МОСТ

Катя почти закончила оформление документов для поездки в Крым. Почти прошла все круги бюрократического ада - разрешения, справки, проверки, собеседования в миграционной службе, в СБУ, ещё где-то. «Осталось получить последнюю бумажку, мам. Самую трудную, но я её получу. Я себе обещала и тогда я приеду. Возможно, весной., как только потеплеет., как только сойдёт снег и зацветут абрикосы -, как в тот год, когда я уезжала. Я так хочу вас увидеть. Так хочу обнять вас. Так хочу постоять на нашей набережной и посмотреть на море. Так хочу услышать твой голос не по телефону, а вживую. Ждите меня. Я скоро буду».

Анна ждала. Она всегда ждала. Сначала - мужа из дальних походов, из Североморска, из Атлантики, из Средиземного моря. Потом - сына с войны, которая всё не кончалась. Потом - дочь, которая уехала в Киев и пропала на долгие месяцы, отвергая всё, что было ей дорого. Это было её призвание, её крест, её судьба - ждать и верить. Ждать, когда откроется дверь. Верить, что за дверью - они. Её муж. Её сын. Её дочь. Её семья.

И она верила. Верила, что муж вернётся с моста - усталый, счастливый, пропахший морем. Верила, что сын вернётся с войны - живой, здоровый, с женой и сыном. Верила, что дочь вернётся из Киева - переступит порог, обнимет её, скажет: «Мама, я дома». Верила, что когда-нибудь они все соберутся за одним столом - все Бондаренко, все четыре поколения, живые и здоровые и это будет самый счастливый день в её жизни и ради этого дня стоило жить. Стоило ждать. Стоило верить.

В Керчи, на берегу пролива, на том самом месте, откуда три месяца назад, в сентябре, Андрей Петрович Бондаренко впервые увидел стройку - тогда ещё только начинавшуюся, теперь всё изменилось до неузнаваемости. Тогда здесь были только геодезисты с их треногами и приборами, инженеры с рулонами чертежей, временные вагончики, строительные леса, первые пробные сваи, которые только начинали вбивать в илистое дно. Теперь над водой поднимались опоры - серые, массивные, незыблемые, как солдаты в строю, уходящие ровной цепочкой к горизонту, туда, где пролив расширялся и сливался с открытым морем. На них уже монтировали пролёты - огромные металлические конструкции, которые краны поднимали с барж и укладывали на опоры с ювелирной, почти нечеловеческой точностью. Стройка гудела, как растревоженный улей. Сотни людей - бетонщики, арматурщики, сварщики, плотники, крановщики, инженеры, работали в три смены, без выходных, без праздников. Мост рос на глазах.

Андрей смотрел на всё это и чувствовал то, чего не чувствовал уже давно, гордость. Не за себя. За всех. За Сергеича, прораба, который руководил работами на своём участке и спал по четыре часа в сутки, а остальное время проводил на ногах, с неизменной сигаретой в зубах и планшетом в руках. За молодых ребят из Сибири и с Урала, которые приехали сюда за длинным рублём, но остались не из-за денег - из-за того, что прониклись духом великой стройки, почувствовали себя частью чего-то огромного. За инженеров из Москвы и Петербурга, которые решили, казалось бы, неразрешимые технические задачи -, как строить мост в сейсмически активной зоне, как вбивать сваи в илистое дно пролива, как монтировать пролёты при штормовом ветре, который иногда достигал ураганной силы. За всех, кто работал здесь, не жалея сил, здоровья, времени.

И за тех, кто ждал этого моста десятилетиями, но не дожил. За своего отца, Петра Захаровича Бондаренко, который стоял с ним, маленьким мальчишкой, на Керченской переправе в шестидесятых и говорил, глядя на пролив: «Когда-нибудь построят мост, сынок. Когда придёт время. Когда страна станет сильной». За деда Захара, который прожил почти девяносто лет, пережил три войны, вырастил сына и внука и говорил, сидя в этой самой мастерской, где теперь работал Андрей: «Держава, она, как бочка. Рассыхается медленно, а собирается быстро. Клёпка к клёпке, обруч к обручу. Главное - чтобы мастер был хороший. Главное - чтобы руки не опускались». За Гаврилова, который отдал две пенсии на бронежилет для незнакомого парня и каждый день молился за победу. За всех, кто верил и ждал.

«Ничего, дед Захар, сказал Андрей мысленно, глядя на опоры, уходящие в небо. - Мы строим. Мы собираем., как ты учил. Клёпка за клёпкой. Обруч за обручем. Мост за мостом. Всё по твоей науке. Ты бы гордился, дед. Честное слово, ты бы гордился».

Завтра он снова заступит на смену. Снова наденет каску и рабочую куртку. Снова возьмёт в руки инструменты - молоток, стамеску, рубанок, пилу, которые стали продолжением его рук. Снова будет делать свою работу - может быть, незаметную, не героическую, не ту, о которой пишут в газетах и снимают репортажи, но важную. Необходимую. Потому что из таких вот маленьких, незаметных дел и складывается великое. Потому что мост, это не только пролёты и опоры. Это ещё и люди. Тысячи людей. Каждый из которых делает своё дело.

В Донецке, в маленькой комнатке у тёти Веры, что на окраине Петровского района, в той самой комнате, которая стала их домом после того, как снаряд попал в их квартиру, Алексей Бондаренко сидел у ёлки. Ёлка была маленькая, искусственная, с облезшей местами зелёной краской - её принесла Лена откуда-то из госпиталя, где старый завхоз разбирал довоенные запасы и нашёл целую коробку забытых украшений, но ёлка была украшена с любовью. Лена развесила на ней старые игрушки, чудом уцелевшие при обстреле их дома, она специально ходила на развалины и собирала то, что осталось: стеклянные шары с потрескавшейся краской, серебряный дождик, уже потемневший от времени, звезду на макушке, погнутую, но всё ещё сияющую, самодельные гирлянды из цветной бумаги, которые они с Андрейкой клеили вместе три вечера подряд. Она вообще умела создавать уют из ничего - из обломков, из осколков, из остатков прежней жизни и в этом, пожалуй, была её главная сила. Сила, которую Алексей ценил больше всего.

Андрейка, сидя на коленях у отца, в десятый, в двадцатый раз рассказывал стишок про ёлочку. Он сбивался, путал строчки, забывал слова, начинал заново, но страшно гордился собой - каждое удачно произнесённое слово вызывало у него бурю восторга. Глаза у него сияли, как те самые стеклянные шары на ёлке, щёки раскраснелись от волнения и тепла буржуйки. Лена смотрела на них и улыбалась - той самой тихой, усталой, но бесконечно тёплой улыбкой, которую Алексей так любил и ради которой, наверное, был готов выдержать всё.

- «В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла... Зимой и летом... зимой и летом...» - Андрейка запнулся, нахмурился, сдвинул бровки, как делал всегда, когда сталкивался с трудной задачей.

- «Стройная, зелёная была», подсказал Алексей, стараясь не улыбаться.

- «Стройная, зелёная была»! - радостно закончил Андрейка, подпрыгнув на отцовских коленях. - Я сам вспомнил! Почти сам! Ты мне только чуть-чуть помог!

- Молодец, сынок, Алексей погладил его по светлым, как у матери, волосам. - Деду Морозу понравится. Он любит, когда дети рассказывают стихи.

- А деда Мороз придёт? - спросил Андрейка с замиранием сердца, и в его серых, бондаренковских глазах была такая надежда, что Алексею стало больно. - Тут, в Донецк? Где война?

- Придёт, твёрдо сказал Алексей, хотя сам не был в этом уверен. - Обязательно придёт. Деды Морозы приходят ко всем, кто их ждёт. Даже на войну. Они же волшебники. А для волшебников границ не существует.

-, как для нас, добавила Лена, и Алексей кивнул.

Да, как для них. Для Бондаренко. Для тех, кто строит мосты.

Он думал о том, что этот год был трудным. Самым трудным в его жизни. Он принёс много потерь - Степан, дядя Миша, десятки других, чьи имена он записывал в свой блокнот, чтобы не забыть. Он принёс много боли - ранения, контузии, бессонные ночи, страх за близких, но он принёс и надежду. Минские соглашения, пусть несовершенные, пусть нарушаемые, дали передышку. Тяжёлое вооружение отвели от линии соприкосновения. Крупномасштабные бои прекратились. Люди начали возвращаться к жизни - медленно, осторожно, словно после тяжёлой болезни, но возвращаться. В город возвращались беженцы. Открывались магазины. В школах снова начались уроки.

И новый, 2016 год, возможно, будет лучше. Возможно, тишина сохранится. Возможно, перемирие перерастёт в настоящий, долгожданный мир. Возможно, они все соберутся вместе - он, Лена, Андрейка, родители, Катя. За одним столом. В Севастополе. В их старой квартире на Корабельной стороне., как раньше., как в детстве.

Он не знал, сбудется ли это. За два года войны он научился не загадывать, не планировать, не надеяться на лучшее - потому что надежда часто оборачивалась разочарованием, но сегодня, в канун Нового года, глядя на сына, который рассказывал стихи, и на жену, которая улыбалась, он позволил себе эту слабость. Он позволил себе надеяться. Потому что без надежды нельзя. Без надежды - смерть.

В Киеве, на Оболони, в комнате студенческого общежития, заставленной книгами, конспектами и фотографиями, Катя и Ярина сидели на старом продавленном диване, накрывшись одним пледом на двоих - клетчатым, тёплым, пахнущим лавандой, пили горячий чай с мятой из больших керамических кружек и смотрели на заснеженный город за окном. За окном шёл снег - крупный, пушистый, какой бывает только в канун Нового года, когда природа словно сама готовится к празднику. Он укрывал крыши домов, ветки деревьев, припаркованные во дворе машины, превращая обычную Оболонь в рождественскую открытку. В соседней комнате кто-то включил музыку - старую, советскую, «Пять минут» из «Карнавальной ночи», и звуки рояля долетали сквозь стены, смешиваясь с шумом ветра за окном.

Катя только что получила последнюю справку - ту самую, которую ждала несколько месяцев и без которой не могла пересечь административную границу с Крымом. Она держала её в руках - обычный лист бумаги с гербовой печатью и подписью начальника миграционной службы, и не могла поверить, что это наконец случилось. Месяцы ожидания. Месяцы хождений по инстанциям. Месяцы унизительных объяснений: почему она, гражданка Украины, хочет поехать в Крым, который Украина считает временно оккупированной территорией. Месяцы страха, что откажут и вот бумага у неё в руках. Путь был открыт.

- Я еду, сказала она, и в её голосе была странная смесь радости, страха и недоверия. - Весной., как только потеплеет., как только сойдёт снег., как только зацветут первые абрикосы. Я увижу их. Я обниму их. Я скажу им всё, что не могла сказать так долго.

- Я рада за тебя, Ярина улыбнулась и сжала её руку. Ты долго к этому шла. Через всё - через фронт, через бюрократию, через собственный страх, через осуждение окружающих.

- Мы все долго к этому шли, Катя задумчиво посмотрела в окно, где снег всё падал и падал, укрывая город белым покрывалом. Вся наша семья. Каждый по-своему. Папа строит мост - настоящий мост, из бетона и стали, через Керченский пролив. Мама строит мост из слов и лекций, из Шевченко и Пушкина. Алёша... Алёша вообще воюет за то, чтобы мосты не рушились. Чтобы люди могли переходить через границы. Чтобы дети не знали слова «бах». А я - я просто учусь быть человеком. В это трудное время. В этом трудном мире. Когда все вокруг кричат: «Выбирай сторону!» А я не могу выбрать. Я люблю обе стороны.

, это самое сложное, тихо сказала Ярина. Быть человеком, когда всё вокруг толкает тебя к тому, чтобы стать зверем. Когда ненависть проще любви. Когда ложь удобнее правды. Ты справляешься, Катя. Ты справляешься. Я видела, как ты менялась за эти два года. Из той девочки, которая кричала на Майдане «Слава Украине!», в человека, который способен понять и принять другую сторону. Это огромный путь. Не каждый способен его пройти.

- Я не прошла его до конца, Катя покачала головой. - Я всё ещё в пути., как мой папа - на своём мосту., как Алёша - в своей войне, но я иду.

Они ещё посидели немного, глядя на снег и думая каждая о своём. А потом Катя вдруг сказала - тихо, словно размышляя вслух:

- Знаешь, я только сейчас поняла. По-настоящему поняла. Моя семья, это не просто люди, которые живут в одном доме. Которые собираются за одним столом по праздникам. Которые звонят друг другу. Моя семья, это мост. Мы все - один большой мост, который соединяет берега. Крым и материк. Россию и Украину. Войну и мир. Прошлое и будущее. Мы - Бондаренко и пока мы есть - мост стоит. Пока мы любим друг друга - он нерушим. Пока мы пишем письма - он работает. Понимаешь?

- Понимаю, Ярина кивнула, и в её зелёных глазах блеснули слёзы. - Это, наверное, лучшее определение семьи, которое я когда-либо слышала.

И где-то над всеми этими городами - над Севастополем, где Анна перебирала письма и ждала мужа; над Керчью, где Андрей смотрел на опоры моста и думал о деде Захаре; над Донецком, где Алёша слушал стишок про ёлочку и гладил сына по голове; над Киевом, где Катя говорила о семье-мосте, сияло одно небо. Одно на всех. Бескрайнее, тёмное, усыпанное звёздами и падал снег белый, чистый, укрывающий всё: развалины и дворцы, окопы и набережные, мирную жизнь и войну.

И Новый, 2016 год стоял на пороге, обещая перемены. Какими они будут - никто не знал. Может быть, хорошими. Может быть, плохими. Может быть, разными, но одно было ясно: Бондаренко встретят их вместе. Пусть не за одним столом. Пусть в разных городах. Пусть по разные стороны границ, но вместе сердцем, душой, любовью.

Мост через Керченский пролив ещё не был достроен. До его открытия оставались годы - долгие, трудные, наполненные работой, преодолением, сомнениями и верой, но он уже стоял, незримый, но прочный. Мост через время. Через войну. Через расстояние. Через боль, непонимание, обиды. Мост, который построила семья Бондаренко, клёпка за клёпкой, обруч за обручем, слово за словом, письмо за письмом, молитва за молитвой.

И этот мост нельзя было разрушить. Потому что он держался не на бетоне и не на стали. Не на политических соглашениях и не на военных победах. Он держался на любви. А любовь это самый прочный материал во вселенной. Крепче дуба. Крепче стали. Крепче самой смерти.

Глава 7. Возвращение

Часть 1. Весна в Севастополе

Севастополь, 25 марта 2016 года.

Весна в Крым пришла, как всегда, внезапно и без предупреждения - словно кто-то на небесах щёлкнул выключателем. Ещё вчера дул холодный, пронизывающий февральский ветер, и по бухте гуляли серые, тяжёлые волны, разбиваясь о причалы с глухим рокотом, и небо было затянуто низкими тучами, а сегодня солнце сияло в безоблачной, пронзительной синеве, и воздух был тёплым, ласковым, пахнущим морем, водорослями, солью, мокрой землёй и первыми цветами - той особенной, непередаваемой смесью, которая бывает только в Крыму в начале весны. На склонах Корабельной стороны, на всех этих крутых улочках, сбегающих к бухте, зацвели абрикосы - их нежно-розовые, почти прозрачные на солнце лепестки усыпали тротуары, как свадебное конфетти, и ветер носил их по улицам, закручивал в маленькие вихри, заносил в подъезды и на балконы. Чайки кричали над бухтой с какой-то особенной, весенней, почти истерической энергией, словно праздновали возвращение тепла и света. Море, ещё недавно серое и мрачное, теперь блестело на солнце, как расплавленное серебро, и у причалов рыбаки разгружали улов - серебристая барабулька трепыхалась в сетях, и чайки пикировали на них, выхватывая добычу.

Анна Игоревна Бондаренко стояла на перроне севастопольского вокзала и ждала поезда. Вокзал был старый, ещё довоенный, с высокими сводчатыми потолками, с лепниной, потемневшей от времени, с мраморными колоннами, на которых ещё виднелись следы пуль времён Великой Отечественной - их специально не заделывали, как память. Несмотря на будний день, народу было много - встречающие с цветами и плакатами, военные в форме, семьи с детьми, просто пассажиры, ожидающие своих поездов. Все они двигались, говорили, смеялись, обнимались и Анна чувствовала себя частью этого большого, живого потока.

Сердце колотилось так, словно она была не пожилой женщиной, прошедшей через многое - через холодную войну, развал страны, безденежье, страх за сына, тоску по дочери, а девчонкой на первом свидании. Она нервно теребила край платка - старая привычка, которая никуда не делась за тридцать три года брака, и всматривалась вдаль, туда, где рельсы сливались в одну сверкающую точку на горизонте. Она представляла себе этот момент тысячу раз - за те долгие два года, что они не виделись. Представляла, как Катя выйдет из вагона., как она обнимет её., как скажет: «Мама, я дома» и каждый раз, представляя это, плакала. Вот и сейчас слёзы уже подступали, но она сдерживала их - не хотела встречать дочь с заплаканным лицом.

Рядом стоял Андрей. Он специально взял отпуск на стройке - отпросился у Сергеича на четыре дня, объяснив причину. Сергеич, старый прораб с лицом, продублённым всеми ветрами, узнав, что к Бондаренко приезжает дочь из Киева, которую он не видел два года, только крякнул и сказал: «Езжай, Петрович. Семья, это святое. Мост подождёт. Он от нас никуда не денется». Андрей был в своей лучшей рубашке - той самой, белой, которую Анна подарила ему на прошлый Новый год, и в вычищенных до блеска ботинках. Он даже побрился особенно тщательно и надушился одеколоном «Шипр», который хранил для особых случаев. Анна, увидев его сборы, улыбнулась, она помнила этот одеколон ещё со времён их молодости, когда Андрей, молодой лейтенант, приходил к ней на свидания, пахнущий «Шипром» и морем.

Он тоже волновался, хотя старался не показывать виду - стоял прямо, засунув руки в карманы, и смотрел на рельсы с тем сосредоточенным выражением, которое появлялось у него всегда, когда он пытался скрыть эмоции, но Анна знала его слишком хорошо. Она видела, как он то и дело сглатывает., как его пальцы нервно сжимаются в карманах., как он бросает быстрые взгляды на часы - старые, ещё отцовские, на цепочке.

- Не опоздает? - спросил он в третий раз за последние полчаса.

- Не опоздает, в третий раз ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, она написала: прибываю двадцать пятого марта, в четырнадцать двадцать. Поезд из Киева. Вагон седьмой. Место двенадцатое. Я всё проверила.

- Уже двадцать минут четвёртого.

- Значит, задерживается. Ты же знаешь, как сейчас поезда ходят - граница, проверки, таможня, паспортный контроль с двух сторон. Это не то, что раньше - сел и поехал. Теперь это целое приключение.

Андрей кивнул. Он знал. Поезда из Украины в Крым теперь ходили редко и с большими задержками - сказывалась и бюрократия, и напряжённые отношения между странами, и просто разрушенная за последние годы инфраструктура, но они всё равно ходили и на одном из этих поездов, преодолев все препятствия, все границы, все проверки, ехала их дочь. Их Катя. Которая когда-то, два года назад, назвала их предателями. Которая потом прошла через всё - через страх, через сомнения, через линию фронта, и вернулась. Не физически - душевно. А теперь возвращалась и физически.

Прошло ещё полчаса. Анна уже начала нервничать по-настоящему, она то садилась на скамейку, то снова вставала, то начинала ходить по перрону, то возвращалась к Андрею. В голову лезли всякие страшные мысли: а вдруг поезд задержали на границе? А вдруг Катю не пропустили? А вдруг что-то случилось? Она гнала эти мысли, но они возвращались.

- Андрей, а вдруг...

- Не «вдруг», перебил он. - Всё будет хорошо. Она же Бондаренко. А Бондаренко всегда добираются до дома.

На перроне тем временем продолжалась обычная вокзальная жизнь. Объявляли прибытие поездов - симферопольского, московского, краснодарского, донецкого. Встречающие оживлялись, вытягивали шеи, поднимали плакаты. Кто-то кого-то находил, обнимал, плакал. Кто-то разочарованно вздыхал - не тот поезд, не тот вагон. Анна смотрела на всё это и думала: сколько же людей проходят через этот вокзал. Сколько судеб. Сколько историй и одна из этих историй - её собственная.

И вдруг динамик наконец ожил тем особым, потрескивающим голосом, который бывает только у вокзальных диспетчеров:

- Внимание! Поезд номер сто сорок семь сообщением Киев - Севастополь прибывает на первый путь. Просьба встречающих соблюдать осторожность, не подходить близко к краю платформы. Повторяю: поезд номер сто сорок семь, Киев - Севастополь, прибывает на первый путь.

- Андрей! - Анна схватила мужа за руку. - Слышишь? Прибывает! Первый путь!

- Слышу, слышу, он сжал её ладонь. - Спокойно, Аня. Всё хорошо.

Поезд показался из-за поворота - длинный, зелёный, с облупившейся местами краской и знакомой эмблемой «Укрзализныци» на вагонах. Он шёл медленно, словно устав от долгой дороги, и колёса его размеренно, успокаивающе стучали по рельсам: тук-тук, тук-тук. Анна смотрела на проплывающие мимо вагоны и считала: первый, второй, третий... В каждом окне - чьи-то лица, чьи-то руки, машущие встречающим, чьи-то улыбки. Четвёртый, пятый, шестой... Вот и седьмой вагон - тот самый, из которого должна выйти Катя. Из открытых дверей тамбура уже выглядывали пассажиры - кто-то с чемоданами, кто-то с детьми, кто-то просто вдыхал морской воздух после долгой дороги.

И вдруг Анна увидела её.

Катя стояла на ступеньках вагона, одной рукой держась за поручень, другой придерживая рюкзак на плече. Она была не такой, какой Анна помнила её по фотографиям. Похудевшая - скулы заострились, стали заметнее. Повзрослевшая - в глазах появилось что-то новое, какая-то глубина, которой не было раньше. С короткой стрижкой, которая очень ей шла. В лёгком весеннем пальто - слишком лёгком для марта, но она всегда одевалась не по погоде, и с потрёпанным рюкзаком за плечами, с которым, наверное, прошла через фронт. Она всматривалась в толпу на перроне - близоруко щурилась, потому что забыла надеть очки, и глаза её, те самые серые, бондаренковские глаза, были полны тревоги и надежды одновременно.

- Катя! - Анна закричала, забыв обо всём - о приличиях, о том, что вокруг люди, о том, что она пожилая женщина. - Катюша! Мы здесь! Мы здесь!

Она замахала рукой, и Катя увидела их. Увидела мать в её неизменном платке и отца в белой рубашке. Её лицо озарилось улыбкой - той самой, которую Анна помнила с детства, с тех пор, как Катя была маленькой девочкой с бантами, и она спрыгнула со ступенек, не дожидаясь, пока поезд полностью остановится. Проводница что-то крикнула ей вслед, но Катя не слышала. Она уже бежала по перрону, лавируя между чемоданами, детскими колясками, пассажирами, не видя ничего и никого вокруг, кроме двух фигур в конце платформы.

- Мама! Папа!

Они обнялись втроём - крепко, отчаянно, как обнимаются люди, которые слишком долго были в разлуке и уже почти потеряли надежду увидеться снова. Анна плакала, не скрывая слёз, и они текли по её щекам, смешиваясь с абрикосовыми лепестками, которые ветер заносил на перрон. Андрей молча прижимал дочь к груди и чувствовал, как у самого щиплет в глазах, но держался - он же мужчина, он же офицер, он не должен плакать. Хотя в этот момент ему было всё равно, должен он или не должен.

- Приехала, прошептала Катя, уткнувшись лицом в отцовское плечо. - Наконец-то. Я думала, это никогда не случится. Господи, как я скучала., как я мечтала об этом дне. Два года. Два года я представляла, как выйду на этом вокзале и увижу вас и вот - я здесь. Я правда здесь.

- Ты дома, сказал Андрей, и его голос, обычно такой сдержанный, дрогнул. - Теперь ты дома и больше никуда не уедешь.

- Не уеду, пообещала Катя. - То есть, уеду - мне нужно будет возвращаться в Киев, у меня учёба, диплом, но я всегда буду возвращаться. Теперь - всегда.

Они стояли так долго - трое на перроне, обнявшись, не в силах разомкнуть объятия, и прохожие обходили их стороной, понимая: здесь происходит что-то важное. Что-то, ради чего стоило жить, ждать, верить. Что-то, что нельзя измерить никакими мерками - ни деньгами, ни временем, ни расстоянием. Воссоединение. Возвращение. Любовь.

А в небе над Севастополем сияло весеннее солнце, и море блестело в его лучах, как расплавленное серебро, и абрикосовые лепестки летели по ветру, словно белые бабочки, и чайки кричали над бухтой и в этот самый момент всё было правильно. Всё было именно так, как должно быть. Семья Бондаренко собиралась заново - клёпка за клёпкой, обруч за обручем и этот процесс был прекрасен.

Часть 2. Дом

Севастополь, 25 марта 2016 года. Корабельная сторона.

Они шли с вокзала пешком - Катя настояла. Ей хотелось пройти по знакомым улицам, вдохнуть знакомые запахи, услышать знакомые звуки. Хотелось убедиться, что город - её город, город её детства, город её снов и воспоминаний, всё ещё здесь. Что он жив. Что он ждал её. Что он помнит её - ту девочку с бантами, которая бегала по этим улицам, гоняла голубей на Приморском бульваре, ела мороженое на набережной, плавала в бухте, боялась медуз и верила, что мир, это что-то простое, понятное, навсегда данное.

И Севастополь не подвёл. Он встретил её всем, что она помнила и любила, всем, что хранила её память все эти долгие два года разлуки. Гул порта, доносившийся снизу, от причалов - басовитые гудки кораблей, скрежет кранов, окрики докеров, ритмичный стук двигателей. Крики чаек - вечные, пронзительные, требовательные, как сама жизнь. Запах водорослей и соли, пропитавший каждый камень, каждую трещину в асфальте, каждый кирпич старых домов - тот самый запах, который она узнала бы из тысячи, который снился ей в Киеве долгими бессонными ночами. Облупленные фасады старых домов из инкерманского камня, помнившие ещё царские времена, две обороны, немецкую оккупацию, советскую власть, украинский период. Вывески на русском языке - когда-то это было редкостью, почти диссидентством, а теперь стало нормой: «Продукты», «Аптека», «Парикмахерская», «Мастерская по ремонту обуви» и море - бескрайнее, синее, сверкающее на солнце, которое открывалось с каждого перекрёстка, с каждой смотровой площадки, с каждого поворота.