МОСТ

Десять дней пролетели, как один миг. Десять дней, наполненных разговорами, прогулками, смехом, воспоминаниями, пирогами и вином из отцовской бочки. Десять дней, которые вместили в себя больше, чем иные годы. Десять дней, ради которых стоило ждать два года.

- Ну, вот и всё, сказала Катя, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла кривой, дрожащей. - Пора. Поезд подадут с минуты на минуту.

- Пора, эхом отозвался Андрей, и в его голосе было столько чувств, сколько он никогда не позволял себе выражать словами.

Анна обняла дочь - крепко, долго, отчаянно, словно пытаясь передать ей всё тепло, всю любовь, всю нежность, которую накопила за эти десять дней и за все предыдущие годы. Она прижимала Катю к себе и молчала - слова были не нужны. Катя чувствовала, как вздрагивают её плечи, как бьётся её сердце, как пахнут её волосы - ванилью и чем-то родным, домашним, что она помнила с детства и сама еле сдерживала слёзы.

- Ты только не пропадай, сказала Анна, отстраняясь и заглядывая дочери в глаза. - Звони. Пиши. Приезжай. Хотя бы раз в год. Хотя бы на несколько дней. Я тебя очень прошу.

- Обязательно, пообещала Катя, и голос её дрожал. - Теперь - обязательно. Я не могу без моря. Я не могу без вас. Я приеду на летние каникулы и на Новый год и просто так - когда станет грустно.

- Приезжай когда угодно, Анна погладила её по щеке. - Двери нашего дома всегда открыты для тебя. Всегда.

Андрей обнял её по-мужски - сдержанно, но крепко, до хруста в костях. От него пахло морем, табаком, деревом - вечный запах старого бондаря, запах её детства.

- Береги себя, дочка, сказал он, и голос его был глухим, как будто он говорил через силу и помни: ты - Бондаренко. А Бондаренко всегда возвращаются. Всегда. Что бы ни случилось.

- Я знаю, папа. Ты мне это говорил сто раз.

и сто первый скажу. Потому что это правда.

Поезд подали - тот самый, зелёный, с облупившейся краской и эмблемой «Укрзализныци» на вагонах. Проводница уже стояла у открытой двери, проверяла билеты. Пассажиры засуетились, заторопились, начали прощаться с провожающими. Катя в последний раз обняла родителей - сначала мать, потом отца, подхватила рюкзак и поднялась в вагон. Она нашла своё место - седьмой вагон, место двенадцатое, почти зеркальное отражение того пути, который она проделала десять дней назад, и сразу же открыла окно. Высунулась наружу.

Родители стояли на перроне - седой, чуть сутуловатый мужчина в старой флотской куртке и женщина в синем платке, держащие друг друга за руки. Они не плакали. Они улыбались. Они махали ей, и она махала в ответ - долго, отчаянно, пока поезд не тронулся.

- Я вернусь! - крикнула она, перекрывая шум колёс и гудок локомотива. - Обязательно вернусь! Ждите меня!

- Ждём! - донёсся до неё мамин голос. - Всегда ждём!

Поезд набирал ход. Перрон поплыл назад - сначала медленно, потом всё быстрее. Фигуры родителей становились всё меньше и меньше, пока не превратились в две крошечные точки на фоне белого здания вокзала с его колоннами и часами. А потом и они исчезли - скрылись за поворотом и остались только рельсы, убегающие вдаль, и море, сверкающее за окнами, и небо, огромное, синее, бескрайнее.

Катя села на своё место, достала из сумки блокнот - тот самый, в котором она писала свой репортаж о Донбассе, и начала писать. Писала о том, как провела эти десять дней. О том, что поняла. О том, что почувствовала. О том, как изменилась за это время. О том, что семья, это действительно мост. Мост, который держится на любви и пока этот мост стоит, она не одна. Никогда.

Она писала и думала о том, что завтра будет в Киеве. Что послезавтра пойдёт в университет. Что её ждёт диплом, работа, взрослая жизнь, но теперь она знала: у неё есть тыл. У неё есть дом. У неё есть родители, которые ждут и брат, который пишет письма и это - самое главное.

За окнами проплывал весенний Крым - цветущие абрикосовые сады, белые и розовые, как невесты; зелёные холмы, покрытые свежей травой; синее-синее море, которое то появлялось за поворотом, то снова исчезало. Поезд уносил её в Киев, к другой жизни - к лекциям, семинарам, библиотекам, к спорам с Яриной о политике, к очередям в миграционной службе, но теперь она знала: она вернётся. Обязательно. Потому что Бондаренко всегда возвращаются.

Часть 9. Донецк. Тихая жизнь

Донецк, май 2016 года.

Весна в Донбасс пришла, как всегда, внезапно - без предупреждения, без плавного перехода. Ещё в апреле было холодно, ветрено, по ночам подмораживало, а в мае вдруг ударила жара, и степь вокруг города зазеленела, покрылась изумрудной травой, зацвела дикими тюльпанами, полынью и какими-то мелкими жёлтыми цветами, названия которых Алексей не знал. Птицы вернулись с юга и пели по утрам так громко, так самозабвенно, что иногда заглушали даже далёкие разрывы на северной окраине, где время от времени ещё гремели перестрелки. Воздух был тёплым, густым, пахнущим степью, полынью, нагретой землёй и всё той же гарью, которая не выветривалась уже два года.

Алексей стоял на своём обычном месте - у блокпоста на въезде в город, и думал о том, как всё изменилось за эти два года. Два года. Целая вечность и один миг. Два года назад, в мае четырнадцатого, он впервые взял в руки оружие. Два года назад он впервые увидел смерть - своего товарища, Степана из Макеевки, который погиб под Славянском. Два года назад он написал первое письмо родителям: «Мама, папа, я в ополчении. Так надо. Не волнуйтесь». Тогда он был мальчишкой. Шахтёром, который понятия не имел, с какой стороны у автомата приклад. Теперь ему было двадцать шесть. У него была жена - Лена, его Ласточка, которая вытаскивала раненых из-под огня. У него был сын - Андрейка, которому уже почти три, который знает все буквы и спрашивает, когда кончится война. У него были медали на груди и седина на висках. Он прошёл Славянск, Иловайск, Дебальцево. Похоронил десятки товарищей - их имена были записаны в его блокноте, и он перечитывал их иногда, чтобы не забыть. Был ранен, контужен, но выжил и теперь стоял на этом блокпосту и смотрел на пустую дорогу, которая убегала к горизонту, туда, где за холмами начиналась «серая зона», а за ней - Украина.

За его спиной был Донецк - город, который за два года войны научился жить под обстрелами. Город, где люди ходили на работу, в магазины, в школы, несмотря ни на что. Город, который не сдался.

- О чём думаешь, Бондарь? - спросил Витька, который, как всегда, был рядом - сидел на бетонном блоке и чистил автомат.

- О Кате, ответил Алексей, не оборачиваясь, она прислала письмо на прошлой неделе. Пишет, что съездила в Севастополь. Что видела родителей. Что они её простили. Что она счастлива и ещё пишет, что я был прав.

- В чём именно? - Витька поднял глаза.

- В том, что семья, это мост. Что он выстоит. Что родители простят. Я ей это говорил, когда она приезжала в Донецк, помнишь? Она тогда сидела у буржуйки и плакала: «А вдруг они меня не простят? После всего, что я им наговорила?» А я сказал: «Простят. Они же родители. Родители всегда прощают» и вот, она съездила и они простили и всё хорошо.

- Мудрая у тебя сестра, Витька кивнул, протирая затвор ветошью. - Вся в тебя.

- Нет, Алексей покачал головой, это я в неё. Она у нас самая умная. Всегда была. Ещё в школе - круглая отличница, медалистка. А я так, троечник.

Витька хмыкнул, закурил, прикрывая огонёк ладонью по старой привычке, хотя над блокпостом уже давно не летали снайперские пули. Над Донецком висело мирное, почти идиллическое небо - синее, высокое, с редкими пушистыми облаками, которые плыли куда-то на запад, в сторону Киева. Где-то далеко, на северной окраине, простучала короткая автоматная очередь - тук-тук-тук, и смолкла. Тишина. Почти мир.

- Знаешь, Бондарь, сказал Витька задумчиво, выпуская дым в небо, я иногда думаю: а что будет, когда всё это кончится? Когда война закончится - по-настоящему, а не этими «перемириями»? Чем мы тогда займёмся?

- Жить будем, ответил Алексей просто. - Работать. Растить детей. Сажать деревья. Строить дома. То, что люди всегда делали после войны.

- А я, наверное, женюсь, Витька мечтательно улыбнулся. - На своей невесте. Помнишь, я тебе рассказывал? Она в Макеевке, ждёт меня. Мы с ней уже пять лет, как помолвлены, а свадьбу всё откладываем. То денег не было, то война началась, но я ей обещал: когда всё кончится - сыграем и Дед обещал быть свидетелем.

- Дед до свадьбы не доживёт, пошутил Алексей. - Он старый.

- Дед всех нас переживёт, Витька усмехнулся. - Он бессмертный. Его пули боятся.

Они помолчали. Солнце клонилось к закату, и длинные тени от бетонных блоков протянулись через дорогу. Где-то в городе заиграла музыка - уличный музыкант на гитаре, наверное, и звуки долетали до блокпоста, смешиваясь с шумом ветра. Мирная жизнь продолжалась. Несмотря ни на что.

Вечером Алексей вернулся домой - в ту самую комнатку у тёти Веры, которая стала их домом после того, как снаряд попал в их квартиру. Лена была на ночном дежурстве в госпитале, она теперь работала старшей медсестрой, и у неё было много ответственности. Андрейка играл на полу с плюшевым медведем - тем самым, которого подарила Катя, и что-то тихо бормотал себе под нос. Увидев отца, он бросил медведя и побежал навстречу.

- Папа! Папа пришёл! Папа, смотри, что я умею!

Он подпрыгнул на одной ножке, потом на другой. Алексей рассмеялся, подхватил сына на руки, подбросил к потолку - бережно, чтобы не задеть лампу, и мальчик заливисто рассмеялся. В этом смехе - чистом, звонком, детском, было всё. Вся надежда. Вся вера. Вся любовь.

Позже, когда Андрейка уснул, прижимая к себе медведя, Алексей сел за стол, зажёг настольную лампу и достал бумагу. Надо было написать Кате - ответ на её письмо.

«Катя, привет!

Получил твоё письмо. Очень рад, что ты съездила в Севастополь. Я знал, что так будет. Знал, что родители тебя простят. Они же у нас самые лучшие. Ты писала, что мама плакала, когда вы перебирали старые фотографии. Я представляю. Она всегда плачет, когда счастлива. А папа молчит, но внутри у него всё переворачивается.

У нас всё тихо. Война затихла, но не кончилась. Мы всё ещё здесь, но я не жалуюсь. У меня есть Лена, Андрейка, родители, ты. Что ещё нужно? Я часто думаю о том дне, когда мы все соберёмся вместе. За одним столом. В Севастополе. Это будет самый счастливый день.

Береги себя. Учись. Пиши.

Твой брат Алёша».

Он запечатал письмо и отложил в сторону - туда, где уже лежала стопка готовых писем для волонтёров. Завтра утром они уйдут через фронт. Через неделю, а может, через две, Катя прочитает эти строки. Может быть, сидя на подоконнике в своей комнате в Киеве, глядя на Днепр и улыбнётся. И, может быть, напишет ответ.

Часть 10. Киев. Диплом

Киев, июнь 2016 года. Институт журналистики.

Катя стояла перед дверью аудитории, прижимая к груди папку с дипломной работой. Папка была потёртой, с загнутыми уголками, она носила её с собой повсюду последние месяцы, перечитывала, правила, дописывала. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели. Сегодня была защита - тот самый день, к которому она шла четыре долгих года. Четыре года лекций, семинаров, бессонных ночей над книгами, споров с преподавателями, сомнений в себе. Четыре года, которые вместили в себя всё: Майдан, кровь на Институтской, войну, разрыв с родителями, отчаянную поездку в Донецк через линию фронта, возвращение в Севастополь, первый репортаж, напечатанный с купюрами, и вот теперь - дипломную работу.

Тема диплома была той самой, которую когда-то, ещё на втором курсе, предложил профессор Дмитрий Иванович: «Освещение вооружённых конфликтов в современных СМИ: проблемы объективности и этики». Тогда, в четырнадцатом, эта тема казалась Кате абстрактной, теоретической. Теперь она была её жизнью. Её судьбой. Она работала над дипломом почти год. Перечитала горы литературы - от классических трудов по журналистике до современных исследований пропаганды. Проанализировала десятки репортажей - российских, украинских, западных, сравнивая, как одни и те же события освещаются с разных сторон. И, конечно, использовала свой собственный опыт. Тот самый опыт, который она получила там, в Донецке, когда перешла через фронт. Опыт, который нельзя было найти ни в одной книге.

- Катя! - в коридор влетела Ярина с огромным букетом белых ромашек. Она была в своём неизменном клетчатом берете и с сияющими глазами. - Ты чего стоишь, как вкопанная? Там уже все собрались! Комиссия ждёт! Дмитрий Иванович волнуется - сказал, что, если ты опоздаешь, он тебе этого никогда не простит!

- Волнуюсь, призналась Катя, и голос её дрожал. - А вдруг они меня завалят? Вдруг тема слишком острая? Слишком неудобная? Вдруг им не понравится, что я пишу о людях с обеих сторон?

- Не завалят, уверенно сказала Ярина, поправляя берет. - Ты лучшая на курсе. У тебя высший балл по всем предметам. Твой репортаж из Донецка - лучшая студенческая работа за последние годы, сам профессор так сказал. Комиссия тебя уважает. Всё будет хорошо. Вот увидишь.

- Ты правда так думаешь?

- Я знаю, Ярина взяла её за плечи и посмотрела прямо в глаза. - Ты - Катя Бондаренко. Ты прошла через фронт. Ты видела войну. Ты написала правду. Какая-то защита диплома по сравнению с этим - ерунда. Просто выйди и расскажи им то, что знаешь. То, что видела. То, что чувствуешь и всё получится.

Катя глубоко вздохнула, поправила волосы, одёрнула пиджак - строгий, тёмно-синий, который они с Оксаной выбирали специально для защиты, и вошла в аудиторию. Это была та самая аудитория, где четыре года назад она писала вступительное эссе. Где начинался её путь.

За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидела Государственная экзаменационная комиссия - четверо преподавателей во главе с Дмитрием Ивановичем. Он был в своём неизменном костюме-тройке и при галстуке-бабочке, а его очки поблёскивали в лучах солнца, падающих из окна. Рядом с ним сидела декан факультета, строгая женщина с седым пучком на голове. Ещё двое преподавателей - с кафедры тележурналистики и с кафедры международной журналистики. В углу стояла камера - защиту снимали для архива, и это добавляло волнения. В зале, на откидных стульях, сидели студенты - несколько однокурсников, пришедших поддержать, какие-то незнакомые младшекурсники и среди них - Оксана, которая специально отпросилась с работы в Министерстве образования, чтобы поддержать племянницу. Она сидела в третьем ряду, сжимая в руках сумочку, и ободряюще улыбалась.

Катя положила папку на кафедру, раскрыла её, поправила микрофон. Сделала глубокий вдох и начала говорить.

- Уважаемые члены Государственной экзаменационной комиссии, уважаемые коллеги. Тема моей дипломной работы - «Освещение вооружённых конфликтов в современных СМИ: проблемы объективности и этики на примере войны на Донбассе».

Она рассказывала о том, как современные средства массовой информации освещают вооружённые конфликты. О том, как пропаганда и с той, и с другой стороны - искажает реальность, превращает живых людей в «врагов», в «террористов», в «сепаратистов», в «карателей». О том, что настоящая журналистика, это не лозунги, не идеологические штампы, а человеческие истории. О том, что она сама видела в Донецке в декабре четырнадцатого. О людях, которые живут по ту сторону фронта и которые такие же, как мы. О тёте Вере, которая приютила семью брата после того, как их дом разбомбило. О Марине, которая везла инсулин умирающей матери через блокпосты и унижения. О детях, которые играют среди развалин и говорят слово «бах». О брате, который воюет - не потому, что он «сепаратист», а потому, что защищает свой дом.

- В своей работе я пришла к выводу, говорила Катя, и голос её, сначала дрожавший, теперь звучал твёрдо, уверенно, что объективность в освещении вооружённых конфликтов возможна только тогда, когда журналист видит людей, а не стороны. Когда он рассказывает истории, а не транслирует лозунги. Когда он помнит: по обе стороны фронта - люди. Со своими страхами, надеждами, мечтами. Со своими семьями. Со своими потерями и задача журналиста - не судить и не делить на «наших» и «ваших». Задача журналиста - понимать. Не разделять, а соединять. Строить мосты, а не стены.

Когда она закончила, в аудитории повисла та особенная, глубокая тишина, которая бывает только в моменты настоящей правды. Тишина, в которой слышно, как тикают часы на стене и, как чирикают воробьи за окном. Потом Дмитрий Иванович медленно снял очки, протёр их платком и сказал - тихо, но отчётливо:

- Блестяще. Это лучшая дипломная работа, которую я слышал за последние десять лет. А может быть, и за все тридцать.

Комиссия задавала вопросы - острые, провокационные, на грани фола., как вы можете говорить об объективности, если ваш брат воюет на стороне ополченцев? Не является ли ваша позиция предвзятой? Как вы оцениваете роль украинских СМИ в освещении конфликта? А российских? Катя отвечала спокойно, уверенно, аргументированно. Она знала эту тему. Она прожила её. Она выстрадала её и когда председатель комиссии, посовещавшись с коллегами, объявила: «Защита прошла успешно. Государственная экзаменационная комиссия присваивает вам квалификацию журналиста. Оценка - отлично», Катя почувствовала, как земля на мгновение уходит из-под ног.

Ярина бросилась обнимать её, едва не сбив с ног. Оксана плакала, не скрываясь, и её слёзы были самыми искренними. Кто-то из однокурсников хлопал по плечу, кто-то кричал «Поздравляем!», кто-то снимал на телефон. А Катя стояла посреди этого радостного хаоса и думала: «Я сделала это. Я стала журналистом. Я сказала правду и меня услышали».

Вечером они сидели в маленьком кафе на Подоле - Катя, Ярина, Оксана и несколько однокурсников. Пили шампанское, смеялись, вспоминали смешные истории из студенческой жизни. Оксана рассказывала, как Катя в детстве играла в журналистов с папиным диктофоном. Ярина -, как они познакомились на вступительных экзаменах и, как Катя тогда сказала: «Правду нельзя делить на "нашу" и "вашу"» и все смеялись, и это был хороший, светлый смех.

А потом Катя вышла на улицу - подышать воздухом. Киевский вечер был тёплым, летним, пахнущим цветущими липами и рекой. Она достала телефон и набрала номер.

- Алёша? Привет. Это я. Я защитила диплом. На отлично. Я теперь дипломированный журналист. С красным дипломом.

В трубке помолчали - связь была не очень, а потом голос брата, полный радости, прорвался сквозь помехи:

- Поздравляю, сестрёнка! Я знал! Я всегда знал, что ты сможешь! Ещё тогда, когда ты играла с папиным диктофоном, я знал, что ты будешь журналистом. Ты была самой талантливой из нас. Самой упрямой.

- Спасибо. Я... я хочу, чтобы ты знал: в своём дипломе я написала о тебе. О Донецке. О людях, которых там видела. О тёте Вере. О Марине. Обо всех. Это была лучшая часть работы. Самая честная. Самая важная.

- Я горжусь тобой, сказал Алёша, и в его голосе была та самая братская нежность, которую Катя помнила с детства, и мама с папой будут гордиться. Ты им уже звонила?

- Ещё нет. Сейчас позвоню.

- Звони. Они ждут. Мама, наверное, уже все ногти себе обгрызла. Ты же её знаешь.

Катя набрала севастопольский номер. Мама взяла трубку после первого гудка - словно сидела и ждала.

- Мама? Это я. Я защитила диплом. На отлично. С красным дипломом. Я теперь журналист.

В трубке заплакали, но это были слёзы радости. Слёзы гордости. Слёзы матери, которая дождалась. Слёзы женщины, которая верила в свою дочь даже тогда, когда та сама в себя не верила.

- Катюша... Девочка моя... Я так тобой горжусь. Мы с папой так тобой гордимся. Ты - наша дочь. Ты - Бондаренко.

- Спасибо, мама. Я вас люблю.

и мы тебя любим. Приезжай. Отметим.

- Обязательно приеду. Летом., как только смогу.

Катя убрала телефон и долго стояла на улице, глядя на киевское небо. Где-то там, над головой, зажигались первые звёзды. Где-то далеко, в Донецке, её брат, наверное, тоже смотрел на небо. А в Севастополе родители, обнявшись, сидели на кухне и плакали от счастья.

Часть 11. Мост растёт

Керченский пролив, август 2016 года.

Лето на стройке было жарким, пыльным, изнурительным, наполненным непрерывным, ни на минуту не стихающим гулом техники. Солнце палило с безжалостностью, какой Андрей не помнил даже в самые жаркие годы своей флотской службы - температура поднималась до тридцати пяти градусов в тени, а на открытом солнце, на раскалённых металлических конструкциях, было все пятьдесят. Металл нагревался так, что к нему невозможно было прикоснуться голой рукой, и рабочие надевали плотные рукавицы, которые к обеду промокали от пота насквозь. Воздух дрожал от зноя, и горизонт над проливом колебался в мареве, как мираж в пустыне.

Но работа не останавливалась ни на минуту. Строители трудились в три смены, по двенадцать часов каждая, и мост рос на глазах -, как живое существо, как гигантский стальной зверь, протягивающий свои лапы через пролив. Огромные плавучие краны, доставленные сюда со всей России, медленно поворачивали свои стрелы, поднимая многотонные пролёты. Бетономешалки вращали барабанами днём и ночью, и их ритмичный гул смешивался с шумом прибоя. Сварщики в защитных масках рассыпали снопы золотых искр, которые падали в воду и гасли с шипением. Бульдозеры, самосвалы, автокраны, вибропогружатели - вся эта огромная техника двигалась, работала, дышала в едином ритме и над всем этим стоял всё тот же запах - солярки, моря, металла, свежего бетона, разогретой на солнце земли, человеческого пота. Запах великой стройки. Запах истории.

Андрей Петрович Бондаренко стоял на своём участке - том самом, где он работал плотником, монтируя опалубку для бетонных конструкций, и смотрел на пролив. Он только что закончил смену, снял каску, вытер пот со лба и позволил себе несколько минут отдыха, прежде чем идти в душ и в столовую. Прошло уже почти одиннадцать месяцев с тех пор, как он впервые пришёл сюда - в тот сентябрьский день пятнадцатого года, когда его взяли на испытательный срок. Тогда мост только начинался: несколько опор, едва поднимающихся из воды, временные строительные леса, геодезические вышки с приборами, инженеры с чертежами, волнение и неуверенность - получится ли? Теперь всё изменилось до неузнаваемости. Десятки мощных опор - серых, массивных, незыблемых, как сама Россия, уходили ровной цепочкой к горизонту. На них монтировали пролёты, и уже можно было пройти по готовым секциям от крымского берега до первой морской опоры, а скоро и дальше. Мост обретал форму. Мост становился реальностью.

Андрей изменился за эти месяцы. Он похудел - килограммов на десять, не меньше, загорел до черноты, и его лицо, обветренное всеми ветрами, стало похоже на лицо старого моряка с картин Айвазовского. Руки огрубели от постоянной работы с деревом, арматурой, бетоном - ладони покрылись мозолями, пальцы стали ещё крепче, но глаза светились тем же молодым, почти мальчишеским задором, который Анна заметила в нём ещё в прошлом году, когда он только пришёл на стройку. Он был счастлив. Он был на своём месте. Он делал то, ради чего жил.

- Петрович! - к нему, как всегда стремительно, подошёл Сергеич в своей неизменной выцветшей каске, с вечным планшетом в одной руке и термосом в другой. - Ты когда-нибудь отдыхаешь? Твоя смена закончилась час назад. Все уже в столовой, а ты всё тут стоишь.

- Любуюсь, ответил Андрей, не отрывая взгляда от пролива.

- Чем?

- Мостом. Я его каждый день вижу, а всё равно не могу налюбоваться. Знаешь, Сергеич, когда я смотрю на эти опоры, у меня сердце замирает. Неужели мы это делаем? Неужели это мы?

- Мы, Петрович, мы, Сергеич улыбнулся и встал рядом. - Ты, я, вон те ребята на кране, сварщики, бетонщики, инженеры. Все мы. Одна большая семья.

- Семья, повторил Андрей задумчиво. - Хорошее слово. У меня семья - жена, сын, дочь, внук. А здесь - другая семья. Строительная.

- Кстати, о семье, Сергеич отхлебнул чай из термоса. - Ты слышал? Сегодня приезжает комиссия из Москвы. Большая проверка. Будут смотреть темпы работ, качество, соблюдение сроков. Начальство волнуется.

- Слышал, Андрей кивнул. - Мне мастер сказал. Мы готовы. Наш участок в полном порядке. Я вчера сам всё проверил - каждую доску, каждый узел.

- Знаю, что готовы, Сергеич одобрительно хлопнул его по плечу. - Ты у меня лучший плотник на всём объекте. Я тебя всем в пример ставлю. Молодым говорю: «Учитесь у Петровича. Он в свои шестьдесят четыре работает так, как вы в двадцать пять не можете». Они, знаешь, сначала смеялись - мол, старик, куда ему. А потом посмотрели, как ты работаешь, и замолчали. Уважают тебя, Петрович. По-настоящему уважают.

- Шестьдесят пять, поправил Андрей.

- Что?

- Мне шестьдесят пять. В июле исполнилось. Я не говорил никому - не хотел шума.

- Петрович! - Сергеич даже поперхнулся чаем. - У тебя был день рождения, и ты молчал?! Нехорошо! Надо было отметить! Я бы коньяк достал!