МОСТ

Я не прошу тебя менять свои взгляды. Я не прошу тебя соглашаться со мной или принимать мою правду. Я просто хочу, чтобы ты знала: я тебя люблю и всегда буду любить. Даже если ты никогда мне не ответишь. Даже если ты выбросишь это письмо, не читая. Даже если ты решишь, что у тебя больше нет брата. У тебя он есть. Всегда был. Всегда будет.

Береги себя, Катя и маму с папой, если сможешь. Они за тебя волнуются. Они тебя ждут. Каждый вечер. Каждое утро. Они не говорят об этом вслух, но я знаю. Я чувствую. Они живут надеждой, что однажды ты позвонишь. Или приедешь. Или просто пришлёшь сообщение. Хотя бы одно слово. "Привет". Этого будет достаточно.

Твой брат Алёша. Май 2014. Донецк, Третья городская больница.

P.S. Тут медсестра говорит, что у меня очень красивая сестра. Я ей показывал нашу старую фотографию, где мы в Балаклаве. Она сказала: "Похожа на тебя". А я ответил: "Нет, это я на неё похож. Она у нас самая красивая"».

Катя отложила письмо и долго сидела неподвижно, глядя в одну точку на стене. Там висела та самая фотография - Балаклава, лето, они с Алёшей стоят по колено в воде и смеются. Ей там десять, ему - тринадцать. Она в синем купальнике с рюшами, он в красных плавках и дурацкой панамке, которую заставляла носить мама. Оба счастливы. Оба не знают, что через десять лет будут по разные стороны фронта.

Она перевела взгляд на письма. Два листка бумаги. Два свидетельства того, что любовь сильнее войны. Что можно быть по разные стороны баррикад, но оставаться братом и сестрой. Что политика разводит людей, а семья - соединяет.

Катя вспомнила слова Олеси, сказанные ещё в марте, в пустом школьном коридоре: «Любовь не делится на "наших" и "ваших"». Тогда это казалось красивой фразой. Теперь она увидела её подтверждение - написанное неровным почерком, на тетрадном листке, под грохот артиллерии.

Она достала ручку, чистый лист бумаги. Начала писать. Остановилась. Зачеркнула. Скомкала лист и бросила в корзину. Начала снова и снова остановилась. Слова были слишком маленькими. Слишком бледными. Слишком ничтожными по сравнению с тем, что она чувствовала., как вместить в несколько фраз всё - любовь, боль, страх, надежду, раскаяние?

Она вспомнила, как в детстве они с Алёшей играли в «почту». Писали друг другу записочки и подсовывали под дверь. «Приходи в гостиную, там мультики». «Не мешай, я делаю уроки». «Спокойной ночи». Тогда слова были простыми и лёгкими, как воздушные шарики.

Теперь каждое слово весило тонну.

Она взяла ручку и написала - медленно, тщательно выводя каждую букву, словно от того, насколько аккуратно она напишет, зависело, дойдёт ли письмо.

«Алёша.

Я получила оба твоих письма. Я прочитала их - не один раз. Я не знаю, что сказать. Я не знаю, что ты хочешь услышать. Я не могу сказать, что согласна с тобой. Я не могу сказать, что понимаю твой выбор, но я могу сказать другое: я тебя тоже люблю. Ты мой брат и это навсегда. Ты сам это написал и я под этими словами подписываюсь. Обеими руками.

Я помню Балаклаву. Я помню медуз. Я помню, как ты меня успокаивал. Ты был прав: они не кусаются, они просто плавают и море было тёплое, и солнце было яркое, и мы были счастливы. Мне очень хочется, чтобы когда-нибудь - я не знаю когда, я не знаю как, мы снова туда поехали. Вместе. Ты, я, мама, папа и твоя Лена, и Андрейка. Чтобы он увидел тех самых медуз. Чтобы мы стояли по колено в воде и смеялись, как тогда. Это, наверное, глупая мечта, но я её храню.

Маме и папе я позвоню. Обещаю. Мне нужно время. Мне нужно... я не знаю что. Разобраться в себе. Понять, кто я. Украинка, которая родилась в русском Крыму? Дочь российских родителей? Сестра ополченца? Студентка журфака? Я не знаю, но я знаю, что я - Катя Бондаренко и у меня есть семья и я её люблю.

Выздоравливай. Пожалуйста. Береги плечо. Береги себя. Ты нужен Лене. Ты нужен Андрейке. Ты нужен маме с папой и мне ты тоже нужен. Даже если я не могу этого объяснить.

Твоя сестра Катя.

P.S. Передай той медсестре, что я с ней согласна. Ты на меня похож. Потому что мы - одной крови».

Она дописала последнюю строчку и отложила ручку. Перечитала письмо. Оно было несовершенным. Оно было слишком коротким для всего, что она хотела сказать, но оно было честным. Первым честным словом, которое она сказала брату за последние полгода.

Она запечатала письмо в конверт, написала адрес - тот самый, полевой, который ей передали через волонтёров. Донецк, Третья городская больница, отделение хирургии, для Алексея Андреевича Бондаренко, позывной «Бондарь». Завтра она отнесёт его волонтёрам, и оно пойдёт через блокпосты, через границы, через линию фронта. Может быть, дойдёт. Может быть, затеряется. Может быть, его перехватят, прочитают и бросят в костёр, но сам факт того, что она написала, уже что-то менял. Словно лёд, который держал её сердце скованным последние месяцы, дал первую трещину и в эту трещину проникал свет - слабый, далёкий, но всё-таки свет.

Она встала из-за стола и подошла к окну. За стеклом сиял вечерний Киев - большой, тревожный, раздираемый противоречиями город. Где-то там, в свете фонарей, ходили люди. Кто-то пил кофе в летних кафе, кто-то целовался на скамейках, кто-то спешил домой с работы. Обычная жизнь. Мирная жизнь, но Катя знала: война рядом. Она дышит в затылок. Она ждёт.

И где-то далеко, в донецком госпитале, её брат лежит с осколком в плече и ждёт ответа и теперь у него будет этот ответ. Потому что Катя написала его. Потому что молчание кончилось.

- Катя! - в комнату заглянула Оксана. - Ты чего не спишь? Полночь уже.

- Я письмо писала. Алёше.

Оксана замерла в дверях. Потом медленно подошла, села на край кровати.

и что ты ему написала?

- Что люблю его. Что он мой брат. Что мы - семья.

Оксана долго молчала. Потом вдруг всхлипнула и вытерла глаза краем халата.

- Знаешь, Катя, сказала она, я тобой горжусь. Ты сейчас сделала то, что не могут сделать взрослые политики и генералы. Ты перекинула мост через пропасть и пусть он пока тонкий и хрупкий - он есть. А значит, есть надежда.

- Надежда на что?

- На то, что когда-нибудь всё это кончится и вы снова будете вместе.

Катя кивнула. Она смотрела в тёмное окно, где отражалась комната - стол, лампа, фотография на стене и ей казалось, что где-то там, за этим отражением, есть другое окно. Окно в донецком госпитале, где её брат смотрит в такой же тёмный квадрат неба и думает о ней.

Четыре окна. Четыре города. Одна семья.

Глава 5

Часть 1. Иловайск. Август 2014

Донецкая область, восточнее Иловайска, 23 августа 2014 года. Раннее утро.

Степь лежала перед ними - выжженная августовским солнцем, бурая, безжизненная, с пожухлой травой, которая хрустела под ногами, как битое стекло. Уже несколько недель не было дождей, и земля потрескалась, превратившись в подобие гигантской мозаики. В воздухе висела тонкая пыль, поднятая гусеницами танков и колёсами грузовиков, и она оседала на губах, на оружии, на одежде, придавая всему вокруг серовато-жёлтый оттенок. Пахло полынью, соляркой и войной.

Где-то на горизонте, в утренней дымке, угадывались очертания города - невысокие дома, элеватор, водонапорная башня, похожая на гигантский гриб, железнодорожная станция с пакгаузами. Иловайск. Маленький городок с населением в пятнадцать тысяч человек, о котором до этой войны мало кто слышал за пределами Донецкой области. Теперь его название гремело во всех военных сводках. Иловайский котёл. Место, где решалась судьба Донбасса, а может быть, и всей войны.

Алексей Бондаренко лежал в цепочке ополченцев на невысоком холме, поросшем редким, чахлым кустарником - единственным укрытием в этой голой степи. Он прижимал к глазам старенький армейский бинокль, доставшийся ему от Деда, и внимательно изучал позиции украинской армии. Там, внизу, на расстоянии примерно двух километров, виднелись окопы, брустверы из мешков с песком, несколько БТРов, замаскированных ветками, и два танка Т-64, стоявших в капонирах. Серьёзная сила. К такой без подготовки лучше не соваться.

Плечо после ранения всё ещё иногда ныло - особенно по ночам, когда спадала дневная жара, мышцы остывали и начинали напоминать о себе тупой, ноющей болью. В госпитале врачи сказали: «Минимум месяц реабилитации. Никаких нагрузок». Он пролежал чуть больше двух недель, а потом сбежал - просто встал ночью, оделся и ушёл, пока Лена была на дежурстве. Оставил записку: «Не волнуйтесь, я должен». Она потом звонила, плакала, ругалась, но поняла. Она всегда всё понимала, и за это он любил её больше всего.

- Долго будем тут валяться? - Витька, лежавший справа, нетерпеливо ёрзал. Он уже сжимал в руках автомат, и пальцы его нервно постукивали по цевью. - Скоро солнце встанет, нас видно будет, как на ладони.

- Ждём приказа, спокойно ответил Алексей. - Не дёргайся. Поспешишь - людей погубишь.

За эти три месяца, прошедшие с начала боёв под Славянском, война изменилась до неузнаваемости. Из стихийной, хаотичной, партизанской она превратилась в настоящую, полномасштабную - с танками, тяжёлой артиллерией, авиацией, с регулярными частями с обеих сторон. Ополченцы больше не были разрозненными отрядами, вооружёнными охотничьими ружьями и самодельными миномётами. Теперь это была армия - может, не такая обученная и экипированная, как регулярные войска, но всё же армия. Со своей структурой, со своими генералами, со своей стратегией и стратегия эта сейчас заключалась в одном: замкнуть кольцо вокруг Иловайска, отрезать украинскую группировку от основных сил, взять её в котёл и заставить либо сдаться, либо погибнуть.

-, как думаешь, Бондарь, спросил Витька, немного успокоившись, надолго это?

- Что «это»?

- Война. Вся эта мясорубка. Месяц? Год? Десять лет?

Алексей опустил бинокль и задумался. Он вспомнил Донбасс до войны - цветущий, шумный, рабочий. Шахты, заводы, футбольные матчи, очереди за мороженым в парке Щербакова. Неужели всё это ушло навсегда?

- Никто не знает, сказал он наконец. - Может, на месяц. Может, на год. Может, на десять лет. Наша задача - не угадывать. Наша задача - делать своё дело.

- На десять лет я не подписывался, Витька горько усмехнулся. - У меня невеста ждёт. Свадьбу хотели летом сыграть. Теперь уж не знаю, когда.

- Сыграете, Алексей хлопнул его по плечу. - Обязательно сыграете. Я лично у тебя на свадьбе погуляю. Если живы будем.

- Если живы будем, эхом отозвался Витька.

Внезапно над степью разнёсся гул. Сначала далёкий, едва различимый, на грани слышимости - так шумят пчёлы вдалеке. Потом всё ближе, всё громче, всё страшнее. Этот звук ни с чем нельзя было спутать - так гудели реактивные двигатели штурмовиков.

- Воздух! - закричал кто-то из цепочки, и крик этот подхватили десятки голосов.

Алексей инстинктивно вжался в землю, стараясь слиться с ней, врасти, стать незаметным. Рядом так же вжался Витька, закрыв голову руками. Над холмом, на бреющем полёте, пронеслись два украинских штурмовика Су-25 - «грачи», как их называли за характерный силуэт. Они зашли со стороны восходящего солнца, и ополченцы заметили их слишком поздно, когда самолёты были уже почти над головами.

Разрывы легли в ста метрах левее - видимо, лётчики ошиблись с прицелом, или их спугнули зенитчики, открывшие огонь с соседнего холма. В воздух взметнулись фонтаны земли и дыма - чёрные, с огненными прожилками. Ударная волна прокатилась по степи, прижала к земле, заложила уши. На несколько секунд всё заволокло пылью и гарью.

- Живы? - крикнул Алексей, откашливаясь и выплёвывая песок.

- Живы! - отозвался Витька, протирая глаза. - Только оглох малость и землёй меня засыпало, как покойника.

- Привыкай. Это ещё не самое страшное.

- А что - самое?

- Самое это когда они попадают, мрачно ответил Алексей. - Тогда хоронить приходится.

Он поднёс бинокль к глазам и снова посмотрел на Иловайск. Там, среди невысоких домов, что-то горело. Чёрный, маслянистый дым поднимался к небу, разрастаясь в большое мрачное облако. Где-то в городе шёл бой - слышны были автоматные очереди, глухие разрывы гранат, крики. Где-то гибли люди и он знал: сегодня или завтра им тоже предстоит войти туда. В этот ад. В этот котёл.

- Бондарь! - раздался голос Деда.

Алексей обернулся. Старый афганец подполз к нему, не поднимая головы - привычка, выработанная десятилетиями. В руках у него была карта, заламинированная, с нанесёнными красным и синим позициями.

- Через час идём в наступление. Твоя группа пойдёт левым флангом, вдоль железной дороги. Задача - занять станцию и удерживать её до подхода основных сил. Там, по данным разведки, украинский опорный пункт - два пулемётных гнезда и, возможно, миномётная батарея. Вопросы?

- Вопросов нет. Разрешите готовить людей?

- Готовь.

Алексей отполз к своей группе - тем, кто лежал в цепочке правее. Их было двенадцать человек: Витька, ещё несколько опытных бойцов из прежнего состава и четверо новобранцев - молодых парней, которых прислали из Донецка всего неделю назад. Они ещё не нюхали пороха по-настоящему, и Алексей смотрел на них с тревогой. Первый бой - он самый страшный. Не все его переживают.

- Значит так, мужики, сказал он негромко, но твёрдо. - Через час выступаем. Идём вдоль железки, прижимаемся к насыпи, она хоть какое-то укрытие. На станции - противник. Дед говорит, два пулемётных гнезда. Будем брать. Вопросы?

- А если танки? - спросил один из новобранцев, совсем молодой парень с испуганными глазами.

- Если танки - отходим. У нас гранатомётов всего два, и то «мухи». Против танковой брони, как дробь против слона. Поэтому слушаем мои команды. Без приказа не геройствовать. Без приказа не отступать. Всё ясно?

- Так точно, нестройно ответили ополченцы.

Через час, когда солнце уже поднялось над степью и начало припекать по-настоящему, они двинулись вперёд. Шли перебежками, пригибаясь, используя каждую складку местности, каждый куст, каждый камень. До железнодорожной насыпи добрались без потерь. Дальше началось самое трудное.

Впереди была станция. Впереди был Иловайск. Впереди был бой, который войдёт в историю под названием «Иловайский котёл» - одна из самых страшных и самых славных страниц этой войны.

И никто из тех, кто шёл сейчас по выжженной степи, не знал, кто из этого боя вернётся домой, а кто останется здесь навсегда - в чужой, но уже родной земле.

Часть 2. Пленный

Иловайск, 25 августа 2014 года. Район железнодорожной станции.

Бой за станцию длился уже второй день. С того момента, как ополченцы пошли в наступление вдоль железнодорожной насыпи, прошло почти сорок восемь часов - сорок восемь часов непрерывного грохота, стрельбы, криков и смерти. За это время Алексей не спал и трёх часов в общей сложности. Глаза слипались, в висках стучало от постоянного напряжения, но он держался. Держался на автомате, на опыте, на том самом «втором дыхании», о котором ему когда-то рассказывал Дед.

Ополченцы заняли пакгаузы - длинные кирпичные строения вдоль путей, и водонапорную башню, с которой открывался отличный обзор на всю станцию и прилегающие кварталы, но украинские части продолжали удерживать вокзал - массивное двухэтажное здание с толстыми стенами и узкими окнами-бойницами, а также прилегающие к нему административные корпуса и диспетчерскую вышку. Бои шли за каждый метр железнодорожного полотна, за каждый этаж, за каждую комнату, за каждый лестничный пролёт. Противники сходились вплотную, стреляли друг в друга через стены, закидывали гранатами коридоры. Это была самая страшная форма боя - городская, штурмовая, где исход решают не тактика и стратегия, а реакция, инстинкт и готовность убить раньше, чем убьют тебя.

Алексей, пригнувшись, пробирался вдоль стены разрушенного пакгауза. Под ногами хрустело битое стекло вперемешку с гильзами и обломками кирпича. В воздухе висела густая кирпичная пыль, от которой першило в горле и слезились глаза. Пахло гарью, сгоревшим порохом, машинным маслом из разбитого тепловоза, который стоял на путях уже вторую неделю, и ещё чем-то сладковато-приторным - запахом, который Алексей научился распознавать. Запахом смерти.

Рядом, прикрывая его с правого фланга, двигался Витька с автоматом наизготовку. За эти месяцы он превратился из испуганного мальчишки в опытного бойца. Двигался он теперь плавно, по-кошачьи, каждый шаг выверен, каждый взгляд - на периметр. Глаза у него были красные от недосыпа, на скуле темнел свежий кровоподтёк - осколком кирпича задело при вчерашнем обстреле, но в них появилось что-то новое. Не жестокость. Скорее, спокойная решимость человека, который уже всё для себя решил.

- Бондарь, гляди! - Витька вдруг дёрнул его за рукав и указал стволом автомата в дальний угол двора.

Там, за грудой битого кирпича и покорёженных железнодорожных шпал, сидел человек. Прислонившись спиной к обугленной стене, он находился в неестественной, какой-то сломанной позе - видимо, был ранен и не мог идти. Форма на нём была украинская, стандартное обмундирование ВСУ - пиксельный камуфляж, берцы с высоким берцем. Ни каски, ни бронежилета - видимо, потерял в бою или сбросил, когда отходил. Голова забинтована грязной, пропитанной кровью марлей, сквозь которую проступало багровое пятно. Рядом с ним на земле лежал автомат - старый АКС-74У с откинутым прикладом, но пленный не делал попытки схватить его. Увидев ополченцев, выходящих из-за угла, он не дёрнулся, не попытался убежать. Просто медленно, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом, поднял руки над головой.

- Не стреляйте, сказал он по-русски, но с лёгким, едва уловимым западноукраинским акцентом - той особой мягкостью согласных, которая выдаёт уроженца Галиции или Волыни. Голос был хриплым, срывающимся, как будто он долго кричал и сорвал связки. - Я сдаюсь.

Алексей подошёл ближе, не опуская автомата. Он знал: на войне расслабляться нельзя ни на секунду. Случалось, что «сдающийся» пленный выхватывал спрятанную гранату и подрывал себя вместе с теми, кто подошёл слишком близко. Такие истории рассказывали в отряде, и Алексей не хотел, чтобы его собственная история пополнила этот список.

- Руки держи, чтобы я видел, скомандовал он. - Витька, прикрой.

- Понял, Витька встал чуть поодаль, держа пленного на прицеле.

Алексей подошёл вплотную, носком берца отшвырнул автомат пленного подальше. Теперь можно было разглядеть его получше.

Тот был совсем молод - лет двадцать, может, двадцать один, не больше. Мальчишка. Лицо бледное, осунувшееся, под глазами - глубокие тёмные круги, которые говорят о многих бессонных ночах. На левой скуле - ссадина, запёкшаяся кровью. Губы сухие, потрескавшиеся от жажды. На гимнастёрке, там, где она была расстёгнута у ворота, виднелись пятна крови - свежие, ещё не успевшие потемнеть, но, судя по расположению, не его. Скорее всего, он вытаскивал кого-то раненого, может быть, своего товарища, и перепачкался.

- Откуда? - спросил Алексей, опуская ствол чуть ниже, но всё ещё держа палец на спусковом крючке.

из-под Житомира, ответил пленный. Говорил он медленно, с трудом, как будто каждое слово требовало усилия. - Село Червоное. Мобилизовали в первую волну, в марте. Я даже не служил до этого - учился на агронома. А тут повестка, медкомиссия за пять минут, и в казарму. Сказали: «Надо защищать Родину».

- Давно здесь? - Алексей кивнул в сторону станции.

- Третью неделю. Нас перебросили из-под Днепропетровска, сказали - здесь легко будет, ополченцы разбегутся при первом выстреле. А мы... - он облизнул сухие губы. - Мы не прорвались.

Витька, стоявший чуть поодаль, сплюнул на землю. В его глазах читалась смесь презрения и усталости. Он видел слишком много смертей за эти месяцы, чтобы испытывать жалость к врагу.

и что с тобой делать? - спросил он резко. - В расход? Как твои с нашими поступали?

Пленный побледнел ещё больше - казалось, вся кровь отхлынула от его лица, оставив только белизну. Губы задрожали, на глазах выступили слёзы - не театральные, а самые настоящие, которые не сыграешь. Он пытался что-то сказать, но слова застревали в горле.

Алексей поднял руку.

- Погоди. Не горячись, Витька.

Он опустил автомат - не бросил, а именно опустил, стволом вниз, и медленно сел на корточки напротив пленного. Теперь их лица были на одном уровне. Алексей посмотрел ему в глаза - прямо, открыто, без ненависти.

-, как зовут?

- Тарас, голос пленного дрожал. - Тарас Остапчук.

- Слушай, Тарас Остапчук из села Червоное, Алексей говорил тихо, но каждое слово звучало весомо. - Ты знаешь, за что воюешь?

Пленный помолчал. Видно было, что вопрос застал его врасплох. Не о допросе - о смысле. Потом он сказал:

- За Украину. За свободу. За то, чтобы...

- За свободу от кого? - перебил Алексей. - От нас? От таких же, как ты? Посмотри на меня, Тарас. Я что, твой враг? Я на тебя напал? Я твою деревню бомбил? Я твою мать в подвал загонял?

Тарас молчал. Слова Алексея падали на него, как камни.

- Мы такие же люди, как ты, продолжал Алексей. - Шахтёры, трактористы, учителя. Мы не нападали на Украину. Мы просто хотели говорить на своём языке. Хотели, чтобы наши дети не считали нас оккупантами на собственной земле. Хотели, чтобы нас оставили в покое и что мы получили? «Грады» по жилым кварталам. Авианалёты. Снайперов, которые бьют по детям. Ты это называешь свободой?

Тарас опустил глаза. Молчание длилось долго, почти минуту. Где-то вдалеке, за станцией, продолжали греметь выстрелы - бой не утихал, но здесь, в этом углу разрушенного двора, время словно замерло.

- У меня мать в Черновцах, сказал вдруг пленный, и голос его звучал глухо, как из-под земли. - Когда меня призвали, она плакала, но говорила: «Иди, сынок. Защищай Украину. Ты герой». Она думает, что мы здесь герои. А я... - он запнулся. - Я уже не знаю, кто мы. Я видел, как наши «Грады» по жилым кварталам били. По Донецку, по Славянску, по Горловке. Я видел, как женщина вытаскивала ребёнка из-под завалов, а у него не было ноги. Я видел, как старик сидел на развалинах своего дома и просто смотрел в одну точку. Он даже не плакал - у него не было слёз. За что? За какую свободу мы воюем, если ради неё убиваем детей?

Алексей тяжело вздохнул. Он вспомнил Степана - немолодого шахтёра из Макеевки, который погиб под Славянском в первом же бою. У него осталась внучка Оля, первоклассница, которая теперь будет расти без деда. Вспомнил мальчишку из Горловки, девятнадцатилетнего Павла, который умер от контузии на руках у санитара - у него осталась невеста, они должны были пожениться в июне. Вспомнил всех, кого уже потерял, чьи имена записывал в свой блокнот. Список рос с каждой неделей и с другой стороны - такие же матери, такие же невесты, такие же дети.

- Знаешь, что, Тарас, сказал он наконец и встал. - Мы тебя не расстреляем. Сдадим в штаб, а там пусть решают - обменять, отпустить или ещё что, но здесь и сейчас ты останешься жив. Понял?

- Понял, выдохнул пленный. В его глазах стояли слёзы. - Спасибо. Спасибо вам.

- Не за что. Ты такой же человек, как мы. Просто тебе не повезло оказаться по другую сторону и не факт, что по своей воле.

Он подозвал конвоира, и пленного увели в тыл. Тарас шёл, спотыкаясь, оглядываясь через плечо, словно не веря, что его не убили.

Когда они остались вдвоём, Витька подошёл к Алексею. Лицо у него было хмурое, непонимающее.

- Зачем ты с ним разговаривал? - спросил он. - Столько времени потратил. У нас бой идёт, каждая минута на счету. А ты с ним, как с другом...

- Потому что он мне напомнил кое-кого, ответил Алексей, глядя вслед удаляющемуся конвою.

- Кого?

- Сестру. Катю. Она в Киеве и тоже верит в свою правду. Тоже думает, что мы - враги, но она не враг, Витька. Она просто запуталась., как и этот парень., как и тысячи других. Их обманули, им задурили головы, но это не значит, что их нужно убивать.

- Ты слишком добрый, Бондарь, Витька покачал головой. - На войне доброта это слабость. Так Дед говорит.

- Дед говорит много умного, Алексей усмехнулся, но он также говорит: «Война это не только стрельба. Это ещё и выбор. Кем ты хочешь быть после неё». Я хочу после войны смотреть в зеркало и не отворачиваться. Понимаешь?

Витька помолчал. Потом кивнул.

- Понимаю, но всё равно - ты слишком добрый.

- Может быть, но знаешь что? Когда война кончится - доброта будет нужнее, чем умение стрелять.

Они двинулись дальше, к вокзалу, где всё ещё шёл бой. Впереди были новые атаки, новые потери, новые испытания, но где-то глубоко внутри Алексей чувствовал: этот разговор с пленным мальчишкой из-под Житомира был важнее, чем многие выигранные бои. Потому что именно в такие моменты человек остаётся человеком. А всё остальное - война, политика, границы - преходяще.

Часть 3. Севастополь. Ожидание

Севастополь, конец августа 2014 года. Корабельная сторона. Вечер, переходящий в ночь.