МОСТ

Андрей тяжело опустился на стул рядом с ней. Взял её руку в свою - большую, шершавую, с мозолями от молотка и стамески, с въевшейся древесной пылью, которую не отмыть никаким мылом. Он не говорил утешительных слов - он знал, что они сейчас не нужны, что словами тут не поможешь. Он просто сидел и держал её руку в своей, и от этого простого жеста Анне становилось легче. Так было всегда - тридцать один год. Когда умирали родители. Когда Андрей уходил в опасные походы. Когда не было денег и приходилось считать копейки. Когда началась война и сын ушёл на фронт. Он всегда был рядом. Не с громкими фразами - с молчаливой поддержкой. С теплом своей руки.

- Он спрашивает про бочку, сказала Анна, немного успокоившись. - Помнишь, ту, что ты чинил в феврале? Пишет: «Бочка, она, как держава. Рассыхается медленно, а собирается быстро. Главное, чтобы обручи были крепкие». Он помнит, Андрей. Он всё помнит. Все твои слова. Все твои уроки.

- Конечно помнит, Андрей кивнул, и в его глазах тоже блеснули слёзы, хотя он изо всех сил старался их скрыть. - Он же Бондаренко. Бондаренко всё помнят.

- А ещё он просит передать привет Гаврилову. Говорит, что на его деньги купили бронежилет, и этот бронежилет спас жизнь молодому парню. Саше из Горловки. Девятнадцать лет.

- Надо будет завтра к Гаврилову зайти, Андрей кивнул. - Обрадуется старик. Он же всё переживает, что не может на фронт пойти - возраст, здоровье. А тут - его деньги работают, жизни спасают. Это для него лучшее лекарство.

и ещё он просит, чтобы я продолжала молиться, тихо добавила Анна. - Говорит, что чувствует мои молитвы. Представляешь? Он там, в окопах, под обстрелами, а говорит, что чувствует, как я за него молюсь.

- Значит, так и есть, просто сказал Андрей. - Молитва, она ведь не просто слова. Это энергия. Это любовь, которая передаётся на расстоянии. Я в это верю.

Они сидели вдвоём на кухне, и за окном шумело ноябрьское море - серое, неспокойное, с белыми барашками волн. Ветер гнал по небу низкие, тяжёлые облака, и сквозь них иногда пробивался бледный свет луны. На рейде мигали сигнальные огни кораблей. В доме напротив светились окна - там тоже кто-то ждал, тоже считал дни до писем, тоже вздрагивал от телефонных звонков. Война была далеко, но она была везде. Она поселилась в каждом доме, в каждой семье, в каждом сердце.

А где-то далеко, за сотни километров отсюда, в донецкой степи, под холодным ноябрьским небом, их сын сидел в блиндаже при свете керосиновой лампы и ждал следующего боя. Он смотрел на фотографию родителей - ту самую, с Приморского бульвара, где они молодые и счастливые и думал о том, что нужно выжить. Обязательно. Ради них. Ради Лены. Ради Андрейки. Ради всех.

А пока - ночь, холод, война, но сегодня он был жив и это было главное.

Часть 8. Волонтёры

Киев, декабрь 2014 года. Окраина города, склад волонтёрской организации «Допомога поруч».

Катя стояла перед обшарпанным зданием бывшего заводского цеха, переоборудованного под склад гуманитарной помощи. Цех этот когда-то принадлежал станкостроительному заводу, но завод закрылся ещё в девяностые, и с тех пор помещение пустовало, пока его не заняли волонтёры - люди, которые не могли сидеть сложа руки, пока в шестистах километрах к востоку шла война. Они вычистили мусор, побелили стены, провели электричество от соседнего дома, и теперь здесь кипела жизнь. Повсюду громоздились коробки с медикаментами, тёплыми вещами, детским питанием, консервами, памперсами, средствами гигиены. Пахло картоном, аптечными настойками, бензином от генератора и ещё чем-то неуловимым - запахом человеческой солидарности. Запахом надежды.

Вокруг суетились люди - мужчины и женщины, молодые и пожилые, в гражданской одежде и в камуфляже. Они грузили коробки в старенький микроавтобус «Фольксваген» с облупившейся краской и наклейкой «Гуманітарна допомога» на борту. Грузили молча, сосредоточенно, без лишней суеты - видно было, что они делают это не первый раз и не десятый. Каждый знал своё место в цепочке. Каждый понимал: от того, насколько быстро и аккуратно они погрузят, зависит, успеют ли они проскочить опасный участок дороги до наступления темноты.

Катя стояла у входа, сжимая в руках потёртый рюкзак с вещами, и чувствовала себя чужой. Она никогда не была на войне. Она никогда не видела линии фронта. Она выросла в мирном Севастополе, в семье военного моряка, но это была другая война - далёкая, холодная, подводная, невидимая. А здесь пахло бензином, картоном и тревогой и ей было страшно, но она не отступала.

- Вы Катерина? - к ней подошёл пожилой мужчина с седой, аккуратно подстриженной бородой и усталыми, но добрыми глазами. Одет он был в старую штормовку с капюшоном и высокие армейские ботинки на шнуровке. Руки у него были в мозолях, а на левом запястье виднелся старый шрам - видимо, ещё с афганской войны. Он представился Степаном Петровичем и оказался координатором этой поездки.

- Да, это я, Катя шагнула вперёд.

- Хорошо. Мне звонили из университета, предупредили. Значит так, слушай внимательно, повторять не буду. Маршрут такой: выезжаем завтра в пять утра, до рассвета. Сбор здесь, у склада. Опоздавших не ждём. Идём через Харьков - там у нас перевалочный пункт, заправимся, проверим груз. Потом к Изюму, потом к линии разграничения. Там нас встречают с той стороны, с российскими документами. Ты переходишь с ними, мы остаёмся. Обратно - через неделю, если всё будет спокойно. Вопросы?

- У меня журналистское удостоверение и редакционное задание, Катя показала бумаги.

Степан Петрович взял их, внимательно изучил, подслеповато щурясь. Пошевелил губами, читая текст задания. Потом вернул.

- Добро. Только на блокпостах много не болтай. Ты - журналистка, собираешь материал о гуманитарной ситуации. Никаких имён, никаких военных подробностей и Боже тебя упаси упоминать, что у тебя там брат в ополчении. Поняла?

- Поняла.

Она действительно подготовилась основательно. Получила в университете официальное редакционное задание - написать репортаж о гуманитарной ситуации в зоне конфликта. Тема была нейтральной, не вызывающей подозрений: как мирные жители выживают в условиях войны, как доставляется помощь, какие трудности возникают у волонтёров. Профессор Дмитрий Иванович, пожилой интеллигент с бородкой клинышком, похожий на Чехова, подписал задание без лишних вопросов. Он вообще поддерживал студентов, которые хотели заниматься настоящей журналистикой, а не переписывать пресс-релизы из министерств. «Только будьте осторожны, Екатерина Андреевна, сказал он, и в его глазах мелькнула тревога. - Там стреляют и по журналистам тоже. У меня в Чечне погиб ученик. Не хочу, чтобы это повторилось».

Катя помнила эти слова. Они звучали у неё в голове, как предупреждение, но она всё равно стояла здесь, на пороге склада, и готовилась к поездке.

- Тогда до завтра, сказал Степан Петрович. - Форма одежды - тёплая. В дороге не топим - экономим топливо, бензин нынче дорогой. С собой взять термос с кипятком и бутерброды на два дня. Спальник, если есть. Аптечку. Документы держать при себе, в нагрудном кармане, на случай проверки и запомни главное правило: никакой политической символики - ни украинской, ни российской. Ни флагов, ни ленточек, ни значков. Мы вне политики. Мы - помощь. Тем, кто помогает, стреляют в спину реже, но всё равно стреляют.

- Поняла, Катя кивнула и пошла к выходу.

У дверей она почти столкнулась с девушкой примерно своего возраста - худенькой, светловолосой, с бледным, измождённым лицом и тёмным синяком на левой скуле. Девушка несла в руках старый, потёртый чемодан, перевязанный бельевой верёвкой - видимо, замок сломался. Одетa она была в дешёвенькое пальтишко, явно не по погоде, и стоптанные сапоги. От неё пахло холодом, сыростью и какой-то безнадёжной усталостью.

- Ты тоже завтра едешь? - спросила она, заметив Катин рюкзак.

- Да. А ты?

и я, девушка попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой и безрадостной. - Меня Марина зовут. Марина Коваленко. Я из Луганска.

- Катя Бондаренко. Из Киева. Вернее... из Севастополя, но сейчас живу здесь.

из Севастополя? - Марина удивлённо подняла брови, и в её глазах мелькнул какой-то сложный, трудно определимый интерес. это же теперь Россия., как ты здесь оказалась?

- Долгая история, уклончиво ответила Катя. - Я здесь учусь. На журналиста.

- А там у тебя кто?

- Родители.

- Понятно, Марина вздохнула, и её глаза затуманились. - У всех сейчас всё сложно. Никто не знает, где окажется завтра.

Они замолчали. Катя рассматривала синяк на скуле Марины и не решалась спросить, но та, заметив её взгляд, сказала сама, просто и без эмоций:

- это на блокпосту. Когда в прошлый раз ездила. Украинские военные остановили, стали проверять документы. У меня мать в Луганске, а я гражданка Украины - говорят, «сепарка», «ждёшь, пока мы вас освободим». Не поделили что-то между собой, а крайняя я. Ударили прикладом, но ничего, до свадьбы заживёт.

- А ты часто туда ездишь? - спросила Катя.

- Каждые два месяца. Мать у меня там одна. Живёт в подвале, в частном секторе. У неё диабет второго типа, инсулин нужен постоянно. А там ни лекарств, ни врачей - ничего нет. Всё, что могу, вожу. Вот и теперь везу инсулин, бинты, обезболивающее. Ей хватит на пару месяцев, если всё нормально будет. А если не будет - тогда не знаю.

Катя сглотнула. Её собственная миссия - увидеть брата, обнять его, поговорить - вдруг показалась ей почти эгоистичной. Она ехала к живому, здоровому человеку, который мог за себя постоять. Который сам носил оружие и знал, как выживать. А эта девушка с синяком на лице и потёртым чемоданом ехала к больной матери, умирающей без инсулина, через блокпосты, через унижения, через побои и в этом была какая-то страшная, обыденная героика.

- Сочувствую, сказала Катя тихо. - Я не знала, что всё настолько плохо.

- Никто не знает, Марина горько усмехнулась. - Пока не увидишь своими глазами - не поймёшь. Мне тоже казалось, что война это где-то далеко. А потом снаряд прилетел в наш двор, и мама осталась без дома. Теперь живёт в подвале, как крыса и я ничего не могу сделать. Только возить инсулин.

Они попрощались - обеим нужно было готовиться к завтрашнему дню. Катя поехала домой, в Оболонь. В автобусе она смотрела на проплывающий за окном Киев - нарядный, предпраздничный, с гирляндами и ёлками на площадях, и думала о Марине. О её матери в подвале. О её синяке. О том, как странно устроена жизнь: здесь, в Киеве, люди готовятся к Новому году, покупают подарки, пьют кофе. А там, в Луганске, такие же люди сидят в подвалах без света и лекарств. Две реальности. Две параллельные вселенные и завтра она шагнёт из одной в другую.

Дома её ждала Оксана. Она уже знала о планах племянницы и, хотя в душе была категорически против, не стала отговаривать - видела, что решение принято твёрдо. Вместо этого она сделала то, что всегда делала в минуты тревоги: наготовила еды на неделю вперёд, собрала Кате термос с чаем, бутерброды, тёплые носки и старые отцовские варежки. И, конечно, аптечку - самую полную, какую только можно было собрать в киевских аптеках.

- Вот, она протянула Кате небольшой тканевый мешочек. - Здесь деньги. Немного, но на первое время хватит и телефонные карточки - там связь плохая, роуминг не работает. Будешь звонить с городских телефонов.

- Спасибо, тётя Оксана, Катя обняла её.

и вот ещё, Оксана достала из кармана маленький серебряный крестик на цепочке. это бабушкин. Надень. Я не очень верю, но... бережёного Бог бережёт.

Катя надела крестик. Он был холодным и лёгким на шее. Почти невесомым, но в этом жесте, в этом подарке было столько любви, что она вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

- Я вернусь, сказала она. - Обязательно вернусь и не одна - с репортажем и с новостями от Алёши.

- Возвращайся, тихо ответила Оксана. - Пожалуйста.

Ночью Катя почти не спала. Лежала в темноте, глядя в потолок, и слушала, как за окном шумит декабрьский Киев. Машины, ветер, редкий смех прохожих - предпраздничная суета. Она думала о том, что завтра увидит брата. Впервые за полтора года. Впервые после всего - после Майдана, после референдума, после Иловайска.

Что она ему скажет? «Привет, Алёша. Я приехала»? Или: «Прости меня за то, что я говорила тогда, в феврале»? Или: «Я тебя люблю. Я всегда тебя любила, даже когда пыталась ненавидеть»? Может быть, всё сразу. Может быть, ничего - просто обнимет и заплачет.

А ещё она думала о том, что где-то там, за линией фронта, за блокпостами и колючей проволокой, её ждёт совсем другая реальность. Не лекции, не конспекты, не кофе в университетской столовой. Война. Настоящая. С кровью, грязью и смертью. С детьми, которые говорят «папа, там бах». С матерями, умирающими без инсулина в подвалах. С женщинами, которые получают синяки на блокпостах.

Готова ли она к этому?

Ответа не было, но выбора тоже не было. Она должна была это сделать. Не ради журналистики. Не ради репортажа. Ради себя. Ради Алёши. Ради всех Бондаренко, которые должны были наконец собраться вместе, как та самая бочка.

Она закрыла глаза и попыталась уснуть. Завтра - в пять утра. Завтра всё изменится.

Где-то за стеной тихо играло радио. Передавали старую песню - «Надежда, мой компас земной». Катя слушала её и думала: вот оно, самое точное слово. Надежда. Только она и ведёт сейчас вперёд. Через страх. Через сомнения. Через линию фронта.

Часть 9. Дорога через фронт

Трасса Киев - Харьков изюм, декабрь 2014 года. Раннее утро.

Микроавтобус «Фольксваген» выехал со склада в пятом часу утра, когда Киев ещё спал - спали его улицы, его парки, его многоэтажки, спали люди, не знавшие, что где-то в шестистах километрах к востоку другие люди сидят в подвалах и считают разрывы снарядов. В салоне, помимо водителя - молчаливого, сосредоточенного мужчины лет сорока с позывным «Шофёр», который за всю дорогу не сказал и десяти слов, сидели восемь человек. Степан Петрович, расположившийся на переднем сиденье с картой в руках. Два волонтёра-медика - пожилая женщина в очках и молодой парень с армейской выправкой, видимо, бывший военный. Марина, прижимавшая к груди свой потёртый чемодан, перевязанный верёвкой. Катя, кутавшаяся в тёплый шарф и смотревшая в окно и ещё две женщины - немолодые, с испуганными глазами, ехавшие к родственникам в Донецк.

Все молчали. Каждый думал о своём. Каждый боялся, но боялся по-своему. Тишину нарушал только гул двигателя, шорох шин по асфальту да редкие реплики Степана Петровича, сверявшего маршрут.

За окнами проплывали заснеженные поля - бескрайние, белые, искрящиеся в свете фар. Голые перелески, где чёрные ветки деревьев сплетались в причудливые узоры на фоне серого предрассветного неба. Редкие деревни - покосившиеся хаты, заколоченные ставни, пустые дворы, ни души. Чем дальше на восток, тем заметнее становились следы войны: воронки у дороги, засыпанные снегом, но всё равно заметные - круглые, тёмные, как оспины на лице земли. Сгоревшие остовы автомобилей на обочинах - одни уже заржавели и почернели, другие были совсем свежими, словно их подбили только вчера. Покосившиеся, перебитые осколками столбы линий электропередач, с которых свисали оборванные провода.

Где-то между Харьковом и Изюмом, когда солнце уже поднялось над горизонтом и осветило заснеженную равнину, им встретилась колонна украинской бронетехники - танки Т-64 с нарисованными на броне трезубцами, БТРы с сине-жёлтыми флажками на антеннах, грузовики с пехотой. Колонна шла на восток - туда, куда ехали и они. «Фольксваген» прижался к обочине, пропуская военных. Солдаты в кузовах, молодые парни в касках, смотрели на волонтёров без интереса - видимо, привыкли к виду гражданских машин на этой трассе. Кто-то спал, привалившись к плечу товарища. Кто-то курил, стряхивая пепел за борт. Кто-то просто глядел в одну точку - тот самый взгляд, который Катя уже видела у ополченцев в телерепортажах. Взгляд человека, который слишком много видел.

- Скоро блокпост, нарушил молчание Степан Петрович, оборачиваясь к пассажирам. - Приготовьте документы. Паспорта держите открытыми, на странице с пропиской. Удостоверения - в руках и помните: мы - гуманитарная миссия. Никакой политики. Никаких споров. Никаких вопросов. Отвечаем коротко и по делу. Кто едет к родственникам - так и говорите. Журналистка - предъяви задание и Боже вас упаси шутить с военными. У них тут с юмором плохо.

Первый блокпост был украинским. Он возник внезапно, из-за поворота - бетонные заграждения, выкрашенные в сине-жёлтые цвета, мешки с песком в три ряда, пулемётное гнездо из брёвен, над которым висел украинский флаг - выцветший, потрёпанный ветром, но всё ещё гордо реявший на морозном воздухе. Вокруг стояли военные в полной экипировке - каски, бронежилеты, автоматы. Молодой солдат, почти мальчик, с румяными от мороза щеками и серьёзными, не по возрасту, глазами, подошёл к микроавтобусу. Он проверил документы - медленно, внимательно, сверяя фотографии с лицами. Заглянул в салон, осмотрел коробки с медикаментами. Увидел бинты, шприцы, ампулы - кивнул.

- Проезжайте. Только осторожнее там, дальше, сказал он, и голос у него был усталый, глуховатый. - Утром был обстрел. Трассу накрыло. Воронки ещё не засыпали.

- Спасибо, сынок, сказал Степан Петрович. - Ты сам-то давно здесь?

- Четвёртый месяц. Мобилизовали в августе. Был студентом, стал солдатом. - Он горько усмехнулся. - Ладно, езжайте. Не задерживайтесь.

«Фольксваген» тронулся, и солдат остался позади - ещё один мальчик, которого война вырвала из мирной жизни и бросила на мороз, к пулемёту.

Дальше дорога стала хуже. Асфальт был разбит гусеницами танков и взрывами снарядов, и Степан Петрович то и дело приказывал Шофёру сбавлять скорость. Микроавтобус полз медленно, как старая черепаха, объезжая воронки - некоторые были такими глубокими, что в них свободно поместился бы легковой автомобиль. На обочинах попадались остовы сгоревших машин, перевёрнутые грузовики, разбитые повозки и везде - тишина. Странная, неестественная тишина, нарушаемая только гулом двигателя.

Второй блокпост находился уже на линии разграничения, в так называемой «серой зоне» - полосе земли шириной в несколько километров, которая не контролировалась ни одной из сторон. Это было самое опасное место. Здесь не действовали никакие законы, кроме закона силы. Здесь могли обстрелять с любой стороны. Здесь по обочинам стояли знаки «Осторожно, мины!», а в кюветах лежали остовы техники, подорвавшейся на этих минах.

На обочине стоял сгоревший рейсовый автобус - чёрный, искорёженный, с выбитыми окнами и обвалившейся крышей. Он был полным - когда-то, в прошлой жизни, пассажиров. Теперь от них ничего не осталось. В салоне автобуса кто-то повесил табличку, написанную от руки на куске фанеры: «Осторожно, мины. Не подходить» и ниже, другим почерком: «Здесь погибли люди. Помолитесь за них».

- Господи, прошептала Марина, и голос её дрогнул и здесь люди живут?

- Живут, сухо ответил Степан Петрович, не оборачиваясь. - А куда им деваться? Это их земля. Их дом. Не всем повезло уехать.

Катя смотрела на сгоревший автобус и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она вспомнила Севастополь, набережную, тёплое море. Вспомнила Киев, кофейни, лекции. Вспомнила всё то, что ещё вчера казалось ей обыденным. Теперь это казалось чудом. Невероятной, недостижимой роскошью.

Наконец впереди показался блокпост ополченцев. Он отличался от украинского - меньше казёнщины, больше самодеятельности. Российский флаг, георгиевские ленточки на антенне, наспех сколоченный щит с надписью «ДНР. Документы к проверке!». Люди в камуфляже - разномастном, без единой формы, но все с оружием. Катя вглядывалась в их лица с замиранием сердца, надеясь увидеть брата. Высокий, в кепке-афганке - не он. Коренастый, с пулемётом - не он. Совсем молодой, почти мальчишка, с автоматом наперевес - не он.

Но один из ополченцев, проверявших документы, показался ей смутно знакомым. Невысокий, светловолосый, с перевязанной правой рукой, которая ещё плохо слушалась. Он подошёл к микроавтобусу, заглянул в салон и вдруг замер, увидев Катю.

- Ты... - начал он. - Ты же...

- Витька? - Катя узнала его. Это был тот самый парень, которого Алёша упоминал в каждом письме. Витька, его лучший друг. - Ты - Витька?

- Я, он растерянно улыбнулся. - А ты - Катя? Сестра Бондаря?

- Да.

- Ничего себе! - Витька хлопнул себя по колену здоровой рукой. - Вот это встреча! Алёшка с ума сойдёт! Он же тебя не ждал! Он думал, ты в Киеве!

- Я и была в Киеве. А теперь здесь.

- Ну, дела... - Витька всё не мог прийти в себя. - Слушай, а ты надолго?

- На неделю. Потом обратно, с волонтёрами.

- Успеешь повидаться. Алёшка сейчас в городе, в казарме. Я ему позвоню, предупрежу. Пусть готовится.

- Не надо, Катя покачала головой. - Не предупреждай. Я хочу сделать сюрприз.

- Сюрприз так сюрприз, Витька ухмыльнулся. - Он у тебя крепкий, Бондарь наш. Выдержит. А ты молодец, что приехала. Он о тебе столько рассказывал...

- Что рассказывал?

- Что сестра у него - самая лучшая. Что в Киеве учится на журналистку. Что он по тебе скучает и что обязательно хочет увидеться. Вот, считай, мечта сбылась.

Катя почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она заморгала, пытаясь их скрыть, но Витька заметил.

- Ладно, сказал он мягко. - Езжайте. Там, в городе, найдёте, где остановиться. Спросите гостиницу «Донбасс», она работает, хоть и без удобств. А завтра Алёшка будет на построении в штабе, на площади Ленина. Найдёте.

- Спасибо, Витька.

- Не за что. Свои же.

Микроавтобус пересёк невидимую черту, и Катя вдруг поняла: она на другой стороне. В Донбассе. В том самом Донбассе, о котором столько говорили по телевизору, из-за которого спорили в университете, о котором писал брат в своих письмах. Теперь она видела его своими глазами. Вдыхала его воздух - морозный, пахнущий гарью и углём. Смотрела на его улицы - разрушенные, но живые. На его людей - усталых, но не сломленных.

До Донецка оставалось несколько часов пути. А завтра она увидит брата. Впервые за полтора года. Впервые после всего и слова, которые она так долго искала, может быть, найдутся сами собой.

Часть 10. Встреча

Донецк, декабрь 2014 года. Площадь Ленина.

Катя стояла на площади, кутаясь в тёплый шарф - тот самый, тёмно-синий в белую полоску, подаренный мамой на прошлый Новый год, и смотрела на здание бывшей областной администрации, которое теперь стало штабом ополчения ДНР. Здание было массивным, сталинской постройки, с высокими колоннами и барельефами на фасаде. Сейчас его окна были заложены мешками с песком, а на углу чернела пробоина от снаряда - видимо, прилетело ещё летом, но заделать до сих пор не успели. Над входом развевались два флага - российский триколор и флаг ДНР, чёрно-сине-красный. У дверей стояли часовые в камуфляже, с автоматами, и внимательно оглядывали прохожих. Мимо, утопая в нечищеном снегу, шли люди - военные и гражданские, мужчины и женщины, молодые и пожилые. Все были одеты тепло, по-зимнему, но у многих на лицах читалась та особая, глубокая усталость, которая бывает только на войне. Война изматывала всех и тех, кто воевал с оружием в руках, и тех, кто просто пытался выжить, стоял в очередях за хлебом, грелся у буржуек.

Вчерашний вечер Катя провела в маленькой, тесной комнатке общежития при городской больнице - волонтёры помогли устроиться, дали раскладушку и старое одеяло. Она почти не спала - ворочалась с боку на бок на жёстком матрасе, прислушивалась к далёким, глухим разрывам, которые то стихали, то возобновлялись с новой силой. В полудрёме ей мерещились голоса - мамин, папин, Алёшин. Ей снился Севастополь, море, набережная. Снилось детство. Снилось, что она снова маленькая, и Алёша ведёт её за руку в воду - «Не бойся, там медузы не кусаются, они просто плавают».

Теперь, стоя на площади под моросящим снегом, она чувствовала, как сердце колотится где-то у самого горла, мешая дышать. Он должен быть здесь. Сегодня утром. Сейчас. Витька сказал, что у них построение в девять, и она пришла заранее, заняла наблюдательный пост у памятника Ленину - бронзовый Ильич всё так же простирал руку в будущее, хотя вокруг гремела война, и будущее было туманным.

Она не предупредила его. Не позвонила, не передала записку. Хотела увидеть его лицо в самый первый момент - то неуловимое выражение, когда человек ещё не знает, не ждёт, не приготовился. Когда эмоции настоящие, не наигранные. Когда душа видна насквозь.

Минуты тянулись бесконечно. Холод пробирался под куртку, снег залетал за воротник. Катя переминалась с ноги на ногу и думала: «Какая же я дура. Столько времени потеряла. Столько месяцев молчала. А он писал мне письма - февральское, майское, августовское, октябрьское. Каждое, как ниточка. А я отвечала коротко, сдержанно. Боялась. Гордость мешала. Или страх. Или и то, и другое».

И вот из высоких дверей штаба вышел человек в камуфляже. Высокий, чуть сутуловатый - сказывалась привычка пригибаться под огнём. Закинул автомат за спину привычным, отработанным движением. Поправил кепку-афганку, которую носил и зимой, и летом. Остановился на ступеньках, достал из кармана смятую пачку сигарет, закурил, прикрывая огонёк ладонью от ветра.