МОСТ

- Отметим, когда мост достроим, спокойно ответил Андрей. - Вот тогда и коньяк, и шампанское, и всё что угодно. А пока - работа.

Они стояли вдвоём и смотрели, как огромный плавучий кран «Севастополец» медленно, величественно поднимает очередной пролёт. Многотонная металлическая конструкция плыла над водой, направляемая точными движениями крановщика и сигнальщиков, и через несколько минут легла на опоры - идеально, миллиметр в миллиметр. В небе кричали чайки. Вода в проливе была спокойной, синей, и в ней отражались опоры моста - ровные, устремлённые в небо, как солдаты на параде. Андрей думал о том, что этот мост - не просто инженерное сооружение, не просто рекордная длина и сложные конструкции. Это символ. Символ того, что Крым вернулся домой навсегда. Что обратной дороги нет и не будет. Что они, Бондаренко, теперь - часть большой России. Навсегда.

- Знаешь, Сергеич, сказал он задумчиво, я ведь всю жизнь мечтал об этом. Ещё мальчишкой, в шестидесятых, мы с отцом ездили на Керченскую переправу. Тогда паром был старый, очереди - на километры, люди стояли по восемь часов. Я сидел в «Москвиче» и смотрел на пролив и спрашивал отца: «Папа, почему нет моста?» А он отвечал: «Потому что это очень трудно, но когда-нибудь построят. Когда придёт время» и вот - время пришло и я его строю. Своими руками.

, это судьба, Петрович, тихо ответил Сергеич, и в его голосе не было обычной прорабской бравады. - У каждого человека своя судьба. Твоя - строить мосты.

- Моя - строить мосты, повторил Андрей. - Сначала из дерева - бочки, которые соединяют клёпки. Теперь из бетона и стали - мост, который соединяет берега, но суть одна и та же. Соединять. Скреплять. Собирать то, что рассыпалось.

-, как твой дед говорил? «Держава, она, как бочка»?

- «Держава, она, как бочка. Рассыхается медленно, а собирается быстро. Главное, чтобы мастер был хороший», процитировал Андрей. - Дед Захар. Бондарь в первом поколении. Он до этого дня не дожил и отец не дожил. А я - дожил.

Они помолчали. Солнце клонилось к закату, и вода в проливе стала золотой, а опоры моста отбрасывали длинные тени. Где-то в рабочем посёлке заиграла музыка - строители собирались после смены, кто-то достал гитару. Жизнь продолжалась.

Вечером, перед сном, Андрей вышел на берег, достал телефон и набрал номер Анны. Он делал это каждый вечер, когда была связь, это стало их ритуалом.

-, как ты там? - спросила она, и голос её был тёплым, родным.

- Хорошо, Аня. Устал, но это приятная усталость. Знаешь, когда я ложусь спать и чувствую, что каждая мышца болит, я думаю: «Это хорошо. Это значит, что я сделал что-то важное». Я счастлив, Аня. По-настоящему счастлив. У нас хорошие дети. Алёша жив и здоров, Катя защитила диплом. У нас растёт внук. Я строю мост. Что ещё нужно человеку?

- Ничего, ответила Анна. - Больше ничего не нужно. Только чтобы все были живы и здоровы.

- Приеду в субботу, если Сергеич отпустит. Ты пирог испечёшь?

- Конечно испеку. Яблочный., как ты любишь. С корицей и Гаврилова позовём - он обижается, что ты редко приезжаешь.

- Договорились. Жди.

Он убрал телефон и долго стоял, глядя на мост, который чернел на фоне закатного неба. Опоры уходили к горизонту, и на них уже зажигались сигнальные огни. Андрей думал о том, что жизнь, она, как мост. Строится медленно, трудно, с потом и кровью. Иногда кажется, что ничего не получится. Что всё рассыплется, но если строить с душой, если не опускать руки, если верить - будет стоять. Веками.

Как бочка., как семья., как Россия.

Часть 12. Осень в Донецке

Донецк, октябрь 2016 года.

Осень пришла в Донбасс незаметно, словно крадучись, словно боясь потревожить и без того нарушенный войной покой. Сначала пожелтели листья на редких деревьях, чудом уцелевших после обстрелов и пожаров - хрупких, израненных осколками, но живых. Они стояли вдоль улиц, как немые свидетели, и роняли свою листву на разбитый асфальт, на воронки, на остовы сгоревших машин. Потом зарядили холодные, затяжные дожди - те самые, которые превращают степной чернозём в непролазную грязь. Потом по утрам начались первые заморозки, и лужи покрывались тонкой, хрустящей корочкой льда. Степь вокруг города стала серой, унылой, пожухлой, и только рыжие шляпки поздних грибов кое-где выглядывали из жухлой травы, напоминая о том, что природа продолжает жить, несмотря ни на что.

Война продолжалась - та самая, вялотекущая, позиционная, окопная, которую никто не объявлял, и никто не мог закончить. Она стала привычной, как дождь, как ветер, как смена времён года. На неё уже не обращали внимания - так же, как не обращают внимания на шум автострады за окном. Люди привыкли. Ко всему привыкают люди, даже к войне. Особенно к войне. Привыкли к тому, что по ночам где-то далеко гремит артиллерия. Привыкли к тому, что в магазинах не всегда есть хлеб. Привыкли к тому, что свет дают по расписанию, а вода бывает только холодная. Привыкли жить. Потому что жизнь сильнее смерти. Всегда.

Алексей получил письмо от Кати в начале недели. Оно шло долго - почти месяц, но всё-таки дошло. Конверт был помятый, с несколькими штемпелями полевой почты, с разводами от влаги, но внутри лежал аккуратно исписанный листок бумаги - той самой, в клеточку, которую Катя, видимо, вырвала из своего рабочего блокнота. Почерк был ровный, спокойный - не тот, торопливый, каким она писала в Донецке, при свете керосиновой лампы. Теперь у неё был стол, лампа, редакция. Настоящая взрослая жизнь.

Он сел к окну, чтобы прочитать письмо при дневном свете - электричество в этом районе давали только по вечерам, и погрузился в чтение. Катя писала о том, что устроилась на работу - корреспондентом в независимую киевскую газету «Честное слово». Это было небольшое издание, которое, несмотря на колоссальное давление со всех сторон и со стороны властей, требовавших патриотической риторики, и со стороны радикалов, угрожавших за любую «неправильную» публикацию, пыталось сохранять объективность и не скатываться в пропаганду. Это было трудно, почти невозможно в нынешних условиях, когда каждое слово рассматривалось через призму «свой - чужой», когда за неправильную фразу можно было лишиться работы или того хуже, но Катя держалась. Она была Бондаренко. А Бондаренко не сдаются.

«Главный редактор, Иван Степанович, старый журналист, ещё советской закалки, писала она. - Он говорит, что настоящая журналистика умерла в тот день, когда газеты начали делить людей на "наших" и "ваших" и он хочет её возродить. Говорит, что правда, она одна на всех и если мы не будем её говорить, то кто тогда? Я ему верю. Я хочу работать с ним. Может быть, у нас получится».

Её первый большой материал - о волонтёрах, которые возят помощь через линию фронта, рискуя жизнью под обстрелами и на блокпостах, должен был выйти в ноябре. Она работала над ним несколько месяцев: собирала истории, ездила на склады, разговаривала с людьми. Она волновалась, но была полна решимости. «Это будет честный репортаж, Алёша, писала она. - О людях, которые помогают другим, несмотря ни на что. О Степане Петровиче, который до сих пор возит гуманитарку, хотя ему уже под семьдесят и у него больное сердце. О Марине, которая смогла вывезти мать из Луганска и теперь помогает другим. О тех, кто строит мосты, а не стены. О тех, кто не выбирает сторону, а выбирает людей. Я хочу, чтобы люди читали это и понимали: война, это не только смерть и ненависть. Это ещё и жизнь и надежда и любовь».

Алексей читал письмо и улыбался. Он помнил, как Катя когда-то, в детстве, играла в журналистов с папиным старым диктофоном - тяжёлым, кассетным, который Андрей привёз из Североморска. Она ходила по квартире, смешно нахмурив брови, задавала всем вопросы - маме, папе, ему, даже коту Тимофею. «Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к тому, что мышь убежала?» - спрашивала она кота, а тот только жмурился и мурлыкал. Потом она садилась за свой маленький стол, раскладывала листочки и писала «статью» в тетрадку. Тогда это была игра. Милая, детская, трогательная. Теперь она была настоящим журналистом. Его сестра. Его гордость.

Он отложил письмо и выглянул в окно. Дождь наконец прекратился, и сквозь серые тучи робко пробивалось солнце. Донецк жил своей обычной жизнью - люди спешили по делам, кутаясь в плащи и куртки, где-то гудела машина, где-то лаяла собака, где-то кричали дети, играющие во дворе и где-то далеко, на северной окраине, время от времени гремели выстрелы, но к этому уже все привыкли.

Лена была дома - у неё выдался редкий выходной после трёх бессонных суток в госпитале. Она сидела у окна в старом, продавленном кресле, закутавшись в клетчатый плед, и вязала свитер для Андрейки - тёплый, шерстяной, с узором из оленей. Она вообще любила вязать - говорила, что это успокаивает нервы лучше любого лекарства, лучше любого алкоголя. Спицы ритмично постукивали в её руках, и этот звук - тихий, размеренный, умиротворяющий - был самым мирным из всех, что Алексей слышал за последние два с половиной года. Он мог слушать его бесконечно.

- Что Катя пишет? - спросила Лена, не отрываясь от вязания.

- Устроилась на работу. В независимую газету. Будет писать о волонтёрах. О тех, кто помогает людям через линию фронта.

, это хорошая тема, Лена кивнула. - Важная. Про нас тоже много волонтёров помогают. Если бы не они - мы бы здесь не выжили. Лекарства, еда, тёплые вещи - всё от них.

, она передаёт тебе привет и Андрейке. Пишет, что мечтает вас увидеть.

- Когда-нибудь увидит, сказала Лена. - Война не вечна. Когда-нибудь она кончится и мы все соберёмся вместе.

Андрейка играл на полу с плюшевым медведем - тем самым, которого подарила Катя, и что-то тихо рассказывал ему. Алексей прислушался. Это был стишок про ёлочку, который мальчик помнил ещё с прошлого Нового года и теперь повторял, готовясь к следующему. Он укладывал медведя спать, укрывал его носовым платком и монотонно бубнил:

- «В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла... Зимой и летом... зимой и летом...»

- «Стройная, зелёная была», подсказал Алексей.

- «Стройная, зелёная была»! - радостно повторил Андрейка. - Папа, а когда зима? Когда снег? Когда Новый год?

- Скоро, ответил Алексей. - Через два месяца. Ты ждёшь зиму?

- Жду. Потому что зимой Новый год и Дед Мороз придёт и принесёт подарок. Мне и медведю. Медведю - мёд, а мне - машинку. Большую. Красную.

- Обязательно придёт, сказал Алексей. - К тем, кто ждёт, Дед Мороз всегда приходит. Даже на войну.

Андрейка удовлетворённо кивнул и снова занялся медведем. Алексей смотрел на него и думал о том, что этот мальчик, его сын, уже третий год живёт на войне. Он родился в четырнадцатом, когда всё начиналось. Он слышал обстрелы, прятался в подвалах, знал слово «бах». Он никогда не видел мирной жизни, но при этом он улыбался, смеялся, ждал Деда Мороза, рассказывал стишки и играл с медведем. Дети - они удивительные. Они умеют быть счастливыми даже там, где взрослые давно потеряли надежду.

Вечером, когда стемнело и включили электричество, когда Лена уложила Андрейку спать, и они остались вдвоём, Алексей сел за стол, зажёг настольную лампу и написал ответ Кате. Он думал над каждым словом - не потому, что не знал, что сказать, а потому, что хотел, чтобы каждое слово было правдой.

«Катя, привет!

Поздравляю с работой! Я знал, что у тебя получится. Ты всегда была талантливой - даже когда играла в журналистов с папиным диктофоном. Помнишь, ты интервьюировала кота? А он тебе мурлыкал в ответ. Ты потом написала статью: „Кот Тимофей считает, что мыши должны жить дружно“. Мама хранит эту тетрадку до сих пор. А теперь ты - настоящий журналист. Пишешь настоящие статьи, которые читают настоящие люди. Я горжусь тобой.

У нас всё по-прежнему. Осень, дожди, грязь, перестрелки по ночам, но мы держимся. Лена вяжет Андрейке свитер с оленями - говорит, что к Новому году будет готов. Я иногда смотрю на неё и думаю: как мне повезло. Среди всей этой грязи, крови, смерти - она. Моя Ласточка. Моя жена. Моя любовь.

Андрейка ждёт Деда Мороза и репетирует стишок про ёлочку. Уже почти без запинок. Говорит, что хочет в подарок машинку - красную, большую и медведю - мёд. Я не знаю, где мы возьмём красную машинку в осаждённом городе, но я её найду. Обещаю.

Ты пишешь про волонтёров, это очень важно. Передай привет Степану Петровичу, если увидишь и Марине. Они хорошие люди. Настоящие. Я их помню. Особенно Марину -, как она везла инсулин через фронт, и у неё был синяк на лице, а она всё равно улыбалась. Такие люди - они и есть надежда.

Береги себя, сестрёнка. Пиши. Твои письма, это глоток воздуха. Я их перечитываю по многу раз. Они пахнут Киевом, миром, нормальной жизнью. Тем, ради чего мы воюем.

Твой брат Алёша.

P.S. Передай Ярине привет и тёте Оксане. Скажи им, что я их помню и жду».

Он запечатал письмо и отложил в сторону - туда, где уже лежала стопка готовых писем для волонтёров. Завтра утром они уйдут через линию фронта, через блокпосты, через бесконечные проверки. Через две недели, а может, через месяц, Катя прочитает эти строки. Может быть, сидя в редакции, за своим столом, попивая кофе. Может быть, дома, на Оболони, глядя на Днепр и улыбнётся. И, может быть, напишет ответ.

Мост продолжал стоять и будет стоять, пока есть те, кто пишет, и те, кто читает. Пока есть те, кто ждёт, и те, кто возвращается. Пока есть Бондаренко.

Часть 13. Годовщина

Севастополь, декабрь 2016 года. Корабельная сторона.

Тридцать третья годовщина свадьбы Андрея и Анны Бондаренко выпала на субботу - тихий, ясный день, один из тех, какие бывают в Крыму только в самом начале зимы, когда осень уже окончательно уступила свои права, а Новый год ещё не вступил в свои. Солнце стояло низко над горизонтом, но всё ещё грело - мягко, ласково, по-стариковски, и его лучи, пробиваясь сквозь голые ветви платанов, рисовали на тротуарах причудливые узоры. Воздух был прозрачным, холодным, пахнущим морем, водорослями, приближающимся Новым годом и мандаринами - тем самым запахом, который с детства ассоциировался у всех Бондаренко с праздником.

Море было спокойным - необычно спокойным для декабря, когда обычно штормит. Синее, с лёгкой серебристой рябью, оно отражало холодное зимнее солнце, и казалось, что вода светится изнутри каким-то волшебным светом. Чайки лениво кружили над бухтой, словно и они чувствовали праздник и решили взять выходной от своих обычных криков и драк за рыбу. В порту перекликались корабли - басовитыми, протяжными гудками, и эти звуки, знакомые с детства, были для Андрея лучшей музыкой.

В маленькой квартире на Корабельной стороне, в доме, который помнил ещё деда Захара, с самого раннего утра пахло пирогами. Этот запах - тёплый, сладкий, с корицей и ванилью - просачивался сквозь неплотно прикрытую дверь на лестничную клетку, и соседи, проходя мимо, невольно замедляли шаг и вдыхали его. «Опять у Бондаренко праздник», говорили они и улыбались.

Анна хлопотала на кухне с самого рассвета. Она надела свой любимый фартук с вышитыми васильками - тот самый, который помнил ещё те времена, когда дети были маленькими и носились по этой кухне, путаясь под ногами и выпрашивая кусочек теста. Она пекла два пирога: свой знаменитый яблочный - тот самый, рецепт которого передавался в её семье от матери к дочери, и ещё один, вишнёвый, для разнообразия. Вишню она заморозила ещё летом, когда в саду у Гаврилова созрел богатый урожай, и теперь, размораживая её, вспоминала тёплые июльские дни.

Она напевала что-то украинское, мелодичное - кажется, «Ніч яка місячна», и руки её, привыкшие к работе, ловко раскатывали тесто. Андрей помогал - чистил яблоки, нарезал их тонкими, почти прозрачными дольками, как она любила, и выкладывал ровными кругами. За тридцать три года они научились делать это синхронно, без слов понимая друг друга. Он знал, когда ей нужна скалка. Она знала, когда ему нужен нож. Они двигались по кухне, как два танцора, которые столько лет танцевали вместе, что уже не нуждались в музыке.

- Тридцать три года, сказала Анна, раскатывая тесто и глядя, как оно послушно расползается под скалкой. -, как один день. Я помню нашу свадьбу, как будто это было вчера. Помню твоих друзей с флота, которые поднимали тосты и чуть не уронили торт. Помню, как моя мама плакала от счастья и, как ты, когда мы остались одни, сказал: «Ну вот, теперь мы семья».

-, как одна жизнь, поправил Андрей, не отрываясь от яблок. - Длинная, трудная, но счастливая. Не всегда ровная - были и штормы, и туманы, и мели, но мы прошли через всё. Вместе.

- Ты жалеешь о чём-нибудь? - спросила Анна, остановившись и глядя на него.

Андрей отложил нож, вытер руки полотенцем, повернулся к ней.

- Нет, сказал он твёрдо. - Всё, что было и хорошее, и плохое, и страшное, и радостное, привело нас сюда. К этому дню. К этому столу. К этим пирогам. У нас прекрасные дети - Алёша, который стал героем, и Катя, которая стала журналисткой. У нас внук - Андрейка, который говорит «деда» и «баба». Я строю мост через Керченский пролив - тот самый мост, о котором мечтал всю жизнь. Ты учишь студентов и строишь свой мост - между культурами, между людьми. Разве этого мало?

- Не мало, Анна улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы, это много. Это всё, о чём можно мечтать.

- Вот именно. Поэтому я ни о чём не жалею. Даже о том, что было трудно. Трудности - они, как обручи на бочке. Стягивают, держат, не дают рассыпаться.

Днём, по многолетней традиции, пришёл Гаврилов. Он явился, как всегда, без предупреждения, но с неизменной бутылкой крымского муската в одной руке и букетом поздних хризантем в другой. Хризантемы были белые, пушистые, с лёгким горьковатым запахом - он выращивал их сам, на крошечном участке перед домом, и страшно гордился ими. Гаврилов заметно сдал за эти три года - стал совсем седым, сгорбился, ходил теперь с палочкой, но глаза его всё так же блестели по-молодому, а энергия била через край. Он был из тех людей, которые не сдаются возрасту.

- Поздравляю, соседи дорогие! - прогудел он с порога, вручая Анне хризантемы и галантно целуя ей руку. - Тридцать три года, это вам не шутка! Это, как тридцать три богатыря из сказки! Каждый год -, как один богатырь. Сильный, могучий, непобедимый. Я вот до такого юбилея не дожил - моя Мария пятнадцать лет, как ушла, царствие ей небесное. А вы - молодцы! Держитесь друг за друга! Пример для всей Корабельной стороны!

Они сели за стол - втроём. Анна разлила чай в старые, ещё советские чашки с золотым ободком. Андрей открыл вино - то самое, крымское, из Массандры. Пироги источали аромат, от которого кружилась голова. Гаврилов, как всегда, говорил больше всех - он был из тех людей, которые не выносят тишины и заполняют её словами, но слова эти всегда были искренними, идущими от сердца.

- Я вчера по радио слышал! - рассказывал он, размахивая вилкой с насаженным на неё куском яблочного пирога. - Мост уже наполовину готов! Представляете, Петрович? Наполовину! Ещё год-полтора и откроют! Я доживу! Обязательно доживу! Хочу своими глазами увидеть, как первый поезд пойдёт по этому мосту! Хочу стоять на берегу и плакать от счастья!

- Доживёшь, спокойно ответил Андрей. - Ты крепкий. Гавриловы вообще крепкие. Твой отец до девяноста лет рыбу ловил, ты рассказывал.

- Ловил! - подтвердил Гаврилов. - В девяносто лет выходил в море на своей лодке и возвращался с уловом! Так что у меня гены хорошие! Я ещё и на правнуков посмотрю!

- А когда у тебя правнуки появятся? - улыбнулась Анна. - Ты же даже не женат.

, это детали! - отмахнулся Гаврилов. - У меня внучатый племянник в Симферополе живёт, у него дочка недавно родилась. Считай, я уже почти прадед!

Они засмеялись и этот смех - тёплый, домашний, уютный - был ещё одним доказательством того, что жизнь продолжается. Что всё возвращается на круги своя.

Потом, когда Гаврилов ушёл - раскрасневшийся, довольный, унося с собой кусок пирога, завёрнутый в салфетку, и они остались вдвоём, зазвонил телефон.

Первой позвонила Катя - из Киева. Её голос, пробившийся сквозь помехи международной связи, был радостным, звонким, почти таким же, как в детстве, когда она звонила из школы и рассказывала, что получила пятёрку.

- Мама, папа! Поздравляю вас! С тридцать третьей годовщиной!, как вы там? Не скучаете?

- Хорошо, дочка, Анна улыбалась в трубку, и слёзы текли по её щекам. - Пироги печём, вино пьём, Гаврилова слушаем. Всё, как обычно. Только тебя не хватает.

- Ничего, я приеду. Летом. Или весной., как только смогу. У меня теперь работа - дают отпуск. Я уже планирую.

- Мы ждём. Всегда ждём. Ты, как сама? Как работа?

- У меня всё отлично! Работаю, пишу. Мой репортаж про волонтёров напечатали - представляете? Без купюр! Впервые за всё время! Правда, тираж маленький, газета независимая, её не везде продают, но это неважно. Главное - напечатали! И знаете, что самое удивительное? Мне звонят люди. Читатели. Говорят: «Спасибо, что написали правду. Мы думали, такое уже невозможно». А я говорю: «Возможно. Просто нужно не бояться».

- Мы гордимся тобой, сказал Андрей, и голос его был твёрдым. - Ты - настоящий журналист и настоящая Бондаренко.

Потом трубку взяла Анна, и они проговорили ещё полчаса - о погоде в Киеве, о Ярине, которая защитила диплом и теперь работала на телевидении, о тёте Оксане, которая передавала привет и обещала тоже когда-нибудь приехать.

А потом позвонил Алёша - из Донецка. Связь была плохой - обычное дело для полевого телефона, работающего через усилитель, голос прерывался, трещал, пропадал, но они услышали главное.

- Мама, папа! С годовщиной! Поздравляю! Тридцать три года, это сильно! Я вас очень люблю! У нас тут всё тихо, почти мир. Андрейка выучил новый стих - про снежинку. Лена вяжет свитер. Я жив и здоров. Мы все обязательно соберёмся вместе! Я вам обещаю! Может быть, на Новый год. Может быть, на следующую годовщину, но обязательно!

- Мы верим, сказала Анна. - Мы всегда верим.

А потом наступил вечер. Гаврилов ушёл, телефон умолк, и они остались вдвоём. Андрей и Анна сидели на балконе - на том самом крошечном балконе, где три года назад, в феврале четырнадцатого, Андрей стоял и смотрел на море, чувствуя, как надвигается шторм. Тогда он не знал, что будет дальше. Не знал, что Крым вернётся в Россию. Не знал, что сын уйдёт на войну, а дочь потеряется в чужом городе. Не знал, что всё закончится хорошо. Он просто стоял и ждал.

Теперь, три года спустя, он снова сидел на этом балконе, но всё было по-другому. Море было чёрным, спокойным, и в нём отражались звёзды - тысячи звёзд, рассыпанных по небу, как драгоценные камни. На рейде мигали сигнальные огни кораблей. Где-то внизу, на Корабельном спуске, слышны были голоса - соседи вышли на улицу, поздравляли друг друга с наступающим Новым годом.

- Знаешь, сказал Андрей, глядя на море, я тут подумал. Мы с тобой, наверное, самые счастливые люди на свете.

- Ты это уже говорил, Анна улыбнулась и прижалась к его плечу. - Причём не один раз. Каждый год на нашу годовщину.

и ещё раз скажу. Потому что это правда. У нас есть дети - Алёша и Катя. Они живы. Они здоровы. Они любят нас. У нас есть внук - Андрейка, который говорит «деда», и «баба» и ждёт Деда Мороза. У нас есть дом - эта старая квартира, где прошла вся наша жизнь. У нас есть море - вечное, спокойное, которое было здесь до нас и будет после. У нас есть работа - я строю мост, ты строишь людей. Что ещё нужно человеку для счастья?

- Ничего, Анна взяла его за руку, сухую, тёплую, с мозолями от молотка и стамески. - Больше ничего не нужно. Только чтобы все были живы и здоровы и чтобы мы были вместе.

- Мы вместе, сказал Андрей. - Мы всегда вместе. Даже когда нас разделяют расстояния. Даже когда, между нами, границы. Даже когда идёт война. Мы - Бондаренко. А Бондаренко всегда вместе.

Они сидели вдвоём, держась за руки, и смотрели на море и в этот момент всё было правильно. Всё было на своих местах. Семья Бондаренко была вместе - пусть не за одним столом, пусть в разных городах, пусть по разные стороны границ, но вместе.

Потому что мост, который они построили - из писем, из звонков, из молитв, из пирогов и бочек, из лекций и репортажей, из автоматных очередей и снайперских выстрелов, из слёз и смеха, из потерь и обретений, этот мост стоял и будет стоять. Всегда.

Глава 8. Мост

Часть 1. Зимняя стройка

Керченский пролив, январь 2017 года.

Зима на Керченском проливе была не похожа на севастопольскую - более суровая, более ветреная, более беспощадная. Если в Севастополе, укрытом горами от северных ветров и согретом дыханием Чёрного моря, даже в январе иногда можно было гулять без шапки, а снег выпадал редко и быстро таял, то здесь, на открытом пространстве между двумя морями - Азовским и Чёрным, - ветер дул такой силы, что буквально сбивал с ног. Он пронизывал до костей, забирался под любую одежду, в каждую щель, в каждую складку, и никакие тулупы, никакие ватники, никакие современные термокуртки не спасали от этого ледяного дыхания.