МОСТ

- Ты когда-нибудь думаешь о том, что будет после войны?

Витька помолчал, вертя гармошку в пальцах. Потом сказал - медленно, словно пробуя слова на вкус:

- Думаю. Каждый день думаю. Понимаешь, раньше я не думал. Раньше я жил сегодняшним днём - бой, обстрел, снова бой. Не до мыслей было. А теперь, когда стало потише... Я хочу жениться. Хочу детей - двоих, мальчика и девочку. Хочу дом построить - не купить, а сам, своими руками, как мой дед строил. Хочу забыть всё это - запах гари, крики раненых, лица убитых. Хочу проснуться когда-нибудь утром и понять, что мне не нужно брать в руки автомат.

- Забыть не получится, сказал Алексей тихо, это останется с нами навсегда. Война, она, как осколок, который нельзя вытащить. Можно только научиться жить с ним.

- Ты научился?

- Учусь, Алексей пожал плечами. - Каждый день учусь. Иногда получается. Иногда нет, но я стараюсь. Ради Лены. Ради Андрейки. Ради родителей. Ради Кати. Если бы не они - не знаю, справился бы я или нет.

Они замолчали. Гармошка снова запела - теперь что-то более светлое, похожее на «Катюшу». Мелодия плыла над блиндажом, над окопами, над выжженной степью, и казалось, что сама земля поёт эту песню. Песню о любви. О надежде. О доме.

Алексей взял ручку - обычную шариковую, которую носил в нагрудном кармане, и листок бумаги, вырванный из школьной тетради. Начал писать ответ Кате.

«Катя, привет!

Получил твоё письмо. Оно пришло, как раз вовремя - у нас тут третий день дожди, сидим в блиндаже, настроение так себе. А твоё письмо, как солнечный луч. Рад, что репортаж напечатали. Очень рад. Даже с купюрами, даже с цензурой, это победа. Твоя личная победа. Помнишь, папа говорил: „Правда не горит и не тонет“? Вот ты и доказала. Пусть не всю правду, но часть. А часть правды лучше, чем ложь целиком.

Ты пишешь про диплом. Это здорово. „Проблемы объективности“ важная тема. Особенно сейчас. Особенно здесь. Я вижу каждый день, как врут с обеих сторон., как наши приукрашивают победы и замалчивают потери., как украинские делают то же самое и где-то между этими двумя ложью - правда. Настоящая. Живая. Человеческая. Если ты сможешь рассказать о ней - ты сделаешь больше, чем мы тут с автоматами.

У нас всё по-прежнему. Перемирие вроде бы соблюдается - тяжёлое вооружение отвели, танков не слышно, но стрельба не затихает. Вчера опять был миномётный обстрел, легко ранило одного нашего - молодого парня из Макеевки, он только месяц, как пришёл. Царапина, но неприятно. Дед говорит: „Привыкайте. Это надолго. Может, на годы“. Он, как всегда, прав. Он вообще редко ошибается.

Спасибо Ярине за привет. Передай ей, что тёплые носки - это, конечно, хорошо, но ещё лучше - тёплые письма. Они греют не ноги, а душу. А душа на войне мёрзнет сильнее, чем тело.

Береги себя. Учись. Пиши. Не останавливайся. Я в тебя верю. Всегда верил.

Твой брат Алёша.

P.S. Маме и папе я написал отдельно - длинное, на три страницы, но ты тоже передай им привет при случае. Скажи - я их люблю. Скажи - я вернусь. Обязательно».

Он запечатал конверт и отложил в сторону туда, где уже лежала стопка готовых писем для волонтёров. Завтра они уйдут через фронт. Через неделю, а может, через две связь работала с перебоями, письмо будет в Киеве. Катя прочитает его, может быть, сидя на подоконнике в своей комнате на Оболони, глядя на Днепр и думая о брате.

Мост продолжал стоять и Витька играл на губной гармошке, и майский ветер заносил в блиндаж запах полыни, и где-то далеко, на горизонте, гремели редкие выстрелы. Война продолжалась, но жизнь тоже продолжалась и это было самое главное.

Часть 7. Анна и спецкурс

Симферополь, май 2015 года. Крымский федеральный университет имени Вернадского.

Анна Игоревна Бондаренко стояла перед аудиторией и смотрела на студентов. Их было немного - человек двадцать, не больше, но это были те, кто пришёл добровольно, без принуждения, без зачёта в ведомости просто потому, что им было интересно. Спецкурс «Русская и украинская литература: диалог культур, общие корни, перекрёстные судьбы», который они с Еленой Викторовной Снегирёвой придумали ещё год назад, в апреле четырнадцатого, наконец-то заработал в полную силу. Он не был обязательным - всего лишь факультатив, который студенты могли посещать по желанию, в свободное от основных занятий время, но желающие нашлись и это было лучшей наградой.

Аудитория была маленькой, уютной не та огромная поточная, где Анна читала общий курс, а камерная, на тридцать мест, с большими окнами, выходящими в университетский парк. За окнами цвели каштаны - белые свечи соцветий покачивались на ветру, и запах их проникал в приоткрытую форточку, смешиваясь с запахом старых книг и мела. На стенах висели портреты писателей - Пушкин, Шевченко, Гоголь, Франко, Леся Украинка, Достоевский, и Анне нравилось думать, что они смотрят друг на друга без вражды.

Это была необычная, пёстрая аудитория, как и сам Крым. Здесь сидели русские студенты, которые хотели лучше понять украинскую культуру, её корни, её особенности. Украинские студенты, которые остались в Крыму после референдума и пытались найти своё место в новой реальности - кто-то из них всё ещё носил в душе обиду, кто-то уже смирился, кто-то искал точки опоры. Крымские татары, которым было интересно всё, что связано с историей и культурой полуострова и просто любопытные, которые пришли «посмотреть, что это за спецкурс такой», а потом остались, потому что их зацепило.

- Тема сегодняшней лекции, начала Анна, обводя взглядом притихшую аудиторию, «Тарас Шевченко и Александр Пушкин: два поэта, две судьбы, одна эпоха».

Она говорила о том, как два великих поэта - русский и украинский - жили практически в одно время. Пушкин родился в 1799-м, Шевченко в 1814-м, всего пятнадцать лет разницы. Они дышали одним воздухом, читали одни книги, думали о схожих вещах, о свободе, о народе, о назначении поэта. Пушкин интересовался украинским фольклором, использовал мотивы украинских народных песен в своих произведениях - взять хотя бы «Полтаву», где звучит тема Украины, или «Гусара», где слышны отголоски малороссийского говора. Шевченко, при всём своём сложном, трагическом отношении к Российской империи, которая его, крепостного, выкупила из неволи, а потом сослала в солдаты, Шевченко высоко ценил Пушкина-поэта. В своём дневнике он называл его «великим поэтом» и посвятил ему стихотворение «На не забудь Пушкина».

- Понимаете, Анна сделала паузу, обводя взглядом лица, эти два человека никогда не встречались лично. Пушкин погиб на дуэли в 1837 году, когда Шевченко было всего двадцать три года и он только начинал свой поэтический путь, но они могли бы встретиться. Могли бы разговаривать о литературе, о судьбе, о народе. Могли бы спорить. Могли бы понять друг друга и то, что эта встреча не состоялась, одна из великих потерь нашей общей культуры.

Студенты слушали. Кто-то записывал, склонившись над тетрадью. Кто-то просто внимал, подперев голову рукой. Кто-то хмурился - видимо, не со всем соглашался, но никто не спал, никто не сидел в телефоне, и это было признаком того, что лекция попала в цель.

Потом начались вопросы. Они были острыми, неудобными, провокационными именно такими, каких и следовало ожидать.

- Анна Игоревна, поднял руку молодой человек с третьего ряда, вы говорите о диалоге культур, о взаимопонимании, но, как можно говорить о диалоге, когда прямо сейчас, в этот самый момент, между нашими странами идёт война? Когда гибнут люди и с той, и с другой стороны? Когда Украина называет Россию агрессором, а Россия Украину - бандеровской хунтой? Какой тут может быть диалог?

В аудитории повисла напряжённая тишина. Анна почувствовала, как двадцать пар глаз уставились на неё, ожидая ответа.

- Спасибо за вопрос, сказала она спокойно. - Он очень важный. Я скажу так: культура не виновата в войне. Пушкин не виноват в том, что происходит сегодня на Донбассе. Шевченко не виноват. Войны начинают политики, а расплачиваются за них простые люди и русские, и украинцы. Поэты, писатели, художники - они не отвечают за политиков. Они отвечают за то, чтобы сохранить человеческое в человеке и наш с вами диалог здесь, в этой аудитории, это маленький, но важный шаг к тому, чтобы война не стала вечной. Чтобы мы не забыли, что у нас общие корни, общая история, общие герои. Да, сейчас мы по разные стороны, но когда-нибудь эта война закончится и тогда нам придётся заново учиться жить вместе. Вот для этого и нужен диалог. Для будущего.

Студент помолчал, обдумывая ответ. Потом кивнул, не то, чтобы согласился, но принял к сведению.

- Ещё вопрос, подняла руку девушка с переднего ряда. - Анна Игоревна, а вы сами, как относитесь к тому, что Крым теперь Россия? Вы украинка или русская?

Анна чуть заметно улыбнулась. Этого вопроса она ждала.

- Я филолог, ответила она. - Я изучаю слова. А слово «украинка» и слово «русская», это не взаимоисключающие понятия. Можно быть украинкой по происхождению и гражданкой России по паспорту. Можно любить украинскую литературу и уважать русскую. Можно говорить на двух языках и не чувствовать себя предателем ни одного из них. Я не выбираю между «русским» и «украинским». Я выбираю культуру. Диалог. Понимание. Это мой выбор и ради него я здесь.

После лекции, когда студенты потянулись к выходу, к Анне подошла девушка - та самая, с переднего ряда. У неё было открытое, располагающее лицо и внимательные карие глаза.

- Анна Игоревна, можно вас на минутку?

- Да, конечно. Вас, как зовут?

- Оксана. Оксана Приходько. Я из Сум, с Украины. Приехала сюда поступать ещё до войны, когда всё было спокойно. Думала - будете нас тут всех в «русский мир» переучивать, промывать мозги, заставлять забыть родной язык. А вы... вы другая. Вы настоящая. Вы не врёте и за это я хочу сказать вам спасибо.

- Спасибо, Оксана, Анна улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди. - Я просто делаю свою работу.

- Нет, девушка покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы. - Вы делаете гораздо больше. Вы строите мост. Между нами и. и теми, кто сейчас по ту сторону. Я знаю, что у вас сын в Донецке, в ополчении. Я случайно услышала, как вы говорили об этом с Еленой Викторовной и я хочу сказать: я не знаю, кто прав в этой войне. Может быть, никто, но я знаю, что такие люди, как вы, они нужны. Очень нужны и нам, и им. Всем.

Анна задумалась над этими словами по дороге домой. Она ехала в автобусе, глядя на проплывающий за окном весенний Симферополь, и думала о том, что сказала эта девушка. Мост. Да, наверное, так и есть. Она строит мост - не из бетона и стали, а из слов, из стихов, из понимания. Из лекций о Пушкине и Шевченко. Из споров со студентами. Из писем сыну и дочери.

И этот мост, возможно, даже важнее того, который обещают построить через Керченский пролив. Потому что тот мост из бетона и стали, он соединяет берега. А её мост из любви и понимания, он соединяет души и он нужен не меньше. Может быть, даже больше.

Дома она села за стол, зажгла настольную лампу, достала лист бумаги и начала писать - Алёше.

«Сынок, здравствуй!

У нас всё хорошо. Спецкурс работает, студенты ходят, задают вопросы иногда трудные, иногда провокационные, но я справляюсь. Сегодня одна студентка сказала мне: „Вы строите мост“. Знаешь, я думаю, она права. Каждая лекция, каждый разговор, каждое прочитанное стихотворение, это, как ещё одна клёпка в бочке., как ещё один пролёт моста.

Мы с папой часто говорим о тебе и о Кате и об Андрейке. Мы молимся за вас каждый вечер, перед иконой, которую мне подарила ещё моя бабушка. Я не знаю, помогает ли это, но я верю, что материнская молитва со дна моря достаёт. А уж до донецких окопов - тем более.

Папа передаёт тебе привет. Он сейчас работает над новой бочкой - для красного вина, из горного дуба. Говорит: „Когда Алёша вернётся, мы из этой бочки первый бокал нальём“. Я ему верю и ты верь.

Береги себя, сынок. Ты нам нужен. Живой. Здоровый. Возвращайся.

Мама.

P.S. Лене и Андрейке - отдельный привет и самые тёплые пожелания. Я мечтаю их увидеть. Когда-нибудь. Обязательно».

Она запечатала письмо и положила в сумку, чтобы завтра отправить. За окном шумел весенний Симферополь - цвели каштаны, кричали птицы, жизнь продолжалась и где-то далеко, в донецких окопах, её сын ждал этого письма.

Часть 8. Андрей и бочка

Севастополь, июнь 2015 года. Мастерская на Корабельной стороне.

Андрей Петрович Бондаренко стоял перед готовой бочкой и смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом мастера, который вложил в работу всю душу и теперь проверяет, не упустил ли чего. Бочка была хороша - большая, дубовая, литров на триста, для выдержки марочного красного вина. Заказ из Массандры, о котором он говорил Анне ещё в марте, был выполнен в срок и с тем качеством, которое Андрей считал единственно приемлемым. Дуб был старый, выдержанный, из горных пород, привезённый откуда-то из-под Ялты, где деревья растут медленно, набирая плотность и крепость. Такой дуб не трескается от перепадов температуры, не боится ни сырости, ни сухости, ни времени. Он придаёт вину тот самый благородный оттенок, который ценится виноделами всего мира - лёгкую терпкость, глубокий аромат, долгое послевкусие.

Андрей провёл ладонью по гладкой, отполированной поверхности - медленно, почти нежно, как проводят по голове ребёнка. Дерево было тёплым на ощупь, почти живым. Он всегда думал, что дерево - оно живое. Оно помнит всё: и солнце, которое его грело десятилетиями, пока оно росло на горном склоне и дожди, которые поили его корни и ветры, которые трепали его крону и руки мастера, который срубил его, распилил, высушил, обработал, собрал заново, но уже в другой форме. Если делать бочку с душой, думал Андрей, она будет служить десятилетиями, переживёт и мастера, и заказчика, и всех, кто будет пить из неё вино. Если без души - рассохнется через год, даст течь, и придётся пускать её на дрова.

Он отошёл на шаг, прищурился, оценивая симметрию. Клёпки были пригнаны идеально - ни щели, ни зазора. Обручи сидели плотно, ровно, без перекосов. Дно было врезано точно, без малейшего люфта. Хорошая бочка. Правильная. Одна из лучших, что он делал за всю свою жизнь.

- Дед Захар говорил: «Бочка, она, как семья», произнёс Андрей вслух, обращаясь не то к бочке, не то к самому себе. - «Клёпка к клёпке, обруч к обручу. Всё должно быть пригнано. Если одна клёпка выпадет - всё рассыплется. Если один обруч ослабнет - даст течь. А если всё сделать по уму - будет стоять вечно».

Он вспомнил деда. Захар Трофимович Бондаренко - бондарь в первом поколении, перебравшийся в Крым из-под Полтавы ещё в двадцатых годах, когда в селе от тифа вымерло пол-улицы. Дед был невысоким, кряжистым, с огромными руками, которые, казалось, могли согнуть подкову. Он никогда не повышал голоса, никогда не ругался - только смотрел, и от этого взгляда становилось стыдно. Он учил Андрея ремеслу, когда тот ещё был мальчишкой - не заставлял, не принуждал, просто показывал. «Смотри, внучек. Дерево - оно живое. С ним надо, как с человеком. Понимаешь?» Андрей не понимал тогда. Теперь - понимал.

Он отошёл к верстаку, взял ветошь, начал протирать инструменты - молотки, стамески, рубанки. Каждый инструмент имел своё место, своё назначение, свою историю. Некоторые перешли к нему от отца, некоторые - от деда, а были и такие, что хранились в семье с незапамятных времён. Андрей берёг их, чистил после каждой работы, смазывал маслом, чтобы не ржавели. Инструмент, как и дерево, требует уважения.

В дверь мастерской постучали - характерный, торопливый, чуть нервный стук Гаврилова. Андрей узнал бы его из тысячи.

- Петрович, ты тут? - дверь приоткрылась, и в щель просунулась седая, всклокоченная голова старого мичмана. Глаза у Гаврилова сияли, как у ребёнка, которому пообещали подарок. - Я к тебе. Новости есть. Важные.

- Какие ещё новости? - Андрей отложил ветошь и вытер руки. - Опять что-то по телевизору показали?

- Не по телевизору! По радио! По «Маяку» передавали, я сам слышал, своими ушами! Мост через Керченский пролив будут строить! Настоящий мост, Петрович! Не в переносном смысле - в прямом! Правительство решение приняло, проект уже готов, деньги выделены! Будет мост, понимаешь?

Андрей замер. Рука с ветошью повисла в воздухе. Он медленно выпрямился, повернулся к Гаврилову всем телом.

- Не шутишь? - спросил он, и голос его прозвучал глухо, словно из-под воды.

- Какие шутки, Петрович! - Гаврилов даже обиделся. - Я тебе когда-нибудь врал? По «Маяку» передали - официальное сообщение! Сказали: проект уже готов, тендер объявлен, через несколько лет будет мост. Автомобильный и железнодорожный. Самый длинный в России. Представляешь? Мы больше не будем островом! Крым соединится с материком!

Андрей тяжело опустился на старый табурет - тот самый, что помнил ещё деда Захара. Ноги вдруг стали ватными. Он не ожидал, что эта новость так его тронет - пробьёт до самого сердца, до той глубины, где хранились самые сокровенные мечты.

Мост. Не метафора. Не образ. Не фигура речи. Реальный мост из бетона и стали, который навсегда, физически свяжет Крым с Россией. О котором они говорили ещё в девяносто первом, когда Союз рушился, а флот делили, и казалось, что всё пропало. «Когда-нибудь построят мост», говорил тогда его отец, глядя на Керченский пролив с тоской и надеждой. «Когда-нибудь мы вернёмся», добавлял он и вот теперь это «когда-нибудь» наступило.

Он вспомнил, как мальчишкой они с отцом ездили на Керченскую переправу. Тогда, в шестидесятых, это было целое приключение: очередь на паром растягивалась на километры, люди стояли по шесть, по восемь часов, ждали, когда стихнет шторм или когда подойдёт следующий паром. Андрей, маленький, сидел в стареньком «Москвиче» и смотрел на пролив - узкую полоску воды, отделявшую Крым от материка. «Пап, а почему нет моста?» - спрашивал он. «Потому что это сложно, отвечал отец. - Очень сложно и очень дорого, но когда-нибудь построят. Когда придёт время».

И вот - время пришло.

Он подумал об Алёше. О том, как сын сидит сейчас где-то в донецком окопе и, может быть, тоже слышит эту новость. Что он почувствует? Наверное, то же самое - гордость. Надежду. Веру в то, что всё было не зря.

Он подумал о Кате., как она, в Киеве, воспримет эту новость? Наверное, с болью, но может быть, и с пониманием, она ведь видела Донбасс своими глазами, она знает цену этого моста.

Он подумал об Анне., как она улыбнётся, когда он расскажет ей., как скажет: «Я знала. Я всегда знала, что так будет».

- Знаешь, Гаврилыч, сказал он медленно, глядя в одну точку, я ведь всю жизнь мечтал об этом. Ещё мальчишкой. Я смотрел на пролив и думал: «Почему нет моста? Почему мы, великая страна, не можем построить мост через какой-то пролив?» Я не понимал тогда, что это сложно. Я просто видел - вода и хотел, чтобы через неё прошла дорога.

- Все хотели, кивнул Гаврилов. - Все, кто здесь жил. Мы же островом были, Петрович. Формально - полуостров, а фактически - остров. Особенно когда Украина была. Помнишь, как они нам воду перекрывали? Как продукты не пропускали? Как говорили: «Сидите на своём острове и не высовывайтесь»? Теперь - всё. Теперь мы не остров. Теперь мы - Россия. Настоящая. С мостом.

- Жаль, отец не дожил, тихо сказал Андрей и дед Захар не дожил. Они бы порадовались. Особенно дед - он ведь всю жизнь говорил: «Бочка, она, как держава. Рассыхается медленно, а собирается быстро». Дождался бы - увидел бы, как держава собирается.

- Они оттуда видят, Гаврилов поднял палец к небу и радуются. Я уверен и отец твой, и дед, и все, кто ждал. Они там, наверху, сейчас, может быть, шампанское пьют. Или вино из твоей бочки.

Андрей кивнул. Встал. Подошёл к бочке, которая стояла у стены - уже готовая, покрытая свежим лаком, пахнущая дубом и временем. Провёл по ней рукой.

- Знаешь что, Гаврилыч, сказал он. - Я, наверное, пойду на этот мост работать.

- Ты? На мост? - Гаврилов удивлённо поднял брови. - В твоём-то возрасте? Тебе ж седьмой десяток!

и что? Я ещё крепкий. Руки есть - вон, видишь, какие. Голова есть - пока соображаю. Опыт есть - я с деревом и металлом всю жизнь. Бондарь на мосту - это, конечно, звучит необычно, но ведь мост - он тоже из дерева и металла, как бочка. Только масштаб другой. Я хочу быть частью этого, Гаврилыч. Хочу своими руками, вот этими самыми руками, построить мост, который соединит Крым с Россией. Понимаешь?

- Понимаю, Гаврилов кивнул, и в его глазах что-то блеснуло. - Ты всегда был таким, Петрович. Если что решил - не отговорить., как танк. Или, как подводная лодка.

-, как бочка, поправил Андрей с улыбкой. - Крепкая, дубовая. Которую собирали три поколения.

Вечером, когда солнце уже садилось за бухту и вода стала золотой от его лучей, Андрей рассказал о своём решении Анне. Они сидели на кухне, пили чай с мятой, и он говорил - медленно, обстоятельно, как всегда, говорил о важном.

Анна выслушала, не перебивая. Потом помолчала, глядя в свою чашку. Потом сказала:

- Я знала, что ты это скажешь. Я знала это с того самого дня, как мы вернулись из Донецка, и ты стоял на балконе и смотрел на бухту, и говорил: «Мост построят. Обязательно построят». Ты уже тогда решил.

- Не решил. Почувствовал.

, это одно и то же, она взяла его за руку. - Если хочешь иди. Я тебя поддержу. Только обещай мне, что будешь беречь себя. Что не будешь надрываться. Что будешь нормально есть и спать. Ты мне нужен, Андрей. Живой и здоровый.

- Обещаю, он сжал её ладонь. - Я знал, что ты поймёшь. Ты всегда понимала.

В ту ночь Андрей долго не мог уснуть. Он лежал в темноте, глядя в потолок, и думал о мосте. О том, как поедет на Керченский пролив - впервые в жизни, не на переправу, а на стройку., как увидит первые сваи, вбитые в морское дно., как будет работать - может быть, простым плотником, может быть, бригадиром. Неважно кем. Важно - быть причастным. Важно - оставить свой след.

И ещё он думал о том, что мост через Керченский пролив, это не просто инженерное сооружение, не просто рекордная длина и сложные конструкции. Это символ. Символ того, что Крым вернулся домой навсегда. Что обратной дороги нет и не будет. Что его дети, его внуки, его правнуки будут ездить по этому мосту и, может быть, когда-нибудь, глядя на пролёты, скажут: «Здесь работал наш дед. Андрей Петрович Бондаренко. Бондарь. Он собирал этот мост, как бочку - клёпка за клёпкой, обруч за обручем».

И эта мысль наполняла его гордостью и покоем.

За окном шумело море. Чайки кричали в темноте. Над Севастополем зажигались звёзды и где-то далеко, на Керченском проливе, уже начинали свою работу геодезисты и инженеры - те, кто сделает первый шаг. А он, Андрей Бондаренко, сделает свой. Обязательно.

Часть 9. Донецк. Тишина

Донецк, июль 2015 года.

Лето в Донбасс пришло внезапно, как всегда, приходит лето в степные края - без долгих переходов, без плавного нарастания тепла, без того постепенного пробуждения природы, к которому привыкли в Крыму. Ещё в мае было прохладно, ветрено, небо затягивали низкие серые тучи, и по ночам температура падала почти до нуля. А в июне вдруг ударила жара - тридцать градусов в тени, тридцать пять на солнце, и степь вокруг города выгорела в считанные дни. Трава пожелтела, пожухла, скрутилась в трубочки. Цветы, которые ещё неделю назад радовали глаз, засохли на корню. Деревья стояли поникшие, с пожухлыми, скрученными листьями. Земля потрескалась, превратившись в подобие гигантской мозаики, и над всем этим висело марево - дрожащее, колеблющееся, искажающее очертания предметов.

Алексей Бондаренко стоял на блокпосту у въезда в город - том самом, где он дежурил ещё в четырнадцатом, когда всё только начиналось. Блокпост изменился, оброс бытом, стал почти стационарным. Мешки с песком заменили на бетонные блоки, навес от солнца соорудили из старых рекламных баннеров, даже скамейку поставили - сколоченную из поддонов, но вполне удобную. За эти полтора года здесь сменилось несколько гарнизонов, но блокпост оставался на том же месте, выполняя ту же функцию - контроль въезда и выезда, проверка документов, досмотр машин. Рутина, но рутина, от которой зависели жизни.

Он смотрел на дорогу, прикрывая глаза от яркого солнца. Дорога была пуста - ни колонн, ни грузовиков с боеприпасами, ни бронетехники. Только пыль, поднимаемая горячим ветром, да редкие гражданские машины - старенькие «Жигули», «Ланосы», иногда потрёпанные микроавтобусы с надписью «Гуманитарная помощь» на бортах. После Минских соглашений, после страшного Дебальцево, после того, как тяжёлое вооружение было официально отведено, наступила странная, непривычная тишина. Не та тишина, о которой говорят «мир», не благословенная, не долгожданная, не похожая на ту, что снилась им в окопах. Другая. Тревожная. Звенящая. Какая бывает перед грозой, когда воздух сгущается, и ты кожей чувствуешь приближение чего-то огромного и страшного.