МОСТ

Катя замерла. Сердце остановилось. Весь мир сузился до этого человека на ступеньках.

Он изменился. Похудел, осунулся, черты лица заострились. Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени - следы многих бессонных ночей. На левой скуле темнел свежий шрам - видимо, зацепило осколком. Движения стали резкими, экономными, без единого лишнего жеста - так двигаются люди, которые привыкли экономить силы, потому что неизвестно, когда они понадобятся снова, но это был он. Её Алёша. Её брат. Человек, с которым она делила детство, игрушки, мечты, родителей. Человек, которого она когда-то, в запале, назвала предателем и который продолжал писать ей письма, несмотря ни на что.

- Алёша! - крикнула она.

Он вздрогнул. Сигарета выпала из пальцев и упала в снег, зашипев. Он обернулся на голос - резко, как оборачиваются на войне: сначала оценить угрозу, потом уже искать знакомые черты. Прищурился, вглядываясь в женскую фигуру на другой стороне площади. Не поверил. Моргнул. Снова вгляделся.

- Катя?.. - голос был хриплым, неуверенным, словно он спрашивал не столько у неё, сколько у самого себя. - Катя, ты?

Она побежала. Не пошла быстрым шагом, не заторопилась именно побежала, как в детстве, когда он возвращался из школы и она, заслышав его шаги на лестнице, мчалась ему навстречу, размахивая портфелем, забыв обо всём на свете. Её ноги скользили по утоптанному снегу, шарф размотался и полетел за спиной, но она ничего не замечала. Он тоже шагнул вперёд - забыв про сигарету, про автомат, про то, что он командир и вокруг люди. Он шёл ей навстречу, сначала быстро, потом почти бегом, и на его лице расцветала улыбка - та самая, из детства, которую она помнила с самых ранних лет.

Они встретились посреди площади - на ничьей земле между бронзовым Лениным и заложенным мешками штабом. Замерли на секунду в шаге друг от друга, глядя глаза в глаза. Сколько всего было в этом взгляде - вопросов, ответов, обид и прощений. А потом он раскрыл объятия - широко, по-медвежьи, и она упала в них, как в детстве, как будто не было этих полутора лет разлуки.

- Катька... - прошептал он, уткнувшись лицом в её волосы. - Катька... Ты приехала... Я не верю... Дай посмотрю на тебя...

Он отстранил её на расстояние вытянутой руки, всё ещё держа за плечи, как будто боялся, что она исчезнет, растает, окажется миражом. Оглядел - её лицо, её шарф, её рюкзак. Покачал головой.

- Ты совсем взрослая стала. Студентка. Журналистка. А я... А я тут.

- Ты здесь, сказала она, и слёзы текли по её щекам, смешиваясь с тающим снегом. - Ты живой. Это главное. Прости меня, Алёша. Прости за всё. За те слова, которые я сказала тогда, в феврале. За то, что называла тебя предателем. За то, что молчала так долго. За всё.

- Тише, тише, он гладил её по голове, как в детстве, когда она падала с велосипеда и разбивала коленку. - Всё хорошо. Ты здесь. Ты приехала. Через фронт, через блокпосты, через всё. Ради меня. Это самое главное. Остальное - ерунда. Слова - они забываются. А поступки - остаются. Ты приехала. Значит, всё правильно.

- Я боялась, призналась она, что ты не захочешь меня видеть. Что ты обиделся. Что ты меня возненавидел.

- Дурочка, он улыбнулся, и улыбка эта осветила его усталое лицо, как я могу тебя ненавидеть? Ты моя сестра. Единственная. Самая любимая. Я о тебе каждый день думал. Каждое письмо, которое писал, это была надежда, что ты ответишь и ты отвечала. Пусть коротко, но отвечала. Это меня держало. Ты даже не представляешь, как это важно - знать, что там, в Киеве, у тебя есть сестра, которая ждёт.

Они стояли так долго - брат и сестра, обнявшись посреди площади, под моросящим декабрьским снегом. Прохожие - ополченцы, женщины с сумками, старики - обходили их стороной, понимая: сейчас лучше не мешать. На войне редко увидишь такое - объятия, слёзы, смех сквозь слёзы. Это было что-то из мирной жизни, из той, довоенной, где люди могли позволить себе эмоции и вид этих двух фигур посреди площади, наверное, напоминал каждому о чём-то своём. О доме. О семье. О тех, кого они ждали.

- Ты надолго? - спросил он наконец, нехотя размыкая объятия.

- На неделю. Потом обратно, с волонтёрами. У меня редакционное задание - написать репортаж о гуманитарной ситуации, но на самом деле... на самом деле я просто хотела тебя увидеть. Репортаж это предлог.

- Хитро придумано, он одобрительно хмыкнул. - Журналистская смекалка. Неделя это много. Целая неделя. Я покажу тебе город. Вернее, то, что от него осталось. Познакомлю с Леной и с Андрейкой - ты же его ещё не видела.

- Не видела. Только на фотографиях. Он на тебя похож.

- На деда больше. На нашего деда Захара. Глаза такие же - серые, упрямые. Увидишь - сама убедишься.

Он закинул автомат за спину, взял её за руку, как в детстве, когда переводил через дорогу, и они пошли по заснеженной улице. Прошли мимо разрушенного универмага, мимо очереди за водой, мимо старухи, которая продавала с лотка солёные огурцы. Алексей кивал знакомым, отвечал на приветствия, но не останавливался. Он вёл сестру домой.

- Алёша... - сказала она, когда они свернули на тихую улочку.

- Что?

- Я тебя люблю. Ты мой брат и это навсегда. Чтобы ни случилось - война, политика, границы. Это неважно. Важно только это.

Он ничего не ответил. Просто остановился, прижал её к себе ещё крепче - так, что она почувствовала запах его камуфляжа, табака и ещё чего-то неуловимого, родного. Постояли. Пошли дальше.

А снег всё падал и падал - белый, чистый, мягкий, укрывая разрушенный город, воронки от снарядов, разбитые дома., как будто природа сама пыталась залечить раны, которые люди нанесли друг другу., как будто сама земля говорила: «Простите друг друга. Вы же люди. Вы же братья».

Впереди их ждала неделя - семь дней, которые стоили целой жизни. Семь дней, за которые нужно было успеть сказать всё, что не было сказано за полтора года. Семь дней, которые изменят их обоих навсегда.

Часть 11. Семь дней

Донецк, декабрь 2014 года.

Неделя, которую Катя провела в Донецке, была, наверное, самой странной, самой удивительной, самой переломной неделей в её жизни. Семь дней, которые вместили в себя больше, чем иной год. Семь дней, которые изменили её навсегда.

В первый же день, после той самой встречи на площади, Алёша повёл её к себе - вернее, к тёте Вере, соседке, которая приютила его семью после того, как снаряд попал в их квартиру. Они шли через разрушенный город, и Катя смотрела во все глаза. Вот таким она видела Донецк только по телевизору - в репортажах, которые показывали в киевских новостях с пометкой «зона АТО». Теперь она шла по этим улицам сама. Разрушенный универмаг с выбитыми витринами и чудом уцелевшей вывеской «Донбасс». Очередь за водой - десятки людей с канистрами и вёдрами, стоящие молча, терпеливо, как стояли, наверное, в блокадном Ленинграде. Старуха, торгующая с лотка солёными огурцами и самогоном - «Для сугреву, сынки, для сугреву». Дети, катающиеся на санках с горки, насыпанной из обломков разрушенного дома и везде - следы обстрелов: воронки, пробоины в стенах, заклеенные скотчем окна.

-, как они живут? - тихо спросила Катя.

- Живут, пожал плечами Алёша. - Привыкают. Человек ко всему привыкает. Даже к войне. Особенно к войне.

Тётя Вера - полная, румяная, несмотря на все трудности, женщина лет шестидесяти - встретила Катю, как родную. Всплеснула руками, запричитала: «Ой, да какая ж ты красавица! Ой, да, как же ты похожа на брата! Ой, да раздевайся скорее, я тебя сейчас кормить буду!» И, не слушая возражений, усадила за стол, накрытый чистой, хоть и старенькой скатертью. На столе появились солёные огурцы, квашеная капуста, варёная картошка и даже кусок сала - немыслимая роскошь по военным временам.

- Откуда это всё? - удивилась Катя.

- Сарафанное радио, усмехнулся Алёша. - В городе быстро узнали, что ко мне сестра приехала. Соседи принесли кто что мог. Тётя Вера расстаралась.

- А, как же, подтвердила тётя Вера. - Сестра командира это уважаемый человек. У нас тут, в Донецке, семью уважают. Особенно такую, как Бондаренко. Твоего брата тут каждая собака знает и каждая кошка.

Катя смотрела на всё это - на стол, на тётю Веру, на брата и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она ожидала увидеть войну, и она её увидела, но она не ожидала увидеть здесь столько тепла. Столько человечности. Столько жизни.

В тот же вечер она познакомилась с Леной. Та пришла из госпиталя поздно, уже в сумерках, усталая, в белом халате поверх камуфляжа. Увидев Катю, она остановилась в дверях, и на её лице отразилась целая гамма чувств - удивление, радость, волнение.

- Вы... ты - Катя? - спросила она.

- Да. А вы... ты - Лена? Ласточка?

- Ласточка, Лена улыбнулась, и Катя сразу поняла, почему Алёша влюбился в неё с первого взгляда. Когда Лена улыбалась, её лицо - усталое, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами - вдруг преображалось, становилось почти девичьим, светлым. В этой улыбке была какая-то особая, тихая красота, которая не бросается в глаза, но остаётся в сердце навсегда.

Они обнялись - не, как незнакомые люди, а, как сёстры., как будто были знакомы всю жизнь.

- Алёша столько о тебе рассказывал, сказала Лена. - Я тебя по фотографиям знаю. Вот эту, где вы в Балаклаве, он её в блиндаже на стенку повесил. Каждое утро смотрит.

- Правда? - Катя повернулась к брату.

- Правда, Алёша чуть смутился. - Ну, а что? Имею право.

Потом познакомилась с Андрейкой. Маленький мальчик, которому не было ещё и двух лет, сначала стеснялся незнакомой тёти. Он выглядывал из-за материнской юбки, хмурил серые, как у деда, бровки и недоверчиво сопел, но Катя привезла ему подарок - большого плюшевого медведя, купленного в магазине на Крещатике перед самым отъездом. Она долго выбирала его, перебрала десяток игрушек, пока не нашла того самого - мягкого, с доброй мордой и блестящими глазами-пуговками и когда она достала медведя из рюкзака, Андрейка забыл о своей застенчивости. Схватил игрушку обеими руками, прижал к груди и не выпускал из рук всю неделю - даже спал с ним в обнимку.

- Какая ты красивая, сказал вдруг Андрейка, разглядывая Катю. Он уже освоился, сидел у неё на коленях и деловито теребил её шарф.

- Спасибо, она засмеялась. - Ты тоже красивый.

- Я знаю, серьёзно ответил малыш. - Я в папу.

Все рассмеялись. Даже Алёша, который за эти дни впервые смеялся так открыто, без оглядки на войну и в этом смехе было что-то удивительное, почти забытое, что-то из мирной жизни. Из той жизни, где нет обстрелов, нет фронта, нет слова «бах».

Дни пролетали незаметно. Днём Катя ходила по городу иногда с Алёшей, иногда одна, с диктофоном и блокнотом. Собирала материал для репортажа, как и планировала. Разговаривала с людьми: с врачами в госпитале, с учителями в уцелевших школах, с шахтёрами, которые продолжали спускаться в забой, несмотря на обстрелы. Все они рассказывали одно и то же: трудно, страшно, но выдержим. «Мы же русские люди. Мы привыкли».

Она записывала истории в блокнот. История Марины - той самой девушки из Луганска, которая ехала с ними в микроавтобусе: она добралась до матери, передала инсулин, и теперь ждала обратной оказии. История старика, который потерял обеих дочерей во время обстрела, но продолжал ухаживать за их могилами на кладбище, которое само находилось под огнём. История учительницы, которая вела уроки в подвале, при свечах, потому что школа была разрушена, а электричества не было. Десятки историй. Сотни судеб и все - об одном: о том, как остаться человеком, когда всё вокруг рушится.

Вечером они собирались в маленькой комнатке у тёти Веры. Сидели за столом, пили чай из оббитых кружек - каждый вечер одни и те же, потому что других не было, и разговаривали. О детстве. О родителях. О море. О Севастополе.

- Помнишь, как мы ездили в Балаклаву? - спрашивала Катя.

- Помню. Ты боялась медуз.

- А ты меня успокаивал. Говорил: они не кусаются, они просто плавают.

и ты верила и заходила в воду.

- Я тебе всегда верила. Даже когда ты обманывал.

- Я никогда тебя не обманывал!

- А, как же история с «мороженым для медуз»? Ты сказал, что, если бросить в воду мороженое, медузы уплывут. Я отдала тебе своё эскимо, а ты его съел.

- Ну... это была не ложь. Это была военная хитрость. Я же будущий командир.

Они смеялись и эти вечерние разговоры были лучшим лекарством - лучше любого обезболивающего, лучше любого антидепрессанта. Они возвращали их в детство. В то время, когда мир был целым. Когда семья была вместе.

Они старательно избегали политики. Алёша не спрашивал, что Катя думает о войне теперь, когда увидела всё своими глазами. А она не спрашивала, сколько ещё он собирается воевать и когда всё это кончится. Они просто были вместе и это было главное. Слова были не нужны. Слова могли подождать.

Один раз, когда они остались вдвоём - Лена укладывала Андрейку спать в соседней комнате, и оттуда доносилось её тихое пение, колыбельная, Алёша вдруг сказал:

- Знаешь, я иногда думаю: а что будет, когда всё кончится? Когда война закончится? Сможем ли мы снова быть одной семьёй? Сможешь ли ты приехать к нам в Севастополь? Смогут ли мама с папой приехать сюда?

- Сможем, твёрдо сказала Катя. - Обязательно сможем. Мы же Бондаренко.

- Ты говоришь прямо, как папа.

- Я знаю. Я у него научилась и у тебя и у мамы. Я у всех вас научилась.

Они помолчали, глядя на огонь в буржуйке. Потом Алёша спросил:

- Ты видела маму и папу? В смысле, недавно?

- Последний раз - перед отъездом в Киев, Катя покачала головой. - Больше года назад. Мы тогда ещё были все вместе. Ещё не было этого... раскола.

- Они, наверное, волнуются. За нас обоих. Мама, наверное, все глаза выплакала.

- Волнуются, Катя кивнула. - Мама пишет мне каждую неделю. Длинные письма, на несколько страниц. Рассказывает о своей работе, о новом спецкурсе, о погоде в Севастополе и всегда в конце: «Береги себя. Я тебя люблю. Возвращайся». А папа звонит. Редко - связь дорогая, но каждый раз говорит одно и то же: «Держись, дочка. Мы ждём».

- Мы приедем к ним, сказал Алёша. - Когда всё кончится. Всей семьёй. Ты, я, Лена, Андрейка и мама с папой. Соберёмся за одним столом., как раньше и ты увидишь - всё будет, как прежде. Только лучше. Потому что мы теперь знаем цену тому, что имеем.

- Обязательно, Катя взяла его за руку и сжала. - Обязательно соберёмся. Я тебе обещаю.

В последний вечер перед отъездом они сидели допоздна. Никто не хотел расходиться, хотя завтра всем рано вставать - Кате в дорогу, Алёше на построение, Лене в госпиталь. Андрейка давно уснул на руках у матери, прижимая к себе плюшевого медведя. Лена тихо унесла его в соседнюю комнату и уложила в кроватку. Алёша курил у открытой форточки, выпуская дым в морозную декабрьскую ночь. Катя смотрела на них - на брата, на его жену, на их спящего сына и думала: «Вот она, семья. Не та, что была раньше. Новая. Изменившаяся, но от этого не менее родная. И, может быть, даже более крепкая - потому что она прошла через такие испытания, которые другим и не снились».

На прощание Алёша передал ей конверт - письмо для родителей.

- Отвезёшь? - спросил он, и в его голосе была надежда.

- Отвезу. Обязательно., как только доберусь до Киева - сразу отправлю. Или сама отвезу, если получится.

и сама пиши. Не пропадай больше. Не молчи так долго. Я понимаю, что у тебя учёба, работа, свои дела, но письма... письма это важно. Я тебе уже говорил.

- Не пропаду, Катя улыбнулась. - Теперь - точно не пропаду. Обещаю. Каждую неделю буду писать и звонить по возможности.

Они обнялись. На этот раз - без слёз, без надрыва. Просто крепко, по-мужски, по-родственному., как обнимаются люди, которые знают: они увидятся снова. Может быть, не скоро. Может быть, через год, через два, через десять лет, но обязательно увидятся. Потому что по-другому быть не может.

Утром микроавтобус волонтёров увозил Катю обратно - через блокпосты, через «серую зону», через линию фронта. Назад, в мирную жизнь. В Киев. В университет. В ту реальность, где не стреляют. Где не говорят слово «бах». Где люди сидят в кафе и пьют горячий шоколад.

Но что-то изменилось. Что-то важное. Что-то необратимое. Она уезжала другим человеком. С новым знанием. С новым пониманием. С новой любовью.

В её рюкзаке лежал блокнот, исписанный историями - десятки страниц, которые станут основой для репортажа, но ещё там лежало письмо от Алёши к родителям и её собственное письмо, она написала его ночью, перед отъездом, при свете керосиновой лампы. Короткое, всего на полстраницы, но в нём было самое главное.

«Мама, папа. Я была в Донецке. Я видела Алёшу. Он жив. Он здоров. Он воюет. У него прекрасная жена и чудесный сын. Я поняла, что мы - семья. Несмотря ни на что. Границы, политика, война - всё это временно. А семья - навсегда. Я вас люблю. Скоро приеду. Катя».

Микроавтобус катил по заснеженной трассе. За окнами проплывали поля, перелески, редкие деревни. Война оставалась позади, но Катя знала: она вернётся. Обязательно. Потому что Бондаренко всегда возвращаются.

Часть 12. Возвращение Кати

Киев, конец декабря 2014 года.

Микроавтобус «Фольксваген» добрался до Киева поздно вечером, когда город уже зажёг предпраздничные огни и на площадях засияли гирляндами новогодние ёлки. Всю обратную дорогу - долгую, тряскую, с неизбежными задержками на блокпостах и нервным ожиданием в «серой зоне», где их снова могли обстрелять, Катя молчала. Она сидела у окна, прижимая к груди рюкзак с блокнотом и письмами - самым ценным грузом, который она когда-либо везла. За окнами проплывали те же заснеженные поля, те же редкие деревни, те же блокпосты, но теперь она смотрела на них другими глазами. Она видела не просто дорогу, не просто трассу Киев - Донецк. Она видела границу между мирами. Между войной и миром. Между жизнью и смертью. Между прошлым и будущим.

Она вспоминала лица. Алёша на ступеньках штаба, ещё не знающий, что сестра здесь. Лена, улыбающаяся своей тихой, усталой улыбкой. Андрейка, прижимающий к груди плюшевого медведя и говорящий «я в папу». Тётя Вера, хлопочущая у стола. Витька на блокпосту, с перевязанной рукой. Десятки, сотни лиц - шахтёры, врачи, учителя, старики, дети. Все они были частью того мира, который она только что открыла для себя. Мира, о котором в Киеве говорили с экранов телевизоров, но совсем, другими словами.

Она думала о том, что теперь у неё есть тайна. Не тайна в смысле секрета - а тайна в смысле знания. Она видела то, чего не видели её однокурсники. Она слышала то, чего не слышали её преподаватели. Она держала в руках правду - настоящую, живую, неотфильтрованную пропагандой и эта правда была не чёрно-белой, не «наши - хорошие, ваши - плохие». Она была сложной. Противоречивой. Человечной.

На складе волонтёров её встретили тепло, почти, как родную. Степан Петрович, несмотря на усталость - он тоже провёл за рулём почти сутки, нашёл силы пожать ей руку и спросить, как съездила, удалось ли собрать материал.

- Удалось, ответила Катя. - Больше, чем удалось.

Марина, которая тоже вернулась этим же рейсом - с хорошими новостями: мать получила инсулин и чувствовала себя значительно лучше, обняла Катю на прощание и сунула ей в руку мятый клочок бумаги с адресом и телефоном.

- Будешь в Луганске - заходи, сказала она просто. - Мама будет рада. Она теперь всем рассказывает, как ты мне помогла.

- Я же ничего не сделала, удивилась Катя.

- Сделала. Ты слушала. Это иногда важнее, чем помогать.

Катя кивнула, хотя не знала, попадёт ли когда-нибудь в Луганск, но сам этот жест - простое человеческое приглашение, готовность поделиться тем немногим, что есть, был важнее любых слов. Он означал, что она теперь часть этого мира. Не чужая. Своя.

Дома её ждала Оксана. Она не спала - сидела на кухне, обхватив ладонями чашку с давно остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Телефон лежал рядом, она ждала звонка, но Катя не могла позвонить с дороги: связи не было, а заряжать телефон было негде. Увидев племянницу в дверях - живую, невредимую, чуть похудевшую, с обветренным лицом, но с горящими глазами, Оксана вскочила, бросилась к ней, обняла так крепко, как не обнимала, наверное, никогда.

- Вернулась! Господи, вернулась! Я уже не знала, что думать! Три дня от тебя ни весточки!

- Вернулась, тётя Оксана. Всё хорошо. Я видела Алёшу. Я видела его жену и сына. Я передала им привет от тебя.

- Рассказывай. Всё рассказывай. Ничего не упускай.

И Катя рассказывала. Они просидели до самого утра, до рассвета, она говорила, Оксана слушала, плакала, смеялась, задавала бесконечные вопросы. Катя показывала фотографии на телефоне - те, что успела сделать, пока была в Донецке. Алёша в камуфляже, стоящий на фоне разрушенного здания. Лена в белом халате, у входа в госпиталь. Андрейка с плюшевым медведем, смеющийся в объектив. Тётя Вера на кухне, с кастрюлей в руках. Витька на блокпосту, показывающий здоровой рукой знак «V» - victory, победа.

Оксана смотрела на эти снимки, переводила взгляд с одного лица на другое и качала головой:

- Надо же. Совсем взрослый и сын у него и жена красавица. А я всё помню его мальчишкой., как они с тобой играли в Севастополе, на пляже., как ты за ним хвостиком бегала., как вы ссорились из-за игрушек, а потом мирились. Боже мой, как давно это было.

- Теперь мы не ссоримся, улыбнулась Катя. - Теперь мы - одна семья. Ещё крепче, чем раньше. Война нас только сплотила.

На следующий день, выспавшись и придя в себя, Катя пошла в университет. Первым делом - на кафедру журналистики, к профессору Дмитрию Ивановичу. Тот самый, похожий на Чехова, с бородкой клинышком и в круглых очках. Он был на месте, как всегда, в своём кабинете, заваленном книгами и рукописями, пахнущем табаком и старыми газетами.

Катя молча положила на стол черновик репортажа - двадцать пять страниц убористого текста, исписанных от руки. Она писала его по ночам, при свете керосиновой лампы, в комнатке у тёти Веры. Писала, пока Алёша дежурил на блокпосту, пока Лена спала после смены, пока Андрейка посапывал в своей кроватке и каждая страница была пропитана тем воздухом - морозным, пахнущим гарью и углём.

- Вот, сказала она просто, как обещала.

Профессор взял рукопись, начал читать прямо при ней. Он читал медленно, внимательно, как читают что-то очень важное - не студенческую работу, а документ эпохи. Иногда хмурился, натыкаясь на особенно страшные описания. Иногда кивал, встречая точную метафору или глубокую мысль. Иногда останавливался, протирал очки и перечитывал абзац заново.

Дочитав до конца, он снял очки, аккуратно положил их на стол и долго молчал. В кабинете было тихо - только старые часы на стене отмеряли секунды.

- Знаете, Екатерина Андреевна, сказал он наконец, и голос его звучал глухо, взволнованно, за тридцать лет преподавания я прочитал тысячи студенческих работ. Были талантливые. Были бездарные. Были честные. Были конъюнктурные, но это... это самая сильная работа, которую мне доводилось читать за все эти годы. Не знаю, напечатают ли это где-нибудь. Может быть, нет. Сейчас такое время, что настоящая правда никому не нужна - ни с той стороны, ни с этой. Всем нужна пропаганда. Всем нужны лозунги, но вы написали правду. Настоящую. Без пропаганды, без лозунгов, без деления на «наших» и «ваших». Вы написали о людях. Просто о людях, которые живут, страдают, любят и умирают и это - высший пилотаж журналистики. Я горжусь, что вы моя студентка.

Катя вышла из кабинета с чувством, которое давно не испытывала, с чувством глубокого внутреннего удовлетворения. С чувством выполненного долга. Нет, не перед университетом. Не перед профессором. Перед братом. Перед теми людьми, чьи истории она записала в блокнот. Перед самой собой.

Вечером она позвонила родителям. Долго не решалась, ходила вокруг телефона, набирала номер и сбрасывала, снова набирала и снова сбрасывала. Она не знала, с чего начать., как сказать маме, что она только что вернулась из Донецка? Что видела Алёшу, живого и здорового? Что держала на руках Андрейку, своего племянника? Что пересекла линию фронта и провела неделю в осаждённом городе?

Она боялась, что мама рассердится. Что отец будет ругать. Что они скажут: «Ты с ума сошла, зачем ты рисковала жизнью?!»

Но когда на том конце провода раздался мамин голос - усталый, немного встревоженный («Катюша, ты? Я уже три дня не могу до тебя дозвониться! Где ты была?»), слова нашлись сами собой.

- Мама, это я. Ты только не волнуйся, ладно? Я была в Донецке. У Алёши.

В трубке повисла такая глубокая тишина, что Катя испугалась - не прервалась ли связь.

- Мама? Ты здесь?

- Здесь, голос Анны был странным, сдавленным. - Катюша... Девочка моя... Ты была там? Сама? Через фронт?

- Сама. Через фронт. С волонтёрами. Я всё тебе расскажу, но сначала - главное. Алёша жив. Он здоров. Он воюет, но сейчас всё относительно тихо. У него всё хорошо. Лена работает в госпитале. Андрейка растёт, ему уже почти два года. Он вылитый дед Захар - папа бы увидел, точно бы прослезился. Алёша передаёт тебе письмо, я пришлю его завтра с курьером и я передаю тебе привет и ещё.., она набрала побольше воздуха, я тебя люблю. Очень. Прости меня за всё.