МОСТ

Они шли по Большой Морской - главной улице города, по которой Катя когда-то ходила в школу, в музыкальную школу, в библиотеку, в гости к подружкам. Прошли мимо памятника адмиралу Нахимову - бронзовый адмирал всё так же стоял, глядя на бухту, и в его позе было что-то вечное, незыблемое, как сама Россия. Мимо Графской пристани с её белыми колоннами, где стояли катера и яхты и где всегда было полно туристов. Мимо старых платанов, на которых уже набухали почки и вот-вот должны были проклюнуться первые клейкие листочки. Мимо Морской библиотеки, куда Катя записалась в первом классе и прочитала, кажется, половину книг. Мимо кинотеатра «Победа», где она смотрела свои первые фильмы.

Андрей нёс Катин рюкзак, хотя она пыталась протестовать - «Папа, я сама, я взрослая, я через фронт прошла», но он только отмахивался: «Я два года тебя не видел. Дай хоть рюкзак понести» и она сдалась, потому что понимала: ему это нужно. Ему нужно чувствовать себя отцом. Защитником. Тем, кто несёт тяжесть.

Анна держала дочь под руку, словно боялась, что та исчезнет, растворится в воздухе, окажется миражом, сном, галлюцинацией. Она то и дело пожимала её локоть, гладила по плечу, поправляла выбившуюся прядь волос - те самые машинальные материнские жесты, которые не исчезают никогда, сколько бы лет ни было ребёнку. Катя не сопротивлялась. Ей было хорошо. Ей было спокойно. Ей было... дома.

Она смотрела по сторонам и чувствовала, как что-то внутри неё - что-то, что было сжато, скомкано, спрятано глубоко-глубоко, куда она сама боялась заглядывать, начинает расправляться., как сухой цветок, который наконец-то поставили в воду., как замёрзшая птица, которую отогрели в ладонях., как человек, который вернулся домой.

- Здесь почти ничего не изменилось, сказала она, оглядывая знакомые витрины, знакомые вывески, знакомые лица прохожих. - Только флаги другие и памятники... нет, памятники те же. Всё то же.

- Флаги, это ерунда, ответил Андрей. - Флаги меняются. Империи рушатся. Государства приходят и уходят. А главное остаётся. Город. Люди. Море. Это - навсегда.

- Море - навсегда, повторила Катя, глядя на бухту. Солнце клонилось к закату, и вода стала золотисто-розовой, как на картинах Айвазовского. - Я скучала по морю. В Киеве есть Днепр - широкая река, красивая, особенно весной, когда разливается, но это не то. Река, она пресная. Она течёт в одну сторону. А море - оно живое. Оно дышит. Оно пахнет. Оно разговаривает с тобой.

- Разговаривает? - Анна улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы - светлые, радостные. - О чём же оно тебе говорит?

- О разном. О том, что всё проходит и горе, и радость, и война, и мир. О том, что всё возвращается - весна, любовь, надежда. О том, что нужно просто ждать. Просто верить. Просто любить. Это самое трудное и самое важное.

Анна переглянулась с Андреем. Эти слова - «просто верить, просто любить» - были так похожи на то, что они сами говорили друг другу все эти тридцать три года. Яблочко от яблони недалеко падает.

Они свернули на Корабельный спуск - узкую, мощённую булыжником улочку, круто сбегающую вниз, к бухте. Это была дорога детства. По этим камням Катя бегала в школу. По этим камням она возвращалась домой. По этим камням они с Алёшей гоняли на велосипедах. Здесь почти ничего не изменилось и это было самое удивительное. Те же старые дома из инкерманского камня, слегка облупившиеся, но всё ещё крепкие. Те же чугунные решётки на балконах с причудливыми узорами. Те же коты, греющиеся на солнце - толстый рыжий на крыльце булочной, чёрный с белым пятном на подоконнике аптеки, серый полосатый на заборе. Те же запахи - свежего хлеба, аптечных настоек, моря.

Вот булочная, куда Катя бегала за хлебом каждое утро, сжимая в кулаке мятые купюры. Вот аптека, где мама покупала лекарства от простуды и зелёнку для разбитых коленок. Вот старая акация - та самая, на которую Катя залезла в шесть лет, чтобы доказать Алёше, что она не трусиха, и не смогла слезть. Отец тогда снимал её с дерева, а мама стояла внизу и охала. Вот мастерская отца - массивная дубовая дверь приоткрыта, и оттуда пахнет дубом, лаком, стружкой, временем. Всё на своих местах. Всё, как прежде., как будто и не было этих двух лет.

- Зайдём? - спросил Андрей, кивая на мастерскую.

- Зайдём, Катя кивнула.

Они вошли внутрь. В мастерской царил полумрак, пронизанный тонкими лучами света, пробивавшимися сквозь щели в ставнях. Пахло деревом - тем самым, знакомым с детства запахом дуба, лака, стружки, который Катя помнила, кажется, с младенчества. Вдоль стен стояли инструменты - молотки разных размеров, стамески, рубанки, пилы, развешанные в идеальном порядке, каждый на своём месте. Дед Захар, который оборудовал эту мастерскую ещё в пятидесятых, говорил: «Инструмент, это лицо мастера. Если инструмент в беспорядке и работа будет беспорядочной». Андрей свято соблюдал это правило.

Посередине мастерской, на деревянных козлах, стояла бочка - большая, дубовая, ещё не законченная. Несколько клёпок были уже пригнаны, обручи набиты наполовину, и пахло от неё свежим деревом и временем. Андрей работал над ней, когда узнал о приезде дочери.

- Вот, сказал он, подходя к бочке и проводя по ней рукой - тем самым жестом, который Катя помнила с детства, это для Массандры. Заказ на триста литров, для выдержки красного вина. Они попросили сделать её к маю, но я решил - закончу позже. Сергеич на стройке отпустил на четыре дня. Семья важнее любых бочек.

Катя подошла к бочке, провела рукой по гладкому, тёплому дереву. Оно было живым. Оно дышало. Оно помнило руки мастера и деда Захара, и отца, и, может быть, когда-нибудь запомнит руки Алёши или Андрейки.

- Помнишь, папа, как ты учил меня строгать? - спросила она. - Мне было, наверное, лет десять. Я пришла сюда и сказала: «Научи меня что-нибудь делать» и ты дал мне рубанок и доску и я строгала, строгала...

- Помню, Андрей усмехнулся. - Ты тогда порезала палец стамеской. Не очень глубоко, но кровь пошла. Ты плакала, а я тебя утешал. Сказал: «Ничего, до свадьбы заживёт».

- А Алёша, который сидел вон там, на табурете, и смотрел, сказал: «Значит, тебя никто замуж не возьмёт, раз палец порезан» и я запустила в него стамеской.

- Он увернулся, Андрей покачал головой. - Слава Богу, увернулся. Иначе быть бы ему без глаза. А ты всегда была вспыльчивой. Вся в мать.

- Эй! - возмутилась Анна. - Я, между прочим, никогда стамесками не кидалась!

- Зато кастрюлями, улыбнулся Андрей. - Помнишь, как ты запустила в меня кастрюлей, когда я забыл про годовщину? Девяносто второй год, кажется.

, это был девяносто третий, поправила Анна, и ты не забыл про годовщину. Ты забыл купить хлеба и пришёл пьяный. С Гавриловым.

- Ну, с Гавриловым, это святое, развёл руками Андрей.

Они засмеялись - впервые за долгое время все вместе, всей семьёй, вот так, запросто и этот смех был лучшим доказательством того, что всё возвращается. Что семья, это не просто слово. Это люди, которые помнят твои детские слёзы и твои брошенные стамески. Которые помнят, как ты боялся медуз и, как ты запустил кастрюлей. Которые любят тебя не за что-то, а просто так. Потому что ты - свой. Потому что ты - Бондаренко.

Вечером они сидели за столом в квартире - той самой, где Катя выросла, где прошло всё её детство. Анна испекла свой знаменитый яблочный пирог, тот самый, рецепт которого передавался в семье из поколения в поколение. Андрей открыл бутылку крымского красного вина - из той самой бочки, которую он сделал год назад для Массандры. Вино было терпким, ароматным, с привкусом дуба и времени. Катя рассказывала о Киеве - об учёбе, о Ярине, о своих планах на будущее. О том, что собирается писать диплом по военной журналистике. О том, что её репортаж, тот самый, напечатанный с купюрами, заметили в профессиональном сообществе. О том, что, возможно, после выпуска она поедет работать на Донбасс - военным корреспондентом. «Только теперь с другой стороны», добавила она и замерла, ожидая реакции.

Родители переглянулись. Анна вздохнула. Андрей помолчал.

, это опасно, сказала Анна.

- Я знаю, ответила Катя, но я там была. Я видела. Я знаю, о чём пишу и я хочу быть там. Хочу рассказывать правду. Настоящую.

- Ты уже рассказываешь, Андрей кивнул, и мы тобой гордимся. Только будь осторожна.

- Буду. Обещаю.

Родители слушали, задавали вопросы, смеялись, иногда плакали, но это были хорошие слёзы. Слёзы очищения. Слёзы воссоединения. Всё было, как раньше и в то же время совсем по-другому. Потому что теперь они знали цену этим минутам. Знали, как хрупко счастье., как легко его потерять и, как трудно, почти невозможно - вернуть.

Когда за окном стемнело и над бухтой зажглись первые звёзды, Катя вышла на балкон - тот самый крошечный балкон, где отец стоял в феврале четырнадцатого, когда всё только начиналось. Море было чёрным, спокойным, и в нём отражались звёзды - тысячи звёзд, рассыпанных по небу, как драгоценные камни. Где-то далеко, на рейде, мигали сигнальные огни кораблей - красные, зелёные, белые. Где-то ещё дальше, за сотни километров, в донецкой степи, сидел в своём блиндаже Алёша. Она достала телефон и набрала его номер.

- Катя? - голос брата был удивлённым и радостным. - Ты откуда звонишь? У тебя же роуминг должен быть отключён!

- Из дома, ответила она. - Из Севастополя. С нашего балкона. Я приехала, Алёша. Я здесь. С мамой и папой. Мы только что поужинали. Мама испекла пирог. Папа открыл вино из своей бочки. Всё, как раньше.

В трубке помолчали. Потом Алёша сказал - тихо, с чувством:

- Поздравляю, сестрёнка. Ты сделала это. Я знал, что ты сделаешь. Знал с того самого дня, как ты приехала ко мне в Донецк. Когда ты перешла через фронт. Когда ты сказала, что семья, это мост. Я знал, что ты доберёшься. Жаль, что меня там нет.

- Ты тоже приедешь. Когда-нибудь. Когда всё кончится. Когда можно будет просто сесть на поезд и приехать. Без виз, без разрешений, без блокпостов.

- Когда-нибудь, повторил он. - Обязательно. Мы все соберёмся за этим столом. Ты, я, Лена, Андрейка, мама, папа. Я тебе обещаю. Дай трубку маме. Я хочу её поздравить. С тем, что ты наконец дома.

Катя вернулась в комнату, передала телефон матери. Анна взяла трубку, и её лицо - усталое, в морщинах, но такое родное - осветилось улыбкой. Андрей сидел рядом, положив руку ей на плечо. Катя смотрела на них - на своих родителей, которые прошли через всё: через холодную войну, развал страны, безденежье, страх за сына, тоску по дочери, и не сломались и думала: «Вот оно. Вот ради чего всё. Ради этого момента. Ради этой минуты. Ради этого пирога и этого вина. Ради этого балкона и этого моря. Ради этой семьи».

Мост был построен. Не через Керченский пролив - через время, через расстояние, через боль и непонимание. Через линию фронта и государственные границы и он стоял. Прочный, надёжный, нерушимый.

Потому что держался он не на бетоне и не на стали. Он держался на любви.

Часть 3. Разговоры на кухне

Севастополь, 26 марта 2016 года. Корабельная сторона.

На следующее утро Катя проснулась поздно - сказывалась усталость после долгой дороги, после двух дней в поезде, после пересадок, проверок на границе, после бессонной ночи перед прибытием, когда она стояла в тамбуре и смотрела на проплывающие мимо крымские пейзажи. Солнце уже стояло высоко, и его яркие лучи, пробиваясь сквозь старые ситцевые занавески, рисовали на полу золотые квадраты. С кухни доносился запах свежеиспечённых блинов и кофе - мама, как всегда, хлопотала у плиты, и этот звук, этот запах, это ощущение были ей знакомы с детства. Запах дома. Запах безопасности. Запах любви.

Она потянулась, оглядела свою комнату. Всё было на своих местах. Старый письменный стол, за которым она делала уроки. Книжные полки с потрёпанными томиками - Пушкин, Шевченко, Дюма, «Остров сокровищ», которого ей читал папа. Плакат с видом Севастопольской бухты на стене. Фотография в рамке - они с Алёшей на пляже, смеются. Всё то же., как будто она никуда не уезжала., как будто не было этих двух долгих лет.

Она вышла на кухню, щурясь от яркого света. Анна стояла у плиты, переворачивая блинчики на старой чугунной сковородке - той самой, которую ещё её мать привезла из Харькова, и напевала что-то тихое, украинское, мелодичное. Андрей сидел за столом в своей любимой позе - чуть ссутулившись, облокотившись на стол, читал свежий номер «Крымской правды» и пил чай из своей любимой чашки: старой, с отбитой ручкой и надписью «Севастополь», которую Анна давно порывалась выбросить, но он не давал. Увидев дочь, он отложил газету и улыбнулся.

- Доброе утро, соня, сказал он. - Уже почти полдень. Мы думали, ты до вечера проспишь. Мать уже три раза к тебе заглядывала - проверяла, жива ли.

- Доброе утро, Катя поцеловала отца в колючую щёку, потом мать - в мягкую, пахнущую ванилью. - Я, кажется, впервые за два года выспалась по-настоящему. В Киеве всё время кажется, что нужно куда-то бежать, что-то делать, кому-то что-то доказывать. А здесь... здесь время течёт по-другому. Медленно. Спокойно., как в детстве.

, это море так действует, сказал Андрей, отпивая чай. - Я заметил, что, когда приезжаю со стройки, первое время тоже не могу спать нормально. Там, на проливе, всё время шум, гул, краны, техника. А здесь - тишина. Только чайки кричат. Я долго привыкал. А теперь научился ценить эту тишину.

Они сели завтракать. Блины были тонкие, кружевные, с маслом и густой домашней сметаной, точно такие, какие Катя любила в детстве. Анна ставила перед ней тарелку за тарелкой, подкладывала ещё и ещё, приговаривая: «Ты похудела, тебе надо есть, в Киеве, наверное, одна гречка да макароны». Катя не сопротивлялась. Она ела и чувствовала, как что-то внутри неё - какая-то пружина, сжатая до предела за эти годы, наконец-то отпускает., как будто она всё это время держалась, сама того не замечая, и только теперь, здесь, за этим столом, позволила себе расслабиться.

- Расскажи про Киев, попросила Анна, подливая дочери чай. -, как там сейчас? Что изменилось за эти два года?

- По-разному, Катя задумалась, подбирая слова. - С одной стороны - мирная жизнь. Люди работают, учатся, ходят в кафе и кино. На Крещатике играют уличные музыканты, в парках гуляют пары, дети катаются на самокатах. С виду - обычный европейский город, но это только с виду. Если присмотреться... Война чувствуется. Везде плакаты: «Україна понад усе», «Армія - це сила», «Захистимо рідну землю». У военкоматов - очереди из мобилизованных. По телевизору постоянно говорят о «российской агрессии», о «временно оккупированных территориях» и многие люди... многие ненавидят. Искренне. Не хотят слышать другую точку зрения. Не хотят думать. Им проще делить мир на чёрное и белое.

- А ты? - спросил Андрей, глядя на неё поверх газеты. -, как ты там? Не обижают? Не травят?

- Бывает, призналась Катя, отодвигая тарелку. - Когда узнают, что я из Севастополя, что у меня родители в Крыму, а брат в ополчении - по-разному реагируют. Кто-то перестаёт здороваться. Кто-то бросает косые взгляды. Кто-то шепчется за спиной. Однажды в деканате одна преподавательница сказала мне: «Вам бы, Екатерина Андреевна, определиться, на чьей вы стороне». А я ответила: «Я на стороне правды». Она поджала губы и больше со мной не разговаривала.

- А те, кто не перестаёт? - спросила Анна.

- Таких тоже много. Ярина, она вообще золото. Она единственная, кто знает всю правду, от начала до конца и я знаю её правду - у неё дядя в Луганске, тоже за Россию. Он не воюет, он просто живёт там и ждёт, но Ярина не может к нему поехать - граница, те же проблемы, что и у меня. Так что мы друг друга поддерживаем. Она говорит: «Мы с тобой, как два сапёра на минном поле. Кто-то должен разминировать эту ненависть».

Анна вздохнула. Она вспомнила Оксану, свою младшую сестру, с которой они почти не общались с февраля четырнадцатого. Несколько звонков, несколько коротких писем, одна открытка на Новый год и всё., как будто между ними выросла стена. Стена из политики, из идеологии, из взаимных обид.

- А тётя Оксана? - спросила она, и голос её дрогнул. -, как она? Ты с ней видишься?

- Каждую неделю, Катя кивнула, она работает в Министерстве образования, всё так же. Передаёт вам привет. Всегда, каждый раз, когда я к ней прихожу. Она... она тоже изменилась. Сильно. Стала тише. Задумчивее. Меньше говорит о политике, меньше смотрит телевизор. Когда я рассказала ей, что была в Донецке и видела Алёшу, она заплакала. Первый раз за всё время. Сказала: «Я тоже хочу его увидеть. Я помню его вот таким, она показала рукой ниже пояса, когда он бегал по этой квартире. А теперь он воюет., как это могло случиться?»

- Может быть, когда-нибудь... - начала Анна и замолчала, не в силах договорить.

- Может быть, согласилась Катя, беря её за руку. - Война не вечна. Когда-нибудь она кончится. Все войны когда-нибудь кончаются и тогда мы все сможем нормально общаться. Без виз, без разрешений, без страха. Просто - семья.

Андрей слушал этот разговор и думал о том, как странно, как причудливо устроена жизнь. Ещё два года назад они все были одной страной. Ездили друг к другу без виз и разрешений. Звонили без роуминга. Встречались на праздниках, сидели за одним столом, спорили о какой-то ерунде. Тогда это казалось обыденным. Теперь это казалось чудом.

- Ладно, сказал он, вставая и откладывая газету. - Хватит о грустном. Пойдём, я покажу тебе город. Ты же два года не была. Многое изменилось. Не всё в худшую сторону.

- Что изменилось? - Катя оживилась.

- Увидишь. Одевайся. Только тепло, с моря ветер.

И они пошли гулять - отец и дочь. По Корабельному спуску вниз, к бухте. По Приморскому бульвару, где играли уличные музыканты на гитаре и скрипке. Мимо памятника затопленным кораблям - символа Севастополя, который стоял здесь уже больше ста лет. Мимо новых кафе и ресторанов, открывшихся после возвращения в Россию. Мимо отремонтированных набережных и покрашенных фасадов. Мимо Графской пристани, где стояли яхты и катера, и матросы в парадной форме фотографировались с туристами.

Севастополь жил. Севастополь строился. Севастополь дышал полной грудью.

И Катя, глядя на всё это, на эти знакомые с детства улицы и новые здания, на чаек и корабли, на отца, который шёл рядом и рассказывал о каждой стройке, о каждом новом магазине, о каждой перемене, чувствовала, что она часть этого. Что она дома. Что всё, через что они прошли, было не зря.

Часть 4. Прогулка по городу

Севастополь, 26 марта 2016 года. День.

Они шли по Приморскому бульвару - одному из самых красивых мест города, откуда открывался вид на всю Севастопольскую бухту. Был тот самый час, когда солнце уже начинало клониться к западу, и его лучи окрашивали воду в золотисто-розовые тона, а тени от платанов становились длинными, причудливыми, словно нарисованными тушью. Белые колонны Графской пристани сияли на солнце, только что отреставрированные, помолодевшие, словно сбросившие груз прожитых десятилетий. У причала стояли катера и яхты, и матросы в парадной форме - бескозырки, чёрные бушлаты, фотографировались с туристами, которые приехали в Крым на весенние каникулы. Пахло морем, водорослями, солью, свежей выпечкой из соседней булочной и ещё чем-то неуловимым - может быть, весной, может быть, счастьем, может быть, самой жизнью.

Андрей шёл рядом с дочерью, засунув руки в карманы старой флотской куртки, которую носил уже много лет и которую Анна грозилась выбросить, но он не давал - «она ещё послужит». Он показывал на здания, на корабли, на памятники и рассказывал -, как всегда, немногословно, но весомо, с той особой интонацией, которая появлялась у него только тогда, когда он говорил о Севастополе.

- Видишь, фонтан отремонтировали. Помнишь, он ещё в двухтысячных сломался? Лет десять не работал, стоял, как памятник разрухе. А теперь - смотри, какой красивый и подсветку сделали, по вечерам музыка играет. Молодёжь здесь гуляет, свидания назначает. Я иногда вечером выхожу, сажусь на скамейку и слушаю. Хорошо играют. Классику - Чайковского, Рахманинова.

- А вон там, он указал на набережную, где раньше был пустырь, заросший бурьяном, новый сквер разбили. Скамейки поставили, клумбы с тюльпанами, фонари кованые. Раньше там был просто пустырь, а теперь - люди гуляют, дети играют. Хорошо сделали, по-настоящему, с душой. Видишь, вон та бабушка с внуком? Она тут каждый день гуляет. Говорит: «Наконец-то есть где посидеть».

- Графскую пристань отреставрировали. Колонны укрепили, ступени заменили. А то ведь стыдно было - главная пристань города, визитная карточка, а плитка выщерблена, штукатурка обваливается. Теперь, как новая. Даже лучше, чем новая - потому что сохранили дух старины.

Катя слушала и улыбалась. Она помнила этот город другим - более запущенным, более уставшим, словно пожилой человек, которому не хватает денег на лекарства. В украинские времена денег на реставрацию не хватало, и Севастополь потихоньку ветшал, как и всё в той стране - облупленные фасады, разбитые тротуары, фонари, которые не горели годами. Теперь город преображался на глазах., как будто он тоже вернулся домой и расцвел, расправил плечи, задышал полной грудью.

- Ты говоришь, как экскурсовод, сказала она, сжимая отцовский локоть.

- А я и есть экскурсовод, Андрей усмехнулся в усы. - Только бесплатный и только для своих. Для чужих - пусть платят.

Они прошли мимо памятника затопленным кораблям - символа Севастополя, который стоял здесь, в море, больше ста лет. Бронзовый орёл на вершине колонны всё так же смотрел в море, и волны всё так же разбивались о камни у его подножия, и этот звук - мерный, ритмичный, вечный - был лучшей музыкой. Катя остановилась, положила руки на парапет, долго смотрела на памятник. Она помнила, как в детстве отец рассказывал ей его историю - о кораблях, затопленных в 1854 году, чтобы преградить вход в бухту вражескому флоту. О русских моряках, которые пожертвовали своими кораблями ради города. О том, что Севастополь всегда был городом-героем, городом-крепостью, городом-жертвой.

- Знаешь, сказала она, не отрывая взгляда от памятника, я, когда была в Киеве, часто вспоминала это место. Этот памятник. Это море. Мне кажется, если бы у меня спросили, что такое Севастополь, я бы показала на него. Он -, как город. Пережил всё. Войны, революции, смену властей, бомбёжки, осады и стоит. Стоит, несмотря ни на что.

- Стоит, согласился Андрей, вставая рядом. - Потому что у него корни глубокие., как у дуба. Чем глубже корни - тем труднее повалить. Это ещё дед Захар говорил. Он вообще любил сравнивать всё с деревом. Говорил: «Человек -, как дерево. Дом -, как дерево. Город -, как дерево. Если корни крепкие - никакой ветер не страшен».

Они пошли дальше. Свернули на улицу Ленина, прошли мимо Дома офицеров - величественного здания с колоннами, где когда-то Андрей бывал на собраниях и концертах, где они с Анной танцевали на новогодних вечерах. Потом вышли к площади Нахимова - той самой, где два года назад, в феврале-марте четырнадцатого, кипели митинги, где тысячи людей собирались с российскими флагами, где Андрей стоял в толпе и плакал, когда пели гимн России. Теперь здесь было тихо, мирно. На скамейках сидели старухи в платках, кормили голубей, которые слетались к ним со всей площади. Дети катались на самокатах по свежеуложенной плитке. Молодые мамы катили коляски. Уличный фотограф предлагал туристам снимки на фоне памятника адмиралу. Обычная, спокойная, мирная жизнь.

Но Андрей смотрел на эту площадь и помнил.

- Здесь всё началось, сказал он, и голос его стал глуше, тише. - Здесь. Вот на этом самом месте. Мы стояли вон там, у памятника. Я, мама, Гаврилов. Тысячи людей и когда запели гимн - ты не представляешь, что это было., как будто двадцать три года ожидания прорвались разом. Все плакали. Мужики, бабы, старики, молодые. Все.

- Я помню, Катя кивнула. - Я видела по телевизору. В Киеве. Я сидела у тёти Оксаны и смотрела. И...

- Что?

и ненавидела вас. Всех. Толпу, флаги, гимн. Мне казалось, что вы предатели. Что вы продали Украину.

- А теперь?

- Теперь я понимаю. Вы не предавали Украину. Вы выбирали Россию. Это разные вещи и я... прости меня, папа. За те слова. За ту ненависть. Я была глупой. Мне задурили голову.

Андрей остановился. Повернулся к дочери. Положил руки ей на плечи - тяжело, по-отцовски.

- Забудь, сказал он. - Ты была ребёнком. Тебе было семнадцать лет. В семнадцать лет все верят в то, что им говорят и ты смогла сама, своим умом, через всё это пройти. Через пропаганду. Через страх. Через фронт. Ты сама дошла до правды. Это дорогого стоит. Я тобой горжусь.

Катя всхлипнула, уткнулась лицом в отцовскую куртку. От куртки пахло морем, табаком, деревом - вечный запах старого бондаря и этот запах был для неё запахом дома. Запахом защиты. Запахом любви.

Они постояли так немного. Потом Андрей вдруг сказал:

- Пойдём, я покажу тебе кое-что ещё. То, что ты точно не видела.