МОСТ

В трубке послышался всхлип. Потом ещё один. Анна плакала, но это не были слёзы горя. Это были слёзы облегчения. Слёзы матери, которая ждала этого звонка полтора года.

- Катюша... Девочка моя... Ты хоть понимаешь, что ты сделала? Ты перешла фронт. Ты увидела брата. Ты вернулась. Ты - чудо. Настоящее чудо.

- Я просто Бондаренко, улыбнулась Катя. - А Бондаренко всегда возвращаются.

Тут трубку взял Андрей - Катя услышала его голос, спокойный, сдержанный, с характерной хрипотцой:

- Молодец, дочка. Ты настоящая Бондаренко. Мы тобой гордимся. Рассказывай всё по порядку.

И она рассказывала. Они проговорили, наверное, часа три - мама, папа и Катя. Обо всём. О войне - той, которую она видела своими глазами. О людях - тех, с кем она познакомилась. О Лене и Андрейке. О тёте Вере. О Витьке. О том, как Алёша изменился и, как остался прежним. О том, что война это не только смерть, но и жизнь. Не только разрушение, но и любовь.

И Катя чувствовала, как лёд, который сковывал их отношения последние полтора года, тает окончательно. Не просто даёт трещину, как тогда, после писем Алёши, а превращается в воду. В живую, тёплую воду, которая течёт свободно, не зная преград.

За окнами шумел предновогодний Киев. Город готовился к празднику - на площадях стояли разукрашенные ёлки, витрины магазинов сверкали гирляндами, люди спешили с подарками, смеялись, обнимались. Всё было, как всегда и всё было по-другому. Потому что Катя теперь знала: в шестистах километрах к востоку, в разрушенном Донецке, её брат и его семья тоже готовятся к Новому году. Может быть, без гирлянд и фейерверков, но с тем же чувством надежды.

А в Донецке, знала Катя, сейчас ночь. Тишина - та особая, тревожная тишина, которая бывает перед обстрелом, но сегодня, кажется, тихо. Сегодня можно спать.

Она положила трубку, когда за окном уже начал брезжить ранний декабрьский рассвет. Глаза слипались, в горле першило от долгого разговора, но на душе было легко. Она вдруг поняла: она сделала всё, что хотела. Всё, ради чего ехала. Увидела брата. Обняла племянника. Поговорила с родителями. Написала репортаж. Собрала семью - пусть не за одним столом, а через телефонные провода, но всё же собрала.

Севастополь, 31 декабря 2014 года. Корабельная сторона.

Андрей Петрович Бондаренко стоял на балконе своей старой квартиры и смотрел на море. Балкон был крошечным, как все балконы в домах старой постройки на Корабельной стороне - вдвоём на нём было не развернуться, а втроём уже не поместиться, но отсюда открывался вид на всю Севастопольскую бухту: от Графской пристани, где белели колонны, до Константиновской батареи, чей тёмный силуэт угадывался на северном мысу. Он часто стоял здесь в трудные минуты - когда уходил в дальние походы, когда умерла мать, когда сын ушёл на войну и в радостные тоже - когда родился Алёша, когда вернулся Крым, когда позвонила Катя. Море было его собеседником, его исповедником, его свидетелем. Оно помнило его молодым лейтенантом, зрелым капитаном, седым отставником. Оно видело его слёзы и слышало его молитвы и ни разу не осудило.

Был тот особенный, тихий вечер, какой бывает только в последний день года - когда всё замирает в ожидании, когда даже чайки кричат тише, а ветер стихает, словно природа сама собирается с силами перед новым стартом. В воздухе пахло морозной свежестью - к ночи обещали минус пять, редкость для севастопольской зимы, и ещё водорослями, йодом, солью, тем вечным морским запахом, который Андрей впитывал с детства. С берега тянуло дымком из труб - на Корабельной стороне до сих пор топили печи углём, и этот запах напоминал ему детство: вот он, семилетний, бежит по Корабельному спуску, а из труб вьются дымки, и мать зовёт его домой ужинать. В бухте мигали сигнальные огни кораблей - красные, зелёные, белые, и их отражения дрожали в тёмной, маслянистой воде, создавая причудливый, постоянно меняющийся узор. Где-то внизу, на Корабельном спуске, слышны были голоса - соседи вышли на улицу, поздравляли друг друга с наступающим Новым годом, хлопали пробки шампанского, смеялись, запускали первых петарды. Город готовился к празднику. Город жил и впервые за долгое время этот праздник был настоящим - не вымученным, не формальным, а искренним, идущим из сердца. Потому что было что праздновать.

Андрей думал о том, что этот год - две тысячи четырнадцатый - был, наверное, самым трудным в его жизни и одновременно - самым важным. Самым переломным. Таким, о которых потом пишут в учебниках истории, но которые редко удаётся пережить лично. Ему удалось. Он был здесь. Он был частью этого.

Он вспомнил февраль - начало начал. Мастерскую, пропахшую дубом и лаком. Недочиненную бочку, которая стояла у стены. Тревожные новости по радио - «столкновения на Майдане», «кровь на Институтской». Он помнил, как отложил молоток и долго стоял у окна, глядя на бухту, и чувствовал: что-то надвигается. Что-то огромное. Что-то необратимое. Он ещё не знал, что именно, но уже чувствовал, как чувствуют приближение шторма старые моряки.

Потом была площадь Нахимова. Митинг. Тысячи людей с российскими флагами. Он стоял в толпе и плакал, не скрываясь, когда запели гимн - тот самый, который он помнил с детства, который пел на флоте, который, казалось, никогда больше не зазвучит над Севастополем. «Россия - священная наша держава...» И у него перехватывало горло, и слёзы текли по щекам, и он не мог произнести ни слова - только беззвучно шевелил губами.

Он вспомнил «вежливых людей» в порту. Серое утро, туман, силуэты грузовиков. Майора Кузнецова с его спокойными, всё понимающими глазами. «Служил? - Подводник. - Значит, порядок знаешь» и этот короткий диалог сказал ему больше, чем иные долгие разговоры: Россия пришла. Не на словах - на деле. Своих не бросают.

Референдум. Шестнадцатое марта. День, который он запомнил навсегда - в мельчайших подробностях., как они с Анной шли на избирательный участок., как он взял бюллетень и, не читая второго вопроса, поставил галочку в первом квадрате., как Анна колебалась - он видел, как дрожала её рука, и всё-таки поставила галочку там же., как они вышли на улицу, и вся площадь пела гимн, и старухи плакали, и мужчины обнимались. Это было, как рождение заново., как возвращение домой после долгой, бесконечно долгой разлуки. Крым вернулся в Россию - он ждал этого двадцать три года и дождался. Двадцать три года - целая жизнь. Он уже и не надеялся. А потом - дождался.

Он вспомнил сына. Алёша. Его мальчик, который когда-то боялся воды и никак не хотел учиться плавать - кричал, цеплялся за отца, умолял не отпускать, а теперь не боится ничего. Ушёл в ополчение, когда всё только начиналось просто потому, что не мог иначе. «Так надо, батя», сказал он тогда по телефону, и в голосе его не было ни сомнения, ни страха. Только спокойная решимость и Андрей понял: не отговорить. Да и не нужно отговаривать. Потому что мужчина должен защищать свой дом. Свой язык. Свою землю. Своих детей.

Он вспомнил Славянск - первый бой, первую контузию, первое письмо из госпиталя: «Всё нормально, мам, просто уши заложило». Госпиталь, где его сын лежал с осколком в плече и писал письма сестре. Иловайск - ад, из которого он вышел живым, но где потерял Степана, дядю Мишу, десятки других, чьи имена он записывает в свой потрёпанный блокнот, чтобы не забыть и при всём этом Алёша остался человеком. Не ожесточился. Не сломался. Сохранил способность любить - жену, сына, родителей, сестру. Сохранил способность прощать - того пленного мальчишку из-под Житомира, который сидел у стены с поднятыми руками и ждал смерти, но не дождался. Андрей думал об этом и чувствовал гордость - ту особую, отцовскую гордость, которая не зависит от чинов и наград. Его сын стал мужчиной. Настоящим. Таким, о каких пишут книги.

Он вспомнил дочь. Катя. Его девочка, которая уехала в Киев - учиться, строить будущее, и чуть не потерялась там, в чужом мире, среди чужих идей, среди слов, которые она повторяла, не понимая их смысла. Сколько бессонных ночей они с Анной провели, думая о ней, глядя в потолок и не говоря ни слова, потому что слова были бессильны. Сколько раз он порывался поехать в Киев, найти её, схватить в охапку и увезти домой и каждый раз останавливал себя: «Она взрослая. Она должна сама. Если я приеду и заставлю, она возненавидит меня навсегда» и она смогла. Сама. Прошла через фронт - в буквальном смысле: через блокпосты, через «серую зону», через страх и неуверенность. Через гордость, которая мешала ей первой протянуть руку. Увидела брата. Обняла племянника. Вернулась. Позвонила. Сказала те самые слова, которые он ждал полтора года: «Я вас люблю». Это было самое дорогое, что он слышал в этом году. Дороже любых новостей. Дороже любых побед.

Он вспомнил внука. Андрейка. Маленький человек с серыми глазами - точь-в-точь, как у прадеда Захара, как у деда Андрея, как у отца Алёши. Фамильные глаза. Фамильное упрямство. Он только учится ходить и уже топает по комнате, хватаясь за стены и стулья. Он уже говорит «деда» и «баба» и когда Андрей услышал это по телефону, у него перехватило дыхание. Он уже знает слово «бах» и это разбивает сердце, потому что ребёнок не должен знать этого слова, но при этом он улыбается, смеётся, растёт. Жизнь продолжается. Наперекор всему и это - главная победа. Главное чудо.

Он вспомнил жену. Анна. Его Аня, с которой они прожили тридцать один год - целую вечность и один миг одновременно. Которая прошла через всё это - страх, отчаяние, молитву, слёзы, бессонные ночи, бесконечное ожидание у телефона, и не сломалась. Которая продолжает преподавать, хотя каждый день это бой: с равнодушием, с непониманием, с теми, кто хочет всё забыть и перечеркнуть. Которая строит свой спецкурс - «Русская и украинская литература: диалог культур» и верит, что слово может быть мостом. Которая печёт свои знаменитые яблочные пироги и ставит свечки в церкви, потому что верит: материнская молитва со дна моря достаёт. Которая молится за сына, за дочь, за внука, за него. За всех. За живых и за мёртвых. За своих и за чужих. Потому что для матери нет чужих детей.

Они выстояли. Все вместе. Все - Бондаренко.

Из кухни доносился запах пирогов - яблочных, с корицей, тех самых, что Анна пекла когда-то на каждый Новый год, когда дети были ещё маленькими и вся семья собиралась за одним столом в этой самой квартире. Тогда стол был большим, а квартира - тесной, и все помещались с трудом, но это было счастье. В последние годы Анна не пекла - не было настроения, не было сил, не было повода. А теперь вдруг достала старую тетрадку с рецептами, перелистала пожелтевшие страницы, нашла тот самый рецепт, записанный ещё её мамой, и с самого утра хлопотала у плиты, просеивала муку, тёрла яблоки, месила тесто и в этом было что-то глубоко символическое - возвращение к традициям, к корням, к мирной жизни., как будто пирог был не просто пирогом, а обещанием. Обещанием, что всё будет хорошо. Что однажды они снова соберутся за этим столом - все вместе: она, Андрей, Алёша, Лена, Андрейка и Катя и это будет самый счастливый день.

- Андрей! - позвала Анна из комнаты, и голос её дрожал от волнения. иди сюда! Катя звонит!

Он зашёл в комнату, всё ещё пахнущую пирогами и ёлкой - в углу стояла небольшая искусственная ёлочка, которую Анна нарядила ещё в начале декабря, повесила старые игрушки, сохранившиеся с советских времён: стеклянные шары, шишки, сосульки, Деда Мороза с отбитым носом. Анна держала телефонную трубку обеими руками, словно боялась уронить, и по её лицу текли слёзы - светлые, радостные, совсем не такие, как те, что он видел в августе, когда она плакала от страха за сына. Тогда слёзы были горькими, как полынь. Теперь - сладкими, как тот самый яблочный пирог.

, она из Киева. Хочет поздравить нас с Новым годом. Включи громкую связь, я хочу, чтобы ты тоже слышал. Чтобы мы оба слышали.

Андрей нажал кнопку, и комнату наполнил голос дочери - звонкий, счастливый, немного запыхавшийся, словно она только что забежала с мороза, из киевского декабря, где, наверное, тоже шёл снег и ветер нёс по Крещатику сухие листья.

- Папа, мама! С наступающим вас! С Новым годом!, как вы там? Не замёрзли? У вас, говорят, холодно?

- Хорошо, дочка, Андрей улыбнулся, и улыбка эта была широкой, открытой, совсем не похожей на те сдержанные полуулыбки, которые он позволял себе в последние месяцы. - У нас тепло. Мама пирогов напекла. Ты, как сама? Как Оксана? Как настроение?

- У меня всё отлично! Профессор Дмитрий Иванович похвалил мой репортаж. Сказал - лучшая студенческая работа за последние годы, и не только среди студентов. Представляете? Сказал, что это уровень профессионального военного корреспондента. Сказал, что я написала правду - настоящую, без пропаганды. Правда, он не знает, напечатают ли это где-нибудь сейчас - слишком честно, слишком неудобно для всех сторон и для украинских, и для российских, но это неважно. Главное - я его написала. Я сделала это. Я сдержала слово.

- Напечатают, уверенно сказал Андрей. - Если не сейчас, то потом. Когда-нибудь обязательно напечатают. Правда не горит в огне и не тонет в воде. Она ждёт своего часа и ты этого часа дождёшься. Я в тебя верю.

- Спасибо, пап. Мам, ты плачешь? Я слышу по голосу.

- От счастья, сказала Анна, вытирая слёзы краем фартука - того самого, с вышитыми васильками, который Катя помнила с детства. - От счастья, Катюша. Ты даже не представляешь, как я рада тебя слышать. Твой голос это лучший подарок на Новый год. Лучше любых подарков. Мы тут с папой, как раз тебя вспоминали. Сидели, пили чай с пирогом и говорили: как хорошо было бы собраться всем вместе. Ты, Алёша, Лена, Андрейка. Все за одним столом., как раньше., как в детстве.

- Соберёмся, сказала Катя, и в её голосе не было ни тени сомнения, ни капли неуверенности. Это был голос человека, который знает, чего хочет. - Обязательно соберёмся. Может, не в этом году. Может, не в следующем, но обязательно. Я Алёше звонила сегодня утром, поздравляла с Новым годом. У них тоже всё хорошо, насколько это возможно в их условиях. Тихо, обстрелов нет второй день это уже огромный праздник, Алёша говорит, что такого не было с ноября. Лена испекла печенье из того, что было. Андрейка носится по комнате, играет с плюшевым медведем. Алёша передаёт вам привет и Лена передаёт и Андрейка - он уже говорит «деда» и «баба». Алёша говорит - вылитый дед Захар, только без усов, но усы ещё вырастут.

- Слышал? - Анна повернулась к мужу, и глаза её сияли так, как не сияли уже давно. - Говорит «деда»! Твой внук говорит «деда»! И «баба» это он меня так называет!

- Слышал, Андрей кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский ком, а к глазам - непрошеные слёзы. - Хороший парень. Весь в нас. Весь в Бондаренко.

Они проговорили ещё полчаса, а может, и больше - время летело незаметно. Вспоминали смешные истории из прошлого., как Алёша в детстве разбил банку с малиновым вареньем и пытался склеить её обратно суперклеем, а потом сидел красный от стыда, когда мама обнаружила осколки., как Катя на спор переплыла бухту в двенадцать лет и потом неделю ходила с синими губами и температурой, но страшно гордилась собой., как они все вместе ездили в Балаклаву, и Алёша учил Катю не бояться медуз., как Андрей впервые взял сына на рыбалку, и тот поймал крошечного бычка, но рассказывал всем, что поймал акулу.

Они смеялись. Плакали, но это были хорошие слёзы. Слёзы очищения. Слёзы единства. Слёзы, которые смывают старые обиды и залечивают старые раны.

Потом Катя попрощалась - ей нужно было бежать: Ярина, её лучшая подруга, уже накрывала на стол в общежитии, и тётя Оксана ждала их в гостях, обещала свой фирменный торт «Киевский» с орехами и безе, но перед тем, как повесить трубку, она вдруг сказала - серьёзно, без улыбки, словно проговаривая что-то очень важное, что долго носила в себе, с чем не спала ночами и что наконец созрело:

- Папа, мама. Я вас очень люблю и Алёшу люблю и Лену и Андрейку. Я жалею, что не говорила этого раньше. Жалею, что молчала так долго - почти полтора года. Мне было страшно. Мне было стыдно. Мне казалось, что, если я признаюсь в любви к вам, я предам Украину. Глупо, да? Сейчас это кажется таким глупым. Любовь к семье это не предательство. Это основа всего. Это то, на чём держится мир. Я поняла это только теперь. Когда увидела Алёшу. Когда обняла Андрейку. Когда проехала через эту страшную «серую зону» и поняла, что никакая политика, никакая идеология не стоит того, чтобы брат шёл на брата. Теперь я знаю: семья это мост. Через границы, через войну, через время. Мост, который нельзя разрушить. Можно расшатать, можно повредить, можно даже попытаться подорвать, но он всё равно выстоит. Потому что он держится не на бетоне и не на стали. Он держится на любви. А любовь это самый прочный материал. Вы меня научили этому. Своим примером. Своей жизнью. Своей верностью друг другу. Спасибо вам.

Когда разговор закончился и в трубке зазвучали короткие гудки, Андрей и Анна ещё долго сидели молча. Каждый думал о своём, но мысли их, как всегда, после тридцати одного года брака, текли в одном направлении, как две реки, сливающиеся в одну.

Потом Андрей встал, подошёл к окну и посмотрел на бухту. Там, в темноте, на воде, мигали сигнальные огни - красные, зелёные, белые, и цепочка этих огней уходила куда-то вдаль, к выходу из бухты. Он знал, что где-то там, на востоке, начинается Керченский пролив - узкая полоска воды, отделяющая Крым от материковой России. Он слышал, что уже идут подготовительные работы, что инженеры бурят дно, берут пробы грунта, делают замеры. Он слышал, что скоро, совсем скоро начнут строить мост. Настоящий мост - не метафору, не фигуру речи, а реальную конструкцию из бетона и стали, которая наконец соединит два берега. Которая сделает Крым не островом, а полуостровом - частью большой земли.

Мост ещё не был построен. Только проект. Только чертежи. Только мечта, но он уже был - в сердцах людей. В их надеждах. В их вере. В их любви.

- Знаешь, сказал Андрей, не оборачиваясь, Катя права. Семья это мост и мы его строим. Всю жизнь. Клёпка за клёпкой. Обруч за обручем., как бочку. Медленно. Осторожно. С душой. Иногда кажется, что всё рассыплется, что одна неверная клёпка, один слабый обруч, и вся конструкция пойдёт прахом, но если не опускать руки, если продолжать работать, если верить - выстоит и пока мы вместе, пока мы любим друг друга - он выстоит. Что бы ни случилось. Какие бы ветры ни дули. Какие бы снаряды ни рвались. Какие бы границы ни проводили по живым сердцам.

Анна подошла сзади, обняла его за плечи, прижалась щекой к его спине - туда, где под старой фланелевой рубашкой ровно и спокойно билось сердце. Он чувствовал тепло её рук, её дыхание, её любовь - ту самую, которая прошла через тридцать один год и не остыла. Так они стояли долго - двое немолодых людей, прошедших через холодную войну, развал великой страны, безденежье девяностых, унижение русского флота, возрождение Крыма, страх за сына, тоску по дочери, радость возвращения. Они стояли и смотрели на море, и море смотрело на них - вечное, спокойное, равнодушное к людским тревогам, но всё же - свидетель. Свидетель их жизни. Их любви. Их верности.

- С Новым годом, Андрей, тихо сказала Анна.

- С Новым годом, Аня. С две тысячи пятнадцатым.

За окном, над Севастопольской бухтой, взорвались первые фейерверки - красные, зелёные, золотые, серебряные. Они с шипением взлетали в небо, рассыпались на тысячи искр, отражались в тёмной воде, и на несколько мгновений весь мир становился ярким, праздничным, почти сказочным. Город праздновал. Город жил. Город верил в будущее.

И где-то далеко, за сотни километров отсюда, в разрушенном, но не сломленном Донецке, их сын стоял на балконе тёти-Вериной квартиры и смотрел на те же звёзды, что сияли над Севастополем. Рядом с ним стояла жена, прижимая к груди спящего сына - тот уснул, не дождавшись полуночи, с плюшевым медведем в одной руке и мандариновой долькой в другой и они тоже молчали и тоже смотрели в небо и тоже верили. Что однажды всё кончится. Что однажды они соберутся все вместе. Что однажды мост будет построен и через Керченский пролив, и через их сердца.

И где-то в Киеве, на Оболони, в квартире, украшенной бумажными гирляндами, их дочь поднимала пластиковый стаканчик с шампанским - «За семью! За Бондаренко!» и Ярина, и Оксана, и ещё несколько друзей-студентов, собравшихся за скромным столом, подхватывали этот тост и Катя улыбалась - светло, открыто, счастливо, потому что она наконец поняла: она не одна. У неё есть семья и это навсегда.

Мост был построен. Не через Керченский пролив - не из бетона и стали, не на сваях и опорах. Через сердца. Через время. Через войну и он выстоит. Потому что построен он не по чертежам и не по госконтрактам. Потому что держится он не на инженерных расчётах. Потому что материал, из которого он сделан, не ржавеет, не гниёт, не поддаётся коррозии.

Имя этому материалу - любовь.

Так закончился 2014 год. Год, который изменил всё. Год, который расколол семью, но в итоге сделал её крепче, чем она была до войны. Год, который принёс смерть, но и научил ценить жизнь. Год страшных потерь и великих обретений. Год, который войдёт во все учебники истории, но для семьи Бондаренко навсегда останется годом, когда они поняли главное: они - семья. Несмотря ни на что и это - навсегда.

Часть 1. Перемирие

Донецк, февраль 2015 года.

Война не закончилась. Она просто затаилась, как зверь перед прыжком, как тяжёлая болезнь, загнанная антибиотиками вглубь, но не побеждённая - готовая в любой момент вернуться с новой силой. После Иловайского котла, после страшного августа, после сотен погибших с обеих сторон наступило затишье. То самое, о котором Дед говорил ещё в октябре, когда они сидели в блиндаже под Донецком и считали потери: «Затишье перед бурей, Бондарь. Помяни моё слово это ещё не конец. Это только начало. Самое страшное - впереди» и Алексей помнил эти слова и верил им.

В Минске политики подписывали соглашения. Они жали друг другу руки перед телекамерами, позировали для совместных фотографий, говорили красивые, правильные слова о мире - о долгожданном, выстраданном, необходимом. Журналисты со всего мира комментировали каждый пункт, эксперты обсуждали детали, дипломаты поздравляли друг друга с успехом. А на передовой в это время ополченцы считали патроны, рыли новые окопы, укрепляли блиндажи и ждали. Они не верили ни одному слову из того, что звучало в новостях. Слишком много было пролито крови за последний год. Слишком много друзей осталось в сырой донецкой земле. Слишком многое ещё предстояло потерять, чтобы поверить в красивые слова.

Слишком часто они уже слышали эти слова - «перемирие», «отвод войск», «мирное урегулирование». Слишком часто эти слова оборачивались новой кровью. Слишком хорошо они помнили «минские договорённости» сентября - когда соглашение о прекращении огня было нарушено в тот же день. Когда обе стороны обвиняли друг друга в провокациях. Когда санитарные машины везли раненых, а политики улыбались в телекамеры и говорили: «Процесс идёт». Да, процесс шёл. Шёл к очередному котлу, к очередным смертям, к очередным похоронкам.

Алексей Бондаренко сидел в блиндаже под Донецком, в том самом, который за эти месяцы стал почти домом - с нарами, с буржуйкой, с потрескавшейся от времени гитарой, которую кто-то нашёл в разрушенном доме и притащил сюда. Он держал в руках старое, потрёпанное письмо от сестры - то самое, декабрьское, которое Катя оставила ему перед отъездом, сунув под подушку, чтобы он нашёл утром. Он перечитывал его, наверное, в двадцатый раз, а может, и в тридцатый - он сбился со счёта. Он давно знал каждое слово наизусть, каждую запятую, каждую помарку, но ему нужно было видеть её почерк - неровный, торопливый, с характерным наклоном вправо, с петельками над «й» и длинными хвостиками у «р». Ему нужно было держать в руках эту бумагу, которая пахла Киевом. Миром. Нормальной жизнью. Кофе и книгами. Аудиториями и спорами. Всем тем, что было так далеко отсюда.

«Алёша, я уезжаю завтра утром. Не хочу будить тебя - ты так редко спишь, а завтра тебе снова на позиции. Просто знай: эти семь дней были лучшими в моей жизни за последние полтора года. Лучшими. Я увидела тебя - живого, настоящего, такого же, как в детстве, только с сединой на висках и шрамом на скуле. Я обняла Андрейку - твоего сына, моего племянника, маленького человека с нашими фамильными глазами. Я познакомилась с Леной и теперь понимаю, почему ты её полюбил. Она особенная. Береги её. Я поняла за эти семь дней главное: семья это не место на карте. Не страна. Не язык. Семья это люди и пока мы любим друг друга - мы вместе. Где бы мы ни были. Хоть в Киеве, хоть в Донецке, хоть на краю света. Я буду писать. Каждую неделю. Обещаю. Слово Бондаренко.

Твоя сестра Катя.

P.S. Андрейке понравился медведь. Он назвал его Миша. Спит с ним в обнимку».

Алексей бережно, словно святыню, сложил письмо и убрал в нагрудный карман - туда, где уже лежали другие письма, целая пачка, перетянутая аптечной резинкой. Письмо от матери - ноябрьское, на трёх листах, с рассказом о новом спецкурсе и о том, как она скучает. Письмо от отца - короткое, на одной странице, но каждое слово в нём было на вес золота: «Держись, сынок. Мы тобой гордимся. Мастерская работает, бочка готова, ждёт своего часа». Письма от Лены, она иногда писала ему записочки, когда он уходил в рейды, хотя они жили в одном городе, в одной комнате у тёти Веры. «Я тебя жду. Возвращайся. Я тебя люблю». Простые слова, но они держали его на плаву.