МОСТ

Эта пачка писем была его талисманом. Его бронёй - не той, что из кевлара, а той, что защищает душу. Его напоминанием о том, ради чего он воюет. Ради кого. Ради этой женщины, которая ждёт его в тёплой комнате. Ради этого ребёнка, который говорит «папа, там бах». Ради этих стариков в Севастополе, которые молятся за него каждый вечер. Ради этой девушки в Киеве, которая прошла через фронт, чтобы обнять брата.

- Бондарь! - в блиндаж заглянул Витька, и его голос вывел Алексея из задумчивости. Витька был в своей обычной кепке-афганке, из-под которой торчали светлые вихры, и в расстёгнутом бушлате, несмотря на февральский холод. Он всегда ходил расстёгнутым - говорил, что ему жарко. Может, от молодости. Может, от того внутреннего огня, который ещё не погасила война. - Там это... делегация из Минска приехала. Ну, не сама делегация, а новости от них. Гуманитарщики привезли. Говорят, перемирие подписали. Настоящее. Командиры велели всем собраться у штаба, сейчас будут зачитывать. Второй Минск, чтоб его.

- Перемирие? - Алексей недоверчиво хмыкнул. - Которое по счёту? Третье? Четвёртое? Я уже сбился. В сентябре было перемирие, в октябре было перемирие, в декабре было перемирие. Ни одного не соблюли. Ни одного дня не прошло без обстрелов.

- Говорят, это другое, Витька пожал плечами, и в его голосе слышалось сомнение. - С отводом тяжёлых вооружений. С обменом пленными по формуле «всех на всех». С конституционной реформой. Всё серьёзно, говорят. Президенты лично подписали. Четыре стороны. ОБСЕ гарантирует.

- Ну-ну, только и сказал Алексей. - Президенты подписывали, а отдуваться нам., как обычно.

Он выбрался из блиндажа - сырого, полуподземного, пропахшего табаком и оружейной смазкой, на свет божий. Над Донецком висело низкое, тяжёлое, свинцовое небо такое же, каким оно было в декабре, в январе, и, наверное, будет в марте. Пахло сыростью, талым снегом, углём из печных труб и всё той же гарью, которая не выветривалась уже полгода запахом пожарищ, запахом войны, который въелся в каждый камень, в каждое дерево, в каждую душу.

На площади перед штабом - бывшей областной администрацией с заложенными мешками окнами, собралось человек пятьдесят. Ополченцы в разномастном камуфляже, командиры с картами и планшетами, несколько журналистов с камерами на штативах. Дед стоял в первом ряду, хмурый и сосредоточенный, как всегда, перед важными новостями. Его седые усы были покрыты инеем от дыхания, руки засунуты глубоко в карманы бушлата. Увидев Алексея, он молча кивнул.

- Слыхал, Дед? - спросил Алексей, подходя ближе.

- Слыхал. Перемирие. Второе минское. Или третье - я уже со счёту сбился.

- Не веришь?

- А ты?

- Не верю.

и правильно, Дед сплюнул в снег, но слушай. Иногда полезно знать, что они там, наверху, придумали. Чтобы понимать, чего ждать.

На импровизированную трибуну - старый деревянный ящик из-под снарядов, поднялся командир. Немолодой, седой, с усталым, изрезанным морщинами лицом человека, который слишком много видел и слишком мало спал. Звали его полковник Коваленко, он был из кадровых военных, ещё советской закалки, и пользовался уважением - не за звания, а за то, что никогда не прятался за спины подчинённых. Он развернул лист бумаги - распечатку с факса, прокашлялся и начал читать.

Голос его звучал ровно, без эмоций, как и полагается при зачитывании официальных документов, но в этом ровном голосе слышалась усталость та самая, которая накопилась за год войны и уже не проходила.

- «Комплекс мер по выполнению Минских соглашений... Немедленное и всеобъемлющее прекращение огня в отдельных районах Донецкой и Луганской областей Украины и его строгое выполнение начиная с 00 часов 00 минут по киевскому времени 15 февраля 2015 года... Отвод всех тяжёлых вооружений обеими сторонами на равные расстояния в целях создания зоны безопасности...»

Ополченцы слушали молча. Кто-то машинально крутил в руках сигарету. Кто-то чертил носком берца узоры на снегу. Кто-то переглядывался с товарищами без слов, одними глазами. Эти люди слишком много видели, чтобы верить бумагам.

- «...Обмен пленными по формуле "всех на всех"... Обеспечение безопасного доступа, доставки и хранения гуманитарной помощи... Восстановление социально-экономических связей... Проведение конституционной реформы на Украине... Особый статус отдельных районов Донецкой и Луганской областей...»

Когда чтение закончилось, над площадью повисла тишина. Такая глубокая, что слышно было, как ветер шуршит снегом по асфальту и, как каркает ворона на обгоревшем дереве у дороги. Никто не аплодировал. Никто не кричал «ура». Никто не радовался.

- и что это значит? - спросил наконец Витька, нарушая молчание. Он задал тот вопрос, который, наверное, вертелся на языке у каждого.

это значит, что политики договорились, ответил Дед, не поворачивая головы. - А нам от этого ни холодно, ни жарко. Война, как была, так и будет. Может, чуть тише станет - тяжёлую артиллерию отведут. Может, без танков и «Градов» обойдёмся какое-то время, но снайперы останутся их никто не отводит. Диверсанты останутся - они вообще ничьих соглашений не читают. Провокаторы останутся им перемирие, как кость в горле и кровь останется. Кровь никуда не денется. Потому что пока мы тут стоим и слушаем про «особый статус», где-то там, на передке, кто-то уже нажимает на спусковой крючок.

Алексей ничего не сказал. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на серое, безнадёжное небо. Он думал о том, что где-то там, в Киеве, Катя, наверное, смотрит сейчас новости и видит те же кадры: стол переговоров, флаги, президенты, рукопожатия. Те же лица. Те же слова. И, может быть, тоже не верит. А может быть, верит, она ведь в Киеве, не здесь. Она не видела того, что видел он. Не слышала того, что слышал он. Может быть, ей хочется верить, что война закончилась. Может быть, она уже мечтает о том, как они снова соберутся все вместе.

Вечером, когда стемнело и над городом повисла та особенная, тревожная тишина, которая бывает после больших новостей, он сидел в блиндаже при свете керосиновой лампы и писал письмо. Короткое - всего на полстраницы, но каждое слово в нём было правдой.

«Катя, привет.

У нас тут подписали перемирие. Второе минское. Говорят, всё серьёзно - с отводом войск, с обменом пленными, с конституционной реформой. Газеты пишут: "Мир на Донбассе". По телевизору показывают улыбающихся политиков. Я смотрел на всё это и думал: а ведь мы это уже видели. В сентябре. Потом в октябре. Потом в декабре и каждый раз одно и то же - подписи, рукопожатия, обещания, а через день снова стрельба. Я не верю, Катя. Не могу верить. Слишком много друзей погибло, чтобы я верил словам, но если это правда, если хотя бы на время станет тише, может быть, мы увидимся раньше, чем я думал. Может быть, даже получится приехать к родителям. Не знаю. Война научила меня не загадывать. Ничего не планировать. Жить сегодняшним днём, но я хочу, чтобы ты знала: я жив. Я держусь. Я тебя люблю и где бы ты ни была, у тебя есть брат.

Твой Алёша.

P.S., как твой репортаж? Его напечатали? Напиши, мне важно знать».

Он запечатал конверт и передал его волонтёру, который завтра утром отправлялся в Россию, а оттуда, кружным путём, письмо должно было попасть в Киев. Месяц, не меньше, но это было неважно. Важно было то, что он написал. Что он протянул ниточку через фронт. Что мост продолжал стоять.

Часть 2. Киев. Новости

Киев, февраль 2015 года. Оболонь.

Катя сидела на кухне тётиной квартиры и смотрела новости по старенькому телевизору «Samsung», который Оксана купила ещё в докризисные времена - кажется, в 2011-м, когда всё было спокойно, и никто не думал о войне. Телевизор иногда барахлил, показывал с помехами, но сегодня работал исправно, словно понимая важность момента. На экране мелькали кадры из Минска из того самого Дворца независимости, где проходили переговоры: большой овальный стол, флаги четырёх сторон Украины, России и непризнанных республик, политики в строгих тёмных костюмах и при галстуках, рукопожатия перед объективами, вспышки фотокамер, серьёзные, сосредоточенные лица.

Диктор бодрым, почти торжественным голосом рассказывал о «Комплексе мер по выполнению Минских соглашений» - о «немедленном и всеобъемлющем прекращении огня с 00 часов 00 минут 15 февраля», об «отводе тяжёлых вооружений на равные расстояния», об «обмене пленными по формуле "всех на всех"», об «обеспечении гуманитарного доступа», о «восстановлении социально-экономических связей», о «конституционной реформе» и «особом статусе отдельных районов». Все эти слова звучали так официально, так весомо, так обнадёживающе., как будто мир уже наступил., как будто завтра всё станет по-прежнему.

Но Катя не верила.

Она сидела, поджав ноги, в старом вязаном свитере и с чашкой давно остывшего чая, и смотрела на экран, и чувствовала внутри странную, щемящую пустоту. Она прошла через фронт. Она видела войну своими глазами - не в телевизоре, не в репортажах, а вживую. Она держала в руках правду - ту самую, которую не показывают в новостях. Она разговаривала с людьми, которые теряли близких. Она видела разрушенные дома и сгоревшие танки. Она слышала слово «бах» из уст своего двухлетнего племянника и она знала: слова политиков и реальность это две разные вещи. Две параллельные вселенные, которые почти не соприкасаются. Разве что в телевизионной картинке.

- Опять смотришь? - в кухню вошла Оксана с чашкой кофе. Она была в домашнем халате и тапочках, волосы собраны в небрежный пучок. По выходным она позволяла себе расслабиться война войной, а отдых отдыхом. - Ты же это уже третий раз за день смотришь. Новости не меняются от количества просмотров.

- Не могу оторваться, призналась Катя, не отводя глаз от экрана. - Вроде бы хорошие новости. Мир. Перемирие. Все эти слова - «отвод войск», «обмен пленными», «особый статус». А у меня внутри что-то не складывается., как будто всё это неправда., как будто нам рассказывают сказку, а мы делаем вид, что верим.

- Потому что ты была там, Оксана села рядом, поставила кофе на стол. - Ты видела то, чего не видят политики в Минске. Ты держала в руках правду. Не ту правду, которую пишут в газетах, а настоящую - живую, страшную, человеческую. А правда, Катя, она редко совпадает с тем, что говорят по телевизору. По обе стороны фронта.

Но ведь хочется верить, тихо сказала Катя. - Хочется верить, что Алёша теперь будет в безопасности. Что обстрелы прекратятся. Что люди перестанут гибнуть в окопах. Что Андрейка больше никогда не скажет «папа, там бах». Я так этого хочу, тётя Оксана. Ты даже не представляешь.

- Представляю, Оксана вздохнула и отпила кофе. - Я тоже хочу. Все хотят. Кроме тех, кто на этой войне наживается, но ты сама знаешь: Минские соглашения это бумага. Бумага, подписанная в Минске. А на передовой - автоматы, пулемёты, снайперские винтовки и пока они не замолчат, пока люди не перестанут стрелять друг в друга, никакая бумага не поможет. Ни первая минская, ни вторая, ни десятая.

Катя кивнула. Она знала это лучше многих - лучше тех, кто комментировал перемирие в телестудиях, лучше тех, кто писал о нём в газетах. Она знала это, потому что видела войну и потому что у неё там был брат.

Она вспомнила разговор с Алёшей - тот самый, в последний вечер перед отъездом, когда они сидели вдвоём в комнатке у тёти Веры, за окном падал декабрьский снег, а в буржуйке потрескивали дрова. Андрейка уже спал, Лена ушла в ночную смену в госпиталь, и они остались вдвоём - брат и сестра, первый раз за полтора года.

«Ты веришь в перемирие?» - спросила она тогда, глядя на огонь.

«Нет, ответил он, и в его голосе не было ни злости, ни горечи, только усталость. - Перемирие это когда никто не стреляет. А у нас стреляют каждый день. Может, не так густо, как в августе, когда Иловайск брали, но стреляют. Снайперы работают, диверсанты, провокаторы и будут стрелять. Потому что война это не только оружие. Это ещё и ненависть. А ненависть за пару месяцев не проходит. Она за год не проходит. Может, за десять лет пройдёт. А может, и за сто не пройдёт. Кто знает».

Теперь, глядя на экран, она думала: может быть, Алёша был прав. Может быть, Минские соглашения это просто передышка. Передышка перед новой бурей. Перед новым котлом может быть, под Дебальцево, о котором уже ходили тревожные слухи. Перед новыми смертями. Перед новыми именами в списках погибших.

Она встала, подошла к окну. За стеклом шумел февральский Киев мокрый, серый, пасмурный, но живой. Люди спешили по делам, кутаясь в шарфы и пальто. Машины гудели в пробках на Оболонском проспекте. Где-то вдалеке играла музыка из открытого кафе несмотря на холод, на войну, на всё. Мирная жизнь продолжалась. Киев жил своей обычной жизнью - работа, учёба, встречи, планы и в этом было что-то удивительное. Что-то, что давало надежду.

Но Катя знала: в шестистах километрах к востоку всё по-другому. Там холодные блиндажи и сырые окопы. Там люди с автоматами, которые не спят ночами. Там её брат, который читает её письма при свете керосиновой лампы и пока он там, она не может быть спокойна. Не может просто жить и делать вид, что ничего не происходит.

- Пойду пройдусь, сказала она, отворачиваясь от окна.

- Куда? Холодно же. Ветер с Днепра, пронизывает до костей.

- На Майдан. Хочу посмотреть, что там сейчас.

Она оделась - тёплые колготки, джинсы, свитер, куртка, шарф, шапка, и вышла на улицу. Февральский ветер действительно дул с Днепра, пробирая до костей, заставляя ёжиться и прятать лицо в воротник. Она дошла до метро, проехала несколько станций и вышла на Крещатике.

Майдан Незалежности встретил её тишиной. Той особенной, звенящей тишиной, которая бывает в местах, где пролилась кровь. Баррикад уже не было их разобрали ещё летом. Палатки, в которых жили протестующие, тоже исчезли. Остались только фотографии Небесной Сотни на стендах выцветшие, потрёпанные ветром и дождём, но всё ещё живые. Молодые лица. Мужские и женские. С улыбками и серьёзные. Студенты, преподаватели, рабочие, программисты, художники. Те, кто погиб год назад на этой самой площади.

Катя подошла к стенду и долго стояла, вглядываясь в эти лица. Она помнила их. Она видела их год назад - не на фотографиях, а вживую, когда стояла в толпе на Институтской. Когда падали люди. Когда кровь текла по брусчатке. Когда она, семнадцатилетняя, впервые поняла, что такое смерть.

Она достала из кармана маленькую восковую свечку, у неё всегда было с собой несколько, она носила их на всякий случай, зажгла, прикрывая огонёк ладонью от ветра, и поставила в ряд с другими. Десятки свечей уже горели здесь кто-то приходил сюда каждый день, несмотря ни на что.

Она поставила свечу не только за украинцев. За всех. За тех, кто погиб с обеих сторон. Потому что смерть не разбирает национальностей. Потому что пуля не спрашивает, на каком языке ты говоришь. Потому что матери плачут одинаково и в Киеве, и в Донецке, и в Севастополе, и в Москве. Потому что война забирает лучших и с той, и с другой стороны.

Она постояла ещё немного, глядя на пламя свечи, которое дрожало на ветру, но не гасло. Думала об Алёше. О его жене Лене. О маленьком Андрейке. О родителях. О том, что Минские соглашения, может быть, и не принесут мира, но хотя бы дадут передышку. Хотя бы на время. Хотя бы для того, чтобы написать ещё одно письмо.

И где-то там, в далёком Донецке, её брат, наверное, тоже стоял сейчас у огня у буржуйки, которая грела их блиндаж, и тоже думал о погибших и тоже ждал ответа на своё письмо и тоже надеялся. Потому что без надежды на войне нельзя. Без надежды - смерть.

Она развернулась и пошла обратно к метро, к Оболони, к тёте Оксане. Февральский ветер дул в спину, подгоняя. Над Киевом сгущались сумерки, но где-то там, за тучами, уже угадывался свет. Может быть, весна. Может быть, мир. Может быть, просто ещё один день, который нужно прожить.

Мост стоял.

Часть 3. Дебальцево

Донецкая область, февраль 2015 года. Дебальцевский котёл.

Перемирие, подписанное в Минске лидерами четырёх сторон, должно было вступить в силу 15 февраля ровно в ноль часов ноль минут по киевскому времени. Газеты уже печатали заголовки о долгожданном мире, телеканалы готовили репортажи о прекращении огня, политики давали интервью, в которых говорили об «историческом прорыве» и «новой эре для Украины», но война не читает газет. Война не смотрит телевизор. Война живёт по своим, древним, как мир законам, и законы эти не меняются от подписей под дипломатическими документами.

Пока в Минске политики пожимали друг другу руки и позировали для совместных фотографий на фоне флагов, пока эксперты обсуждали детали соглашения, а журналисты со всего мира комментировали каждый пункт, под Дебальцево - стратегически важным железнодорожным узлом, соединявшим Донецк и Луганск, разворачивалось одно из самых ожесточённых сражений всей зимней кампании и те, кто участвовал в этом сражении, понятия не имели ни о каких перемириях. Они знали только одно: нужно выжить. Нужно победить. Нужно успеть до того, как часы пробьют полночь.

Алексей Бондаренко лежал в неглубоком, наспех отрытом окопе на южных подступах к городу и смотрел, как над заснеженными холмами поднимаются столбы чёрного, маслянистого дыма. Артиллерия работала с обеих сторон глухо, методично, с ритмичностью огромного метронома, который отсчитывал последние часы человеческих жизней. Земля вздрагивала от близких разрывов, и с бруствера осыпалась замёрзшая земля, смешанная со снегом. Воздух был пропитан гарью, пороховой вонью и чем-то сладковатым, приторным - тем самым запахом, который Алексей уже хорошо знал и от которого каждый раз переворачивало внутри. Запахом смерти. Запахом войны, который не выветривается ни за месяц, ни за год, ни за десять лет.

Рядом, привалившись спиной к обледенелой стенке окопа, сидел Витька. Он был без каски - потерял где-то при утреннем обстреле, и его светлые волосы припорошило снегом. Лицо у него было серое от усталости, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, но он держался. Всегда держался. За эти месяцы он изменился до неузнаваемости. От того мальчишки, который плакал после первого боя под Славянском, не осталось и следа. Теперь это был закалённый, опытный боец, на счету которого были десятки успешных операций, но в глазах его всё ещё теплилось что-то человеческое. Что-то, что не смогла убить даже эта война.

По другую сторону окопа, за пулемётом «ПКМ», расположился Дед. Он был спокоен, как всегда, перед боем или после боя, Алексей уже не различал. Старый афганец обладал удивительной способностью сохранять невозмутимость в любой ситуации. Он мог шутить под обстрелом, мог спать под грохот канонады, мог есть, когда другие не могли проглотить ни куска. За этот год войны он стал для Алексея чем-то большим, чем просто командир. Наставником. Отцом - вторым, после Андрея Петровича. Совестью. Той самой совестью, которая не позволяет превратиться в зверя даже тогда, когда всё вокруг толкает к этому.

- Ну что, Бондарь, дождались перемирия? - Дед горько усмехнулся в седые усы, не отрываясь от наблюдения за позициями. - Пятнадцатое февраля. Ноль часов ноль минут. Исторический момент, мать его. А мы тут который день воюем, как будто никакого Минска и не было., как будто все эти соглашения - просто бумага.

это не перемирие, Дед, ответил Алексей, поправляя запотевший бинокль. это попытка взять Дебальцево до того, как оно официально вступит в силу. Пока часы не пробили - можно воевать. А, как пробьют - всё, руки связаны. Вот они и спешат и мы спешим. Все спешат успеть до полуночи. Успеть отвоевать ещё кусок земли, который потом назовут «линией разграничения».

- Политика, Дед сплюнул в снег и покачал головой. - Грязное дело. Я за свою жизнь столько этих перемирий перевидал, что уже со счёту сбился. В Афгане тоже были перемирия. Временные. Локальные. На время, пока моджахеды не перегруппируются. А потом - снова бой. Снова смерть. Снова матери плачут и здесь то же самое. Меняются только декорации.

Но без неё никак, Алексей пожал плечами. - Без политики. Без переговоров. Без этих бумаг. Если бы не политика, мы бы до сих пор с охотничьими ружьями против танков воевали. А так хоть какая-то надежда.

- Знаю, но от этого не легче. От мысли, что там, в Минске, сидят люди в дорогих костюмах и решают нашу судьбу, а мы тут мёрзнем и умираем - легче не становится. Никому.

Бой продолжался весь день и всю ночь. Украинские части, окружённые в Дебальцевском выступе, отчаянно сопротивлялись. Они понимали: если город падёт, это будет второй Иловайск. Может быть, ещё страшнее - потому что в Дебальцево сил было больше, техники больше, потерь ожидалось больше. Ополченцы наступали с трёх сторон одновременно, планомерно сжимая кольцо окружения. Танки Т-64, доставшиеся от советской армии, утюжили позиции. «Грады» накрывали квадраты. Миномёты били по перекрёсткам и перекрёсткам всё было брошено в бой, всё, что стреляло и взрывалось.

Алексей со своей группой продвигался вдоль железнодорожной насыпи той самой, которую они штурмовали в августе под Иловайском. Война любила такие совпадения. Те же разбитые пути, те же обгоревшие остовы товарных вагонов, тот же запах гари и мазута, пропитавший всё вокруг. Только теперь снег. Много снега. Белого, чистого, искрящегося на солнце. Он лежал повсюду на крышах разрушенных домов, на сгоревших танках, на воронках от снарядов и этот снег так странно, так дико смотрелся на фоне чёрных развалин, что казался декорацией., как будто кто-то взял и присыпал войну сахарной пудрой., как будто пытался скрыть её уродство.

Впереди, у кирпичной водонапорной башни, засели украинские пулемётчики. Они оборудовали там отличную огневую точку - с башни просматривался весь сектор, и они били длинными, методичными очередями, не давая ополченцам поднять головы. Несколько попыток подавить их из гранатомёта провалились - гранаты ложились мимо, а пулемёт продолжал работать.

- Витька! - крикнул Алексей, перекрикивая грохот. - Обходи справа, вдоль насыпи! Дед, прикрой с левого фланга, не давай им высунуться! Я пойду прямо, отвлеку на себя.

- Понял, Бондарь! - Витька рванул вправо, пригибаясь, скользя по обледенелой, покрытой снегом земле.

Они двинулись вперёд. Пули свистели над головой, выбивали фонтанчики снега и мёрзлой земли, рикошетили от рельсов с противным визгом. Алексей бежал короткими перебежками, падал, поднимался, снова падал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Где-то справа Витька, подобравшись почти вплотную к башне, метнул гранату. Бросок был точным - граната влетела прямо в окно второго этажа. Раздался глухой взрыв, из окна вырвалось облако пыли и дыма, пулемёт захлебнулся и замолчал.

- Вперёд! - скомандовал Алексей, поднимаясь в полный рост. - Все за мной!

Они ворвались в башню через выбитую дверь. Внутри было темно, пахло кирпичной пылью, сгоревшим тротилом и ещё чем-то - кровью. Там, среди битого кирпича, обвалившейся штукатурки и стреляных гильз, усыпавших пол, как осенние листья, лежали трое украинских солдат. Один был мёртв осколок гранаты попал ему прямо в голову, и он лежал на спине, раскинув руки, глядя в пробитый потолок невидящими глазами. Двое были ранены. Один, пожилой мужчина с седыми висками, стонал, зажимая рукой рану на животе из-под пальцев текла тёмная, почти чёрная кровь. Второй - молодой парень, почти мальчик, с наспех перевязанной головой - поднял руки, увидев ворвавшихся ополченцев.

- Не стреляйте, сказал он по-русски, с лёгким, едва уловимым украинским акцентом, который выдают мягкие «г» и певучие гласные. - Я сдаюсь. У меня оружия нет. Только бинты.

Алексей опустил автомат. Подошёл ближе, всё ещё держа палец на спусковом крючке - привычка, выработанная за год войны. Парень был его ровесником - лет двадцать пять, не больше. Серые глаза, как у него самого. Русые волосы, выбившиеся из-под грязной, пропитанной кровью повязки. На гимнастёрке - пятна крови, не своей: видимо, перевязывал товарища, который сейчас лежал на полу. Руки у него дрожали то ли от холода, то ли от страха, но в глазах не было ни ненависти, ни мольбы. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость, которая бывает у людей, слишком рано увидевших смерть.

- Откуда? - спросил Алексей, опуская ствол.

из Киева. Вернее, из-под Киева. Бровары. Слыхал?

- Слыхал. У меня сестра в Киеве. На журналистку учится.

Парень усмехнулся - криво, горько.

- Может, даже знакомы. Киев большая деревня. А я вот тут. Мобилизовали в январе, сразу после Нового года. Я даже служить толком не успел - две недели учебки, показали, с какой стороны у автомата приклад, и сюда. В самое пекло.

- Знаешь, что сегодня перемирие? - спросил Алексей. Пятнадцатое февраля. Ноль часов ноль минут. В Минске подписали. Прекращение огня, отвод войск, обмен пленными. Всё, как положено.

- Знаю, парень снова усмехнулся, и в его усмешке было больше горечи, чем в иных слезах. - Только оно почему-то не работает, твоё перемирие. Нас тут второй день молотят из всего, что стреляет. Никто не вспомнил про Минск. Ни те, ни другие.