меньше, - загорел до черноты, и даже зимой его лицо оставалось обветренным и смуглым, как у старого моряка. Его руки, некогда знавшие только молоток, стамеску и рубанок, теперь привыкли к арматуре, опалубке, бетону, тяжёлым кувалдам и вибрирующим инструментам. Они огрубели, покрылись новыми мозолями, стали ещё крепче, но глаза светились тем же молодым, почти мальчишеским задором, который Анна заметила в нём ещё два года назад, когда он только пришёл на стройку. Этот задор не могли погасить ни мороз, ни ветер, ни усталость.

Он носил тёплую рабочую куртку с капюшоном - оранжевую, как у всех строителей, - под которую поддевал старый флотский свитер грубой вязки, сохранившийся ещё со времён Северного флота. На голове - неизменная каска, теперь утеплённая изнутри слоем войлока. На руках - толстые рукавицы из овчины, которые Анна связала ему специально для зимней работы и передала с оказией. Она вообще заботилась о нём на расстоянии - передавала тёплые носки, шарфы, домашние пироги в пластмассовых контейнерах и каждый раз, когда Андрей получал такую передачу, он чувствовал, как тепло разливается в груди.

Он часто думал о том, как изменилась его жизнь за эти три года и, как изменился он сам. Три года назад, в январе четырнадцатого, он сидел в своей мастерской на Корабельной стороне, чинил очередную дубовую бочку для Массандры, слушал тревожные новости по старенькому радиоприёмнику и чувствовал, как надвигается что-то огромное и страшное. Тогда он не знал, что будет дальше. Не знал, что через месяц Крым вернётся в Россию. Не знал, что его сын уйдёт в ополчение и пройдёт через Славянск, Иловайск, Дебальцево. Не знал, что его дочь потеряется в киевском тумане, а потом найдётся и вернётся. Не знал, что он сам, в шестьдесят пять лет, станет строителем Крымского моста - будет стоять здесь, на ледяном ветру, и своими руками соединять берега.

Теперь он знал и это знание наполняло его гордостью.

- Петрович! - к нему, увязая в снегу и размахивая руками, пробирался Сергеич, прораб, в своём неизменном тяжёлом тулупе из овчины и шапке-ушанке, завязанной под подбородком. Его лицо, и без того красное от ветра, сейчас было почти багровым. - Ты чего тут стоишь, как памятник? Замёрзнешь ведь! Уже час, как смена закончилась! Все давно в теплушках, чай пьют, а ты всё тут!

- Не замёрзну, - спокойно ответил Андрей, не отрывая взгляда от крана. - Я подводник. Мы привыкли к холоду. На Северном флоте, знаешь, какой ветер? Там не то, что здесь - там полярная ночь, минус сорок, а ты стоишь на мостике и в бинокль смотришь и ничего, жив остался.

- Подводник, - Сергеич хмыкнул, вытирая замёрзшие усы. - А я думал, вы там, в своих лодках, в тепле сидите., как в санатории. Под водой же холодно не бывает.

- В тепле, - Андрей усмехнулся, и его усмешка была похожа на дедовскую. - В тесноте, в тепле, в темноте., как в бочке, но на палубу выходить приходилось и на вахту, и по тревоге и на Севере, скажу я тебе, такой ветер, что этот пролив - просто курорт. Здесь хоть солнце иногда показывается.

Сергеич покачал головой, но ничего не сказал. Он давно привык к этому немногословному, спокойному человеку, который никогда не жаловался, никогда не просил поблажек и работал так, как не работали многие молодые. Он достал из-за пазухи термос - большой, армейский, с облупившейся зелёной краской, - свинтил крышку, налил в неё дымящийся чай, протянул Андрею.

- На, глотни. Согреешься. С мёдом и лимоном. Жена твоя, Анна Игоревна, передаёт, чтобы ты не мёрз. Звонила вчера вечером, когда тебя не было на связи - ты в ночную смену работал. Просила напомнить, чтобы ты не забывал есть и не работал на морозе без перерыва. Грозилась сама приехать и проверить.

- Спасибо, - Андрей взял крышку, сделал осторожный глоток. Чай был горячим - почти обжигающим, - сладким, с привкусом мёда и каких-то трав. Наверное, с чабрецом, который Анна собирала прошлым летом в крымских горах, на склонах Чатыр-Дага. Или с мятой. Или и с тем, и с другим. Чай был её. Он чувствовал это. -, как она там? Как Севастополь?

- Нормально. Голос бодрый. Сказала, что пирог испекла - яблочный, как ты любишь. Ждёт тебя в субботу. Ещё сказала, что Гаврилов заходил - он теперь каждый день заходит, проверяет, не вернулся ли ты. Говорит, что без тебя скучно и ещё сказала... - Сергеич сделал паузу, словно вспоминая. - Ах да. Внук твой, Андрейка, звонил из Донецка. По телефону, с переговорного пункта. Рассказывал новый стишок.

- Андрейка звонил? - лицо Андрея мгновенно осветилось улыбкой, и даже морщины вокруг глаз стали мягче и, как он? Что рассказывал?

- Хорошо. Лена, жена твоего сына, трубку потом взяла. Говорит - растёт парень, здоровый, весёлый. Уже считает до двадцати, почти не сбивается. Все буквы знает, читать учится и стишок новый выучил - про снежинку., как там... «Снежинка упала на ладошку, её я согрею немножко». Или что-то вроде того. Я не запомнил точно, но она сказала - очень трогательно и ещё просил передать «деде», чтобы он приезжал скорее. Скучает.

Андрей кивнул, глядя на пролив, но глаза его были где-то далеко - в Донецке, в маленькой комнатке у тёти Веры, где его внук рассказывал стишки и ждал Деда Мороза. Он думал о том, как мало видел Андрейку за эти три года. Только на фотографиях, которые присылала Лена, да в редкие приезды Алёши в Севастополь - а тот приезжал всего два раза, и то ненадолго. Андрейка рос без деда, но он знал о нём. Знал по рассказам, по письмам, по фотографиям и говорил «деда» и ждал.

- Ничего, - сказал Андрей, и голос его был твёрдым. - Скоро увидимся. Вот достроим мост и увидимся. Я ему обещал. Я ему даже подарок приготовил - деревянный кораблик, сам вырезал. Стоит в мастерской, ждёт.

- Достроим, - согласился Сергеич, забирая крышку от термоса. - Обязательно достроим. С такими темпами, как сейчас, - через год, может, и управимся. А может, и раньше.

Они ещё постояли немного, глядя, как пролёт медленно, сантиметр за сантиметром, опускается на опоры. Сварщики уже ждали его, пританцовывая на морозе, -, как только металл коснулся бетона, они начали свою работу, и снопы золотых, ослепительных искр рассыпались над водой, отражаясь в тёмных волнах. Красиво., как фейерверк., как новогодний салют, который здесь, на стройке, был каждый день.

Вечером, когда стемнело - а темнело зимой рано, уже в пятом часу, - Андрей сидел в вагончике-общежитии, у iron печки, которая гудела и потрескивала, пожирая уголь. В вагончике пахло сушащимися портянками, машинным маслом, дешёвым табаком и крепким мужским духом - запахом людей, которые тяжело работают. Вокруг, на двухъярусных койках, отдыхали после смены другие рабочие - кто-то спал, кто-то играл в карты, кто-то читал потрёпанные книги. Андрей сидел на своей нижней койке, пристроив на коленях фанерку, и писал письмо Анне. Он делал это каждый вечер, когда были силы и когда давали свет. Это стало его ритуалом, его способом сохранить связь с домом.

«Аня, здравствуй!

У нас тут настоящая зима. Холодно, ветер, снег, пар над водой, но стройка идёт полным ходом, мост растёт. Сегодня монтировали очередной пролёт - ты бы видела, какая это красота. Огромная металлическая конструкция, сотни тонн, плывёт над водой, а потом ложится на опоры - точно, миллиметр в миллиметр. Крановщик у нас - волшебник. Сергеич говорит, что мы идём с опережением графика. Это хорошо. Значит, мост откроют вовремя, как обещали.

Сергеич передал, что ты звонила. Спасибо. Я жив, здоров, тепло одет, не мёрзну. Ты не волнуйся за меня. Твои носки и рукавицы - лучшее, что у меня есть. Все ребята завидуют, спрашивают, где ты такие взяла. Я говорю - жена связала. Они не верят.

Как там Гаврилов? Всё так же слушает радио и ждёт открытия моста? Передай ему, что я его помню и что первый поезд по мосту пойдёт обязательно - он дождётся.

Как твой спецкурс? Студенты ходят? Не разбежались после зимы? Помнишь, ты боялась, что никто не придёт, а пришли двадцать человек. Ты пишешь мне редко - наверное, занята, но я жду каждого письма. Твои письма, это то, что греет меня лучше любой печки.

Целую тебя. Жди в субботу, если Сергеич отпустит. Если нет - приеду через две недели.

Твой Андрей».

Он запечатал письмо в конверт, надписал адрес и отложил в сторону. Завтра утром его заберёт почтальон - пожилой мужчина на стареньком «УАЗике», который развозил почту по всей стройке. Через день, а может, через два, письмо будет в Севастополе. Анна возьмёт его из ящика, прижмёт к груди -, как она всегда делала, - прочитает, и, может быть, улыбнётся и напишет ответ.

Мост продолжал расти и где-то там, за сотни километров, в Донецке, его внук ждал деда. В Киеве его дочь писала очередной репортаж. В Севастополе его жена пекла пироги и смотрела на море.

Жизнь продолжалась.

Часть 2. Катя и редакция

Киев, февраль 2017 года. Редакция газеты «Честное слово».

Катя сидела за своим столом в редакции и смотрела на монитор старенького компьютера - того самого, который Иван Степанович, главный редактор, купил ещё в двухтысячных и который теперь работал с перебоями, требуя регулярной перезагрузки. Она работала над статьёй - очередным репортажем о волонтёрах, которые возили помощь через линию фронта, рискуя жизнью под обстрелами. Тема была сложной, почти запретной в нынешних условиях, когда любое упоминание о людях по ту сторону рассматривалось, как «пособничество сепаратистам», но Иван Степанович верил в неё. «Пиши правду, девочка, - говорил он, попыхивая своей неизменной трубкой. - Только правду. Обе стороны. Без лозунгов. Без пропаганды. Это единственное, что может спасти нашу профессию от окончательной гибели».

Редакция была маленькой, тесной, бедной - три комнаты в полуподвальном помещении на Подоле, куда вела крутая, скользкая лестница. Зимой здесь было холодно, летом - душно, а весной и осенью - сыро, но Катя любила это место. Здесь пахло бумагой, типографской краской, дешёвым растворимым кофе и трубочным табаком - Иван Степанович курил трубку, несмотря на все запреты и предупреждения врачей. На стенах висели старые, пожелтевшие от времени выпуски газеты - первые полосы с громкими заголовками, фотографии журналистов, получивших награды ещё в советские времена и среди них - относительно новая фотография Кати, сделанная в день выхода её первого большого репортажа. Она стояла на фоне разрушенного дома в Донецке и улыбалась - устало, но счастливо. Это была её первая настоящая публикация.

Катя изменилась за эти годы. Она стала старше, увереннее, спокойнее. Исчезла та восторженная, немного наивная девочка, которая когда-то стояла на Майдане с сине-жёлтым флагом и кричала лозунги, веря в простые истины. Теперь она была профессионалом. Она видела войну с обеих сторон и с украинской, и с донецкой, и это знание изменило её. Она прошла через фронт в декабре четырнадцатого, когда ещё гремели бои. Она потеряла иллюзии, но обрела правду и теперь пыталась рассказывать эту правду другим - через свои статьи, через свои репортажи, через каждое написанное слово.

- Катя! - в комнату без стука заглянула Ярина, и в её рыжих волосах, как всегда, запутались снежинки. Она теперь работала на телевидении - вела утренние новости на одном из небольших каналов, но часто забегала в редакцию просто так, проведать подругу. - Ты опять за компьютером? Уже седьмой час вечера! Ты вообще сегодня обедала?

- Обедала, - неопределённо ответила Катя, не отрываясь от экрана и продолжая печатать.

- Врёшь. Я знаю, что ты не обедала. У тебя на столе пусто, даже чашки нет. Пойдём, тут рядом открылась новая кофейня - «Львівська кава», - я угощаю. Тебе нужно есть и отдыхать, иначе ты свалишься.

Катя нехотя оторвалась от статьи, потянулась - спина затекла от долгого сидения в неудобном кресле, и кивнула. Она сохранила файл, выключила компьютер и накинула пальто. Они вышли на улицу, в февральский Киев. Было холодно, ветрено, но сухо - снег, выпавший на прошлой неделе, уже почти растаял, оставив на тротуарах грязные лужи. По Крещатику гуляли пары, на Майдане горели свечи памяти - уже третью зиму подряд. Война продолжалась где-то далеко, в шестистах километрах к востоку, но здесь, в столице, она ощущалась иначе - фоновой тревогой, к которой все привыкли., как к шуму автострады., как к тиканью часов.

Они сели в кофейне у окна. Внутри было тепло, уютно, пахло свежемолотым кофе и ванилью. Ярина заказала два капучино и круассаны с миндалём. Катя смотрела на прохожих за окном и думала о своём.

- О чём задумалась? - спросила Ярина, размешивая сахар.

- О родителях. У них скоро годовщина - тридцать четыре года вместе. Представляешь? Тридцать четыре. Это больше, чем я живу на свете. Я хочу поехать в Севастополь, поздравить лично, но документы опять задерживают. Ты представляешь, уже третью визу не дают. Говорят - «в связи с напряжённой обстановкой». Или «в связи с отсутствием оснований». Или просто молчат.

- Дай взятку, - посоветовала Ярина полушутя, подмигнув.

- Я журналист. Я не даю взяток. Это противоречит моим профессиональным принципам.

- Тогда жди. Рано или поздно дадут. Не могут не дать.

- Я уже два года так жду. Точнее, езжу раз в год, но каждый раз это целая эпопея. Справки, разрешения, собеседования в СБУ, в миграционной службе, ещё где-то., как будто я преступница., как будто я хочу не родителей обнять, а государственные секреты выведать.

Ярина вздохнула. Она знала, через что проходит Катя. Сама она, к счастью, не имела родственников по ту сторону фронта - только дядю в Луганске, с которым они почти не общались, но она понимала подругу. Понимала, что значит - иметь семью, разделённую границей. Понимала, что значит - ждать разрешения на свидание с матерью. Понимала, как это унизительно и больно.

- Слушай, - вдруг сказала она, отставляя чашку. - А ты не думала переехать? В Крым? К родителям? Совсем?

Катя задумалась. Этот вопрос она задавала себе много раз. Каждый раз, когда возвращалась из Севастополя и плакала в поезде. Каждый раз, когда получала письма от Алёши и видела его неровный почерк. Каждый раз, когда смотрела на море - пусть даже на фотографиях.

- Думала, - призналась она. - Много раз думала, но я не могу. Здесь моя работа. Здесь Иван Степанович, который в меня поверил, когда никто не верил. Здесь газета, которая пытается говорить правду в мире, где все врут. Если я уеду - кто будет это делать? Кто будет рассказывать истории людей, которые оказались между двух огней?

- Кто-нибудь найдётся, - неуверенно сказала Ярина.

- Не найдётся, - Катя покачала головой. - Ты же знаешь, как сейчас с независимой прессой на Украине. Нас и так еле терпят. Каждую неделю - проверки, угрозы, звонки из министерства. Если я уйду - газета, может, закроется. Иван Степанович стар, ему за семьдесят, у него больное сердце. Он держится на мне и ещё двух журналистах - Саше и Оксане. Я не могу его бросить. Это было бы предательством.

- А, как же семья? - тихо спросила Ярина. - Ты же скучаешь.

- Скучаю. Очень, но семья, это мост, - сказала Катя. - Помнишь, я тебе говорила? Мост, который нельзя разрушить. Даже расстоянием. Даже границами. Даже войной. Я приезжаю к родителям, когда могу. Я пишу Алёше каждую неделю, и он пишет мне. Я звоню им - пусть связь плохая, пусть дорого, но я слышу их голоса. Я их люблю и этого достаточно. Пока достаточно.

Ярина покачала головой, и её рыжие кудри рассыпались по плечам.

- Ты удивительная, Катя. У тебя такая сила духа, что я иногда завидую. Ты как..., как скала. Всё вокруг рушится, а ты стоишь.

, это не сила духа, - Катя улыбнулась, отпивая кофе, это просто любовь и немного упрямства. У нас, Бондаренко, это семейное.

Они допили кофе, поболтали ещё о чём-то неважном, и Катя вернулась в редакцию. В полуподвале было тихо - Саша и Оксана уже ушли, и только из кабинета Ивана Степановича доносился запах трубочного табака. Катя постучала.

- Войдите!

Она вошла. Старый редактор сидел за своим столом, заваленным бумагами, рукописями, старыми газетами. Он снял очки, протёр их платком и посмотрел на Катю долгим, изучающим взглядом.

- Катя, - сказал он. - Зайди на минутку. Присядь.

Она села на скрипучий стул. Иван Степанович помолчал, раскуривая трубку, потом заговорил:

- Я прочитал твой новый материал. Про волонтёров. Это очень сильно. Очень честно. Знаешь, что я думаю?

- Что?

- Я думаю, что ты - лучший военный корреспондент на Украине. Может быть, во всей Восточной Европе. У тебя талант, Катя. Настоящий, Божий талант. Ты видишь людей, а не стороны. Ты рассказываешь истории, а не лозунги. Ты не судишь - ты понимаешь. Это то, чему я пытался научить студентов тридцать лет и только ты поняла по-настоящему.

- Спасибо, Иван Степанович, - Катя почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

- Не за что. Просто продолжай. Продолжай писать правду. Что бы ни случилось. Что бы тебе ни говорили. Что бы ни угрожали. Правда, это единственное, что у нас осталось и если мы её потеряем - мы потеряем всё.

- Я продолжу, - сказала Катя. - Обещаю.

Вечером, вернувшись домой, в свою маленькую квартиру на Оболони, которую она снимала вместе с Яриной, Катя села за стол и написала письмо Алёше. Рассказала о редакции, об Иване Степановиче, о своих планах. О том, что её четвёртый репортаж должен выйти в марте. О том, что она скучает. Очень скучает. По нему, по родителям, по морю.

«Алёша, привет!

У меня всё хорошо. Работаю, пишу. Сегодня редактор сказал, что я - лучший военный корреспондент на Украине. Представляешь? Я даже заплакала немного. Вспомнила, как мы играли в журналистов с папиным диктофоном., как ты давал мне интервью, притворяясь знаменитым путешественником. Всё это было не зря.

Я скучаю по вам. Очень. Надеюсь, что скоро увидимся. Может быть, летом.

Береги себя. Береги Лену. Береги Андрейку.

Твоя сестра Катя».

Часть 3. Алёша и мир

Донецк, март 2017 года.

Третья весна войны пришла в Донбасс так же внезапно, как и предыдущие две - без предупреждения, без плавного перехода от холода к теплу. Ещё в феврале мели метели и температура опускалась ниже нуля, а в марте вдруг ударила оттепель, и степь вокруг города начала оживать. Снег сошёл быстро, обнажив бурую, истоптанную гусеницами и сапогами землю, и уже через неделю на ней проклюнулась первая робкая зелень. Птицы вернулись с юга и пели по утрам так громко, что иногда заглушали далёкие разрывы. Воздух стал тёплым, влажным, пахнущим талой водой, пробуждающейся землёй и всё той же гарью, которая не выветривалась уже три года.

Алексей Бондаренко стоял на своём обычном месте - у блокпоста на въезде в город, и смотрел на дорогу. За эти три года дорога изменилась. Исчезли воронки от снарядов - их засыпали, заровняли, заасфальтировали. Исчезли остовы сгоревшей техники на обочинах - их убрали, сдали в металлолом. На блокпосту появились бетонные укрепления, нормальная печка-буржуйка, даже спутниковая антенна. Война стала бытом. Обустроенным, привычным, почти домашним.

Он думал о том, что этот март - особенный. Три года назад, в марте четырнадцатого, всё только начиналось. Референдум в Крыму, первые митинги в Донецке, формирование ополчения. Тогда он был мальчишкой, шахтёром, который понятия не имел, с какой стороны у автомата приклад. Теперь ему было двадцать семь. У него была жена, сын, медали на груди и седина на висках. Он прошёл Славянск, Иловайск, Дебальцево. Он похоронил десятки товарищей. Он был ранен, контужен, но выжил и теперь стоял на этом блокпосту и смотрел на пустую дорогу.

Но сегодня всё было по-другому. Сегодня был особенный день. Сегодня должно было прийти письмо от Кати, она писала каждую неделю, и письма приходили с завидной регулярностью, несмотря на все препоны. А ещё сегодня была годовщина - три года с начала войны. Три года с тех пор, как он впервые взял в руки оружие.

- Бондарь! - к нему подошёл Витька, как всегда с автоматом за спиной и неизменной губной гармошкой в нагрудном кармане. Он изменился за эти годы - возмужал, раздался в плечах, отпустил бороду, но глаза его остались прежними: живыми, цепкими, иногда озорными. - Почтальон пришёл. Тебе письмо. Из Киева.

Алексей взял конверт, узнал Катин почерк - быстрый, летящий, с характерным наклоном вправо, и улыбнулся. Он отошёл в сторону, к бетонному блоку, служившему скамьёй, и начал читать.

«Алёша, привет!

У меня всё хорошо. Работаю, пишу. Мой редактор, Иван Степанович, говорит, что я - лучший военный корреспондент на Украине. Представляешь? Я сначала не поверила, а потом поняла: это благодаря тебе. Благодаря тому, что ты показал мне другую сторону войны. Без этого я бы так и осталась пропагандисткой.

Я часто думаю о том дне, когда мы увидимся. Я мечтаю об этом. Приехать в Донецк, обнять тебя, Лену, Андрейку. Посидеть у тёти Веры, попить чай из оббитых кружек. Вспомнить детство. Забыть о войне хотя бы на час.

Я знаю, что это будет не скоро, но это будет. Обязательно.

Твоя сестра Катя».

Алексей дочитал, бережно сложил письмо и убрал в нагрудный карман - туда, где уже лежали десятки других писем, перетянутые резинкой. Он перечитывал их по вечерам, когда было тихо, и каждый раз чувствовал, как тепло разливается в груди.

Вечером он вернулся домой. Лена была на суточном дежурстве в госпитале, и он был вдвоём с Андрейкой. Мальчику было уже три с половиной года - он бегал по комнате, играл с плюшевым медведем и задавал бесконечные вопросы. Почему небо синее? Почему трава зелёная? Почему папа носит автомат? Почему мама уходит на работу так надолго?

Алексей отвечал, как мог. Старался быть честным, но не травмировать. Это было трудно - объяснить трёхлетнему ребёнку, что такое война.

- Папа, а ты помнишь, как мы ходили на море? - спросил вдруг Андрейка.

Алексей замер. Они никогда не были на море. Андрейка родился в Донецке в четырнадцатом году и никуда не выезжал - сначала был слишком мал, потом шла война, но он видел море на фотографиях, которые присылали дедушка с бабушкой, и, видимо, создал в своём воображении целый мир.

- Помню, - сказал Алексей, решив подыграть. - А ты?

и я помню. Оно было синее-синее и чайки кричали и мы ели мороженое. Вкусное. Шоколадное.

- Обязательно поедем, - сказал Алексей, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. - Когда кончится война. Сразу же. На самый синий берег. С самым вкусным мороженым.

- Обещаешь?

- Обещаю.

Позже, уложив Андрейку спать, Алексей сел за стол и написал ответ Кате. Короткий, но тёплый.

«Катя, привет!

Получил твоё письмо. Спасибо. Ты даже не представляешь, как оно меня греет. Когда я читаю твои строки, мне кажется, что ты рядом. Что мы снова сидим у тёти Веры и пьём чай.