МОСТ

- Я не ругала, я воспитывала, поправила Анна с улыбкой. - А потом мы пошли на берег Баренцева моря, помнишь? Был мороз, ветер, но мы стояли и смотрели на северное сияние. Оно было зелёное, с розовыми переливами - я такого никогда больше не видела и ты сказал мне: «Смотри, Аня. Это наш салют. В честь годовщины». А я сказала тебе: «Если мы переживём Север, мы всё переживём».

- Пережили, Андрей обнял её сзади, осторожно, чтобы не запачкать мукой её фартук и Север пережили и девяностые пережили - когда зарплату не платили по полгода, когда флот резали на металлолом, когда офицеры стрелялись от безысходности и эту войну переживём. Обязательно.

Анна отложила скалку, повернулась к нему и посмотрела в глаза - тем самым долгим, глубоким взглядом, каким смотрела на него тридцать два года назад, когда он, молодой лейтенант, впервые подошёл к ней на Приморском бульваре.

- Ты знаешь, о чём я мечтаю? - спросила она.

- О чём?

- Я мечтаю, что однажды мы соберёмся все вместе за этим столом. Ты, я, Алёша с Леной и Андрейкой, Катя и Оксана, может быть, если сможет приехать из Киева. Я испеку два пирога яблочный и вишнёвый. Ты откроешь бутылку крымского вина из той бочки, которую ты сделал. Мы будем сидеть, разговаривать, смеяться и никто не будет никуда спешить и никто не будет бояться. Это будет самый счастливый день.

- Будет, твёрдо сказал Андрей. - Обязательно будет.

Днём, когда пирог уже испёкся и наполнил квартиру ароматом яблок и корицы, пришёл Гаврилов. Он явился, как всегда, без предупреждения, но с неизменной бутылкой крымского муската в одной руке и букетом поздних георгинов в другой. Георгины он выращивал сам, на крошечном участке перед домом, и страшно гордился ими. Гаврилов был при полном параде - в своём стареньком, но тщательно отутюженном мичманском кителе с медалями и с георгиевской ленточкой на груди. За эти полтора года он стал почти членом семьи Бондаренко, и Анна всегда ставила для него лишний прибор, даже когда он не предупреждал о приходе. Он был своим. Он был частью их мира.

- Поздравляю, соседи дорогие! - прогудел он с порога, вручая Анне георгины и галантно целуя ей руку, как когда-то целовал руку своей покойной Марии. - Тридцать два года, это не шутка! Это вам не в море выйти и обратно вернуться! Я вот до такого юбилея не дожил, моя Мария пятнадцать лет, как ушла, царствие ей небесное. А вы держитесь. Молодцы! Пример для всей Корабельной стороны!

Они сели за стол, втроём. Анна разлила чай в старые, ещё советские чашки с золотым ободком, которые она доставала только по особым случаям. Андрей открыл вино то самое, крымское, из Массандры. Гаврилов, как всегда, говорил больше всех. Он был из тех людей, которые не выносят тишины и заполняют её словами иногда глубокими, иногда пустыми, но всегда искренними. Сегодня он рассказывал о стройке моста через Керченский пролив - эта тема захватила его целиком.

- Я вчера по радио слышал! - говорил он, размахивая вилкой. - Уже подрядчиков выбрали! Уже первые геодезисты на месте! Уже грунт бурят, пробы берут! Это ж исторический момент, Петрович! Ты понимаешь? Исторический! А ты тут сидишь со своими бочками! Бочки подождут, а мост - нет! Там люди нужны - рукастые, опытные, такие, как ты! Которые с деревом и металлом на «ты»! Подавай заявление, не тяни!

- Подам, спокойно отвечал Андрей. - Уже решил., как только объявят набор - сразу пойду.

- Вот это по-нашему! - Гаврилов стукнул кулаком по столу, так что чашки подпрыгнули. - Я бы и сам пошёл, да возраст не пускает. А ты ещё крепкий. Ты себя покажешь! Я в тебя верю, Петрович!

Анна слушала их и улыбалась. Она знала, что Андрей уже всё решил. Он действительно пойдёт на этот мост. Будет работать - может быть, простым плотником, может быть, бригадиром. Неважно. Важно, что он будет частью этого. Частью истории. Частью моста, который навсегда соединит Крым с Россией.

Потом, когда Гаврилов ушёл раскрасневшийся, довольный, унося с собой кусок пирога, завёрнутый в салфетку, и они остались вдвоём, зазвонил телефон. Анна взяла трубку, ещё не зная, кто это, но уже чувствуя сердцем.

- Мама? - голос Кати был далёким, с лёгким потрескиванием помех, но отчётливым. - Мама, это я! Поздравляю вас с папой! С годовщиной! С тридцать второй годовщиной!

- Катюша! - Анна просияла, прижала трубку обеими руками, словно боялась, что голос дочери исчезнет. - Спасибо, родная моя!, как ты? Как твои дела? Как учёба?

- У меня всё хорошо, мам. Я сдала летнюю сессию - на отлично, между прочим. Профессор Дмитрий Иванович говорит, что мой репортаж - лучшая студенческая работа за последние годы. Представляешь? Я готовлюсь к диплому и ещё.., она сделала паузу, словно собираясь с духом, я собираюсь к вам. В Севастополь.

- К нам? - Анна почувствовала, как сердце пропустило удар. Катюша, ты серьёзно?

- Серьёзно. Я уже начала оформлять документы. Это сложно - нужно получить разрешение на пересечение границы с обеих сторон, пройти проверку, но я справлюсь. Я должна вас увидеть, мама. Должна обнять вас с папой. Я так давно этого ждала.

- Мы всегда ждём, сказала Анна, и слёзы потекли по её щекам - светлые, радостные, совсем не такие, какие текли год назад. Всегда ждём тебя, Катюша. Каждый день. Каждую минуту.

Потом трубку взял Андрей. Он говорил с дочерью недолго - он вообще не любил долго говорить по телефону, но каждое его слово было на вес золота.

- Береги себя, дочка. Оформляй документы, приезжай. Мы тебя очень ждём и не бойся ничего. Ты - Бондаренко. А Бондаренко ничего не боятся.

Потом позвонил Алёша из Донецка. Связь была плохой, голос прерывался, трещал, пропадал - обычное дело для полевого телефона, который работал через усилитель и зависел от погоды, но они услышали главное.

- Мама, папа, поздравляю! С годовщиной! Вы у меня самые лучшие! Я вас очень люблю! Мы все обязательно соберёмся вместе. Может, не в этом году. Может, не в следующем, но обязательно. Обещаю.

- Слышишь, Андрей? Анна повернулась к мужу. -Они оба позвонили. Оба.

- Слышу, Андрей кивнул, и в его глазах что-то блеснуло.

Вечером, когда солнце уже садилось за бухту и вода стала золотой от его лучей, Андрей и Анна сидели на балконе на том самом крошечном балконе, где Андрей стоял в феврале четырнадцатого, когда всё только начиналось. Тогда он смотрел на море и чувствовал, как надвигается шторм. Теперь, полтора года спустя, он смотрел на то же море и чувствовал покой.

- Знаешь, сказал Андрей, и голос его был тихим и спокойным, я тут подумал. Мы с тобой, наверное, самые счастливые люди на свете.

- Почему? - Анна повернулась к нему, и в её глазах отражался закат.

- Потому что у нас есть дети. Потому что они живы. Потому что они любят нас, несмотря ни на что. Несмотря на границы, на войну, на расстояние. Потому что у нас есть внук, который говорит «деда» и «баба». Потому что мы нужны друг другу. Всё остальное мелочи. Всё остальное можно пережить.

Анна ничего не ответила. Она просто взяла его за руку, сухую, тёплую, с мозолями от молотка и стамески, и прижалась щекой к его плечу и они сидели так долго, глядя, как садится солнце и, как на рейде зажигаются сигнальные огни кораблей.

Завтра Андрей пойдёт в мастерскую. Послезавтра подаст заявление на стройку моста. Через месяц, может быть, Катя получит разрешение и приедет в Севастополь. Через год, может быть, они все соберутся за одним столом, но это всё будет потом.

А сейчас был просто тихий августовский вечер и море, как всегда, было спокойным и в этом спокойствии было обещание. Обещание, которое давала сама жизнь: всё будет хорошо. Не сразу. Не легко, но обязательно.

Часть 12. Мост через время

Керченский пролив, сентябрь 2015 года.

Андрей Петрович Бондаренко стоял на берегу и смотрел на пролив. Он приехал сюда ранним утром, на попутной машине - стареньком «ГАЗоне», который вёз на стройку доски и цемент, и всю дорогу молчал, глядя на проплывающие за окном крымские пейзажи. Выжженные сентябрьским солнцем холмы, ещё хранящие следы летнего зноя. Виноградники, на которых уже созрел урожай, и рабочие собирали последние гроздья в большие плетёные корзины. Белые домики прибрежных посёлков с красными черепичными крышами и море - бескрайнее, синее, сверкающее в лучах утреннего солнца, которое то появлялось за поворотом, то снова исчезало за холмами.

Он думал о том, что вся его жизнь шла к этому моменту. К этому месту. К этому проливу., как будто невидимая рука вела его через десятилетия - через службу на Северном флоте, через холодную войну, через развал страны, через девяностые, через возвращение Крыма, через страх за сына и тоску по дочери. Всё это было подготовкой. Всё это было путём и теперь он стоял на берегу пролива, который столько раз пересекал на пароме - мальчишкой с отцом, потом курсантом, потом офицером, потом отставником, и который теперь наконец-то должен был обрести мост.

Позади остался Севастополь - родной город, где каждый камень был знаком с детства. Мастерская на Корабельной стороне, пропахшая дубом и лаком. Бочка, готовая к отправке в Массандру, последний заказ перед долгим перерывом. Анна, которая перекрестила его на прощанье и сказала: «Возвращайся. Обязательно возвращайся» и он обещал. Он всегда выполнял обещания.

Впереди был мост. Настоящий мост - не метафора, не образ, не фигура речи. Реальная конструкция из бетона и стали, которая должна была навсегда соединить два берега. Которая должна была сделать Крым не островом, а полуостровом. Частью большой земли.

На стройке уже кипела работа, она началась несколькими месяцами раньше, и сейчас здесь трудились сотни, если не тысячи людей. Геодезисты в ярких жилетах делали замеры, сверялись с приборами, установленными на треногах, что-то отмечали в планшетах. Инженеры в касках склонились над чертежами, разложенными на импровизированных столах из досок. Рабочие монтировали оборудование, подвозили материалы, сваривали металлические конструкции. Огромные краны высились над водой, как доисторические существа, пришедшие из какой-то другой эпохи - их стрелы медленно поворачивались, поднимая и опуская грузы. Бетономешалки гудели непрерывно, и их ритмичный гул смешивался с шумом прибоя и криками чаек.

Пахло соляркой, морем, металлом, свежим бетоном, нагретой на солнце землёй. Этот запах напомнил Андрею флот - там тоже пахло соляркой и морем. Только там к этому примешивался ещё запах оружейной смазки и пороха. А здесь - запах созидания. Запах стройки. Запах будущего.

Он постоял немного, вглядываясь в эту картину и чувствуя, как сердце бьётся чаще обычного - от волнения, от предвкушения, от ощущения причастности к чему-то огромному. Потом поправил рюкзак на плече, развернул бумагу с адресом, которую ему дали в отделе кадров ещё в Севастополе, и направился к прорабской - синему вагончику с облупившейся краской и табличкой «Набор рабочих. Требуются: бетонщики, арматурщики, плотники, разнорабочие».

Постучал. Дверь была приоткрыта, и из неё доносился запах табака и крепкого чая.

- Входи! - раздался голос.

Андрей вошёл. Внутри вагончик был тесным, заставленным шкафами с папками и рулонами чертежей. За столом, заваленным бумагами, сидел немолодой уже мужчина с обветренным, продублённым всеми ветрами лицом - такие лица бывают у людей, которые всю жизнь провели под открытым небом. У него были мощные, как у кузнеца, руки с въевшейся в поры металлической пылью, седой ёжик волос и цепкие, всё замечающие глаза. На вид ему было около пятидесяти, но, судя по уверенным движениям, он был здесь главным.

- Чего хотел? - спросил он, поднимая глаза от бумаг.

- Работу, сказал Андрей. - Я бондарь. Работаю с деревом и металлом. Руки есть, опыт есть. Хочу на мосту работать.

- Бондарь? - прораб хмыкнул, откинувшись на спинку стула. - Бочки делаешь?

- Делаю.

- А лет-то тебе сколько, бондарь?

- Шестьдесят четыре.

Прораб присвистнул.

- Шестьдесят четыре? Не молоденький. Тут работа тяжёлая. По двенадцать часов в день, иногда без выходных. Ветры с моря такие, что с ног сбивают. Зимой холодно, летом жара. Спина, руки, ноги - всё болит к вечеру. Молодые не выдерживают, уходят через неделю. А ты в шестьдесят четыре хочешь?

- Хочу, спокойно ответил Андрей. - Я подводник. Тридцать лет на флоте. Мы привыкли к нагрузкам и потом - у меня опыт. Я с деревом работаю с детства. С металлом - с юности. Руки пока не дрожат, спина держит. Вы только дайте попробовать. Если не справлюсь - сам уйду. Никаких претензий.

Прораб помолчал, разглядывая его с тем особым, оценивающим вниманием, с каким старые мастера смотрят на новичков. Что-то в этом пожилом человеке с прямой спиной и спокойным взглядом, видимо, вызвало у него доверие.

- Подводник, значит, сказал он наконец, это меняет дело. Подводники - народ дисциплинированный. Ладно. Давай документы. Оформим испытательный срок - две недели. Посмотрим, на что ты годен. Если справишься - останешься. Если нет - не обессудь.

- Справлюсь, повторил Андрей.

Он достал из внутреннего кармана паспорт, трудовую книжку - старую, ещё советского образца, с записями о службе на флоте, и положил на стол. Прораб взял документы, раскрыл, пробежал глазами.

- Бондаренко Андрей Петрович. Капитан второго ранга. Северный флот. Подводные лодки. Тридцать лет выслуги. Ничего себе послужной список. - Он поднял глаза на Андрея. - А чего на флоте не остался? Или после отставки?

- После отставки. Вернулся в Севастополь, занялся ремеслом. Дед был бондарем, отец - бондарем и я стал. Семейное дело.

- А теперь на мост?

- Теперь на мост, Андрей кивнул. - Хочу быть частью этого. Хочу своими руками построить мост, который соединит Крым с Россией. Понимаете?

Прораб долго смотрел на него. Потом вдруг улыбнулся - впервые за весь разговор.

- Понимаю, Петрович. Можно я тебя так буду называть?

- Можно. Меня все так называют.

- А я - Сергеич. Прораб. Ну, Петрович, добро пожаловать на строительство Крымского моста. Приступаешь завтра с утра. Работа - плотником, по твоему профилю. С инструментом знаком?

- Знаком, Андрей усмехнулся. - Топор, молоток, рубанок, стамеска, это мои друзья с детства.

- Вот и ладно. Инструмент получишь на складе. Жить будешь в общежитии, это вон тот барак, видишь? Койка, тумбочка, душ - всё, как в казарме. Устраивайся. Завтра в шесть утра на построение. Опаздывать не принято.

- Не опоздаю. Спасибо, Сергеич.

Он вышел из вагончика. Солнце уже поднялось над проливом, и вода блестела, как расплавленное серебро. Чайки кричали над прибоем. Краны медленно поворачивали свои стрелы. Где-то гудела бетономешалка. Где-то стучали молотки. Стройка жила своей жизнью - огромной, шумной, энергичной.

Вечером, устроившись в общежитии - длинном бараке с двухъярусными койками, напоминавшем казарму, Андрей вышел на берег. Достал телефон, нашёл номер Анны. Долго смотрел на него, прежде чем нажать кнопку вызова. Она ответила сразу - словно ждала звонка.

- Ну что? - спросила она, и в её голосе была тревога. -, как всё прошло?

- Взяли, сказал он. - С завтрашнего дня я - строитель Крымского моста. Плотник. Испытательный срок - две недели, но я справлюсь.

Анна помолчала. Потом сказала и он услышал, как она улыбается:

- Я знала, что так будет. Ты всегда добиваешься того, что задумал. Всегда. Береги себя. Не надрывайся. Ешь нормально. Спи и возвращайся.

- Обязательно. Ты же меня знаешь.

- Знаю. Поэтому и волнуюсь. Ты никогда не бережёшь себя.

- На этот раз буду. Обещаю.

Они поговорили ещё немного - о погоде, о пирогах, которые Анна испекла, о Гаврилове, который заходил справиться о новостях. Потом Андрей попрощался и убрал телефон в карман.

Ночью он долго не мог уснуть. Лежал на жёсткой казённой койке, застеленной чистым, но грубым бельём, слушал дыхание соседей по бараку - таких же рабочих, как он, приехавших со всей России, и думал. Думал о том, что завтра начнётся новая глава его жизни. Что он будет строить мост - настоящий мост, который простоит десятилетия, может быть, столетия. По которому будут ездить машины, поезда, люди. Его внуки, правнуки, праправнуки - все, кто придёт после и никто из них, может быть, не узнает, что какой-то старый бондарь из Севастополя приложил к этому руку, но это было и неважно. Важно было другое: он был здесь. Он был частью этого. Он строил мост.

Он вспомнил деда Захара, который говорил: «Бочка, она, как держава. Рассыхается медленно, а собирается быстро». Вспомнил отца, который стоял с ним на Керченской переправе и говорил: «Когда-нибудь построят мост». Вспомнил сына, который воюет в Донецке. Вспомнил дочь, которая собирается приехать из Киева. Вспомнил внука, который говорит «деда» и «баба». Четыре поколения Бондаренко - бондари, моряки, воины, строители. Все они что-то собирали - бочки, корабли, страну, семью. Все они строили мосты - невидимые, но прочные. А теперь он, Андрей Петрович Бондаренко, будет строить мост настоящий. Из бетона и стали. Мост, который увидят все.

«Вот оно, подумал он, закрывая глаза. - Вот ради чего всё было. Ради этого момента. Ради этого моста».

И с этой мыслью он уснул - спокойно, глубоко, без снов.

Завтра начиналась новая жизнь.

Часть 13. Мост

Декабрь 2015 года. Четыре города. Четыре окна. Четыре свечи, горящие в темноте. Четыре человека, думающих об одном и том же. О семье. О доме. О мосте, который строится - не только через Керченский пролив, но и через саму жизнь.

В Севастополе, на Корабельной стороне, в маленькой квартире с видом на бухту, Анна Игоревна Бондаренко стояла у окна и смотрела на зимнее море. Серое, спокойное, тяжёлое, как расплавленный свинец, оно катило свои волны к берегу с тем же мерным, вечным ритмом, что и тысячи лет назад - когда здесь жили тавры, когда сюда пришли греческие колонисты, когда здесь стояли римские легионы, когда крестился князь Владимир в Херсонесе, когда сражались насмерть русские моряки в Крымскую войну, когда гремели взрывы двух героических оборон. Море было старше всех империй и спокойнее всех. Оно видело всё - взлёты и падения, войны и перемирия, революции и возвращения и оставалось собой. Эта неизменность утешала. Эта вечность давала надежду.

Чайки кричали над бухтой - пронзительно, требовательно, как кричат только портовые птицы, привыкшие к людям и кораблям. На рейде мигали сигнальные огни - красные, зелёные, белые, складываясь в знакомый с детства узор. Андрей, если бы был здесь, мог бы назвать каждый корабль по имени, даже в полной темноте, даже по одним лишь огням, но Андрея здесь не было. Он был там, на Керченском проливе, на стройке, которая стала делом его жизни и Анна ждала его., как ждала всегда - тридцать два года. Из походов. Из плаваний. С войны.

В доме напротив зажигались окна - соседи возвращались с работы, готовили ужин, включали телевизоры, делали уроки с детьми. Обычная мирная жизнь. Та самая, ради которой всё и затевалось. Та самая, о которой мечтали в самые страшные дни четырнадцатого года, когда город готовился к обороне, а украинские части ещё стояли в казармах. Тогда казалось: мирная жизнь никогда не вернётся, но она вернулась. Медленно, неуверенно, но вернулась и это было чудом.

Анна думала о муже. Андрей уже три месяца работал на строительстве Крымского моста. Он уехал туда в сентябре - неожиданно даже для себя, хотя она знала, что этот момент настанет. Знала с того самого дня, как по радио передали о решении строить мост. Знала, когда он стоял на балконе и смотрел на бухту. Знала, когда он говорил: «Я хочу быть частью этого». Она всегда знала его лучше, чем он сам.

Он вернулся с первой вахты другим человеком. Нет, он остался тем же Андреем Петровичем, которого она знала и любила тридцать два года, спокойным, надёжным, немногословным, с руками, которые умели всё: держать штурвал подводной лодки, собирать дубовые бочки, обнимать её, когда было трудно, но в его глазах появился какой-то новый свет. Какой-то молодой задор, которого она не видела в нём со времён флота. Словно он сбросил десяток лет. Словно нашёл то, что искал всю жизнь.

Он приезжал домой раз в две недели - усталый, пропахший соляркой, морем, металлом и бетоном, с руками, огрубевшими от работы с арматурой и опалубкой, но счастливый. Он рассказывал о стройке с таким воодушевлением, с каким не рассказывал ни о чём уже много лет. О сваях, которые вбивают в морское дно - огромных, многометровых, уходящих в глубь породы на десятки метров. О пролётах, которые монтируют над водой, соединяя опоры, и каждый пролёт весит сотни тонн, и каждый требует ювелирной точности. О людях, с которыми он работает - таких же, как он сам, приехавших со всей России: из Сибири, с Урала, с Дальнего Востока, из Краснодара, из Москвы. Бывшие военные, бывшие шахтёры, бывшие колхозники, бывшие инженеры. Все, кто хотел быть частью чего-то великого. Все, кто понимал: это не просто стройка. Это - история.

«Это великая стройка, Аня, говорил он, и глаза его горели тем огнём, который она помнила по их молодым годам, когда он, молодой лейтенант, только начинал службу на Северном флоте и говорил о море с той же страстью. - Великая. Я горжусь, что я часть этого. Знаешь, когда я смотрю на эти опоры, которые уходят в небо, я думаю: вот оно. Вот то, ради чего я жил. Вот то, что останется после меня. Не бочки - бочки, даже самые лучшие, даже из горного дуба, сгниют через сто лет. А мост - он будет стоять веками и по нему будут ездить наши внуки и правнуки и праправнуки. И, может быть, кто-то из них когда-нибудь вспомнит, что их дед - Андрей Петрович Бондаренко, бондарь с Корабельной стороны, работал здесь простым плотником и улыбнётся и скажет: "У меня был хороший дед"».

Она слушала его и улыбалась. Она знала: это не просто работа. Это - его судьба. Его предназначение. Его мост и она была счастлива, что он его нашёл. Потому что нет большего счастья для жены, чем видеть своего мужа счастливым.

Анна отошла от окна, села за стол, зажгла настольную лампу с зелёным абажуром - старую, ещё от родителей. Достала из ящика стопку писем - тех самых, которые они получали от Алёши и Кати, и начала перебирать их, перечитывать, раскладывать в хронологическом порядке. Это стало её вечерним ритуалом - перебирать письма, как чётки. Каждое письмо было бусиной. Каждая бусина - воспоминанием. Каждое воспоминание - молитвой.

Вот письмо Алёши, февраль четырнадцатого: «Мама, папа, я в ополчении. Так надо. Не волнуйтесь». Первое. Самое страшное. Она помнила, как плакала над ним три дня. Вот письмо из госпиталя, май четырнадцатого: «Я жив, всё нормально. Плечо заживает. Познакомился с девушкой, её зовут Лена». Вот письмо после Иловайска: «Мы взяли город. Я цел. Не волнуйтесь». Вот письмо после Дебальцево: «Перемирие подписали, но мы продолжаем воевать. Так надо». Каждое письмо - веха. Каждая веха - шаг на долгом пути.

Она думала о сыне. Алёша звонил неделю назад, поздравлял с наступающим Новым годом. Связь была плохой - обычное дело для полевого телефона, голос прерывался, трещал, пропадал, но она услышала главное: он жив, он здоров, он держится. На Донбассе по-прежнему относительно тихо - перемирие, подписанное в Минске в феврале, в целом соблюдается, хотя отдельные перестрелки продолжаются, и каждый день приносит новые потери, и снайперы не прекращают свою страшную работу, но это уже не та война, что была в четырнадцатом и в начале пятнадцатого. Война перешла в другую фазу - позиционную, затяжную, изматывающую, войну на истощение, в которой побеждает не тот, кто сильнее, а тот, у кого крепче нервы.

Лена получила повышение - теперь она была старшей медсестрой в хирургическом отделении, и на её плечах лежала ответственность за всё отделение: за врачей, за сестёр, за раненых, за медикаменты. Андрейка готовился к своему первому в жизни Новому году, который он встретит в сознательном возрасте. Ему было уже два с половиной года - он говорил, бегал, смеялся, задавал бесконечные вопросы, и каждый его вопрос был, как глоток свежего воздуха в спёртой атмосфере войны.

«Он уже выучил стишок про ёлочку, рассказывал Алёша, и в его голосе звучала такая гордость, такая отцовская нежность, что Анна не могла сдержать слёз. - „В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла, зимой и летом стройная, зелёная была“. Представляешь, мам? Мой сын рассказывает стихи. В землянке. В нескольких километрах от линии фронта. На войне и это, наверное, самое большое чудо, которое я видел за последние два года».

«Чудо, повторила про себя Анна, и её губы беззвучно зашевелились, повторяя это слово снова и снова, как молитву. - Да, это чудо. Жизнь, которая продолжается, несмотря ни на что, это и есть чудо. Ребёнок, который рассказывает стихи на войне, это чудо. Письма, которые доходят через фронт, это чудо. Мост, который строится через пролив, это чудо и мы, Бондаренко, которые до сих пор вместе, несмотря на границы, несмотря на расстояние, несмотря на всё, мы тоже чудо».

Она думала о дочери. Катя прислала длинное письмо - на четырёх страницах, исписанных её быстрым, летящим почерком, с характерным наклоном вправо и длинными хвостиками у букв «р» и «у». Анна читала его и видела перед собой не студентку журфака, а ту маленькую девочку с бантами, которая когда-то бегала по этой самой квартире и играла в журналистов с папиным старым диктофоном.