МОСТ

- Сам поведёшь? - спросил Гаврилов, вытирая пот со лба.

- Сам, Андрей захлопнул борт. - Мне не впервой. Я уже три ходки сделал с начала апреля. Знаю каждый блокпост, каждую яму на дороге.

- Не боишься? Там же стреляют. Славянск, говорят, чуть не каждый день обстреливают.

- Боюсь, честно сказал Андрей, и Гаврилов впервые увидел в его глазах не уверенность, а что-то другое - может быть, усталость, а может, ту особую решимость, которая приходит к человеку, когда он уже всё для себя решил, но там мой сын и мой внук и если я не помогу им сейчас, не привезу то, что им нужно для выживания, я себе этого не прощу. Понимаешь?

- Понимаю, кивнул Гаврилов. - У самого дети.

Он помолчал, потом достал из внутреннего кармана поношенного кителя сложенный вчетверо конверт.

- Вот. Тут немного. Пенсия за два месяца. Я хотел на рыбалку новый спиннинг купить, но... в общем, возьми. Добавь там кому нужнее. Может, на броник для пацана какого-нибудь хватит.

- Спасибо, Андрей взял конверт. Тот был тёплым от тела Гаврилова. - Я передам. Обязательно.

- Не за что. Мы же свои.

Гаврилов вдруг обнял Андрея - порывисто, по-медвежьи, как обнимаются мужчины, которые редко это делают.

- Ты береги себя, Петрович и сына береги и невестку и внука. Вы нужны этой стране. Все нужны.

- Будем беречь, Андрей хлопнул его по спине. - Ты тоже тут не расслабляйся. Крым хоть и российский теперь, а всякое может быть.

- Не расслаблюсь, пообещал Гаврилов. - У меня флаг на балконе и ружьё в сейфе. Если что - встретим.

Через час «ГАЗель» уже катила по трассе на север, в сторону Перекопа. Андрей сидел за рулём, прямой, сосредоточенный, как когда-то на мостике подводной лодки. За окнами проплывали крымские степи - зелёные после весенних дождей, усеянные алыми маками, которые колыхались на ветру, как капли крови на зелёном сукне. Он смотрел на дорогу и думал о сыне. О том, как тот сидит в окопе где-то под Славянском. О том, что каждый ящик с медикаментами, каждый бронежилет может спасти чью-то жизнь. Может быть, жизнь его собственного сына. Может быть, жизнь того безымянного парня из Горловки, у которого осталась невеста. Может быть, жизнь Витьки, молодого шахтёра, который ещё не разучился плакать.

Он думал о том, как странно устроена эта война. Не государство воюет - люди воюют. Пенсионеры сдают пенсии, старухи несут конверты, бывшие офицеры трясутся в «ГАЗелях» по разбитым дорогам и всё это - ради чего? Ради того, чтобы Донбасс мог сказать: «Мы - Россия». Ради того, чтобы внуки говорили по-русски. Ради того, чтобы память о павших не была растоптана.

Вечером, когда солнце уже садилось за холмы, Андрей остановился на обочине, достал телефон и набрал номер сына.

- Алёша, привет. Это я. Слушай, я завтра к вечеру буду в Донецке. Привез кое-что - броники, аптечки, спальники. Там на отделение хватит.

- Батя, ты с ума сошёл?! - голос в трубке был встревоженным. - У нас тут каждый день обстрелы! Позавчера трассу накрыли, два волонтёра погибли!

- Я знаю, сказал Андрей спокойно, но я уже еду. Так что готовь ужин.

В трубке долго молчали. Потом Алексей сказал и голос у него дрогнул:

- Спасибо, батя. Я тебя встречу на блокпосту. Ты только осторожно.

- Встреть и сам будь осторожен. Ты мне живой нужен и Андрейке нужен и Лене и матери.

- Я знаю, батя.

Андрей убрал телефон в карман, завёл мотор и выехал на трассу. За окнами темнело. Где-то впереди, за холмами, уже угадывалось зарево - оранжевое, пульсирующее, как больное сердце. Там был Донбасс. Там была война и там был его сын.

«Ничего, сказал он себе, как говорил всегда в трудные минуты. - Прорвёмся. Мы же Бондаренко. Мы всегда прорывались».

И «ГАЗель», нагруженная помощью, собранной всем миром, покатила дальше - в ночь, в сторону фронта, туда, где ждали.

Часть 8. Дорога на восток

Трасса Симферополь - Харьков, май 2014 года. Полночь.

«ГАЗель» катила по разбитому асфальту, подпрыгивая на выбоинах, которые никто не ремонтировал уже, наверное, с советских времён. Фары выхватывали из темноты то покосившийся дорожный знак с облупившейся краской, то остов сгоревшего автомобиля на обочине - чёрный, искорёженный, с выбитыми стёклами, то одинокое дерево, скрюченное степными ветрами в немой мольбе. За рулём было холодно - печка в старой «ГАЗели» работала через раз, и Андрей время от времени тёр ладонью запотевшее лобовое стекло, вглядываясь в дорогу. Он ехал один, если не считать груза в кузове - десяти бронежилетов, двадцати аптечек и целой горы спальных мешков, который был его безмолвным спутником.

Где-то за Джанкоем он миновал первый блокпост. Российские военные - молодые ребята в полной экипировке, с шевронами «ВС РФ» на рукавах - проверили документы, заглянули в кузов, уважительно присвистнули, увидев аккуратно уложенные бронежилеты.

- Куда, отец?

- В Донецк. Сыну. Он там в ополчении.

- Добро, старший наряда, сержант с усталым, обветренным лицом человека, который уже не первую неделю провёл под открытым небом, махнул рукой. - Счастливо. Только осторожнее там, за Перекопом. Там уже не наша зона. Украинские посты. Могут и завернуть, а могут и похуже.

- Знаю, кивнул Андрей. - Спасибо, сынки. Служите.

- Служим, отец. Ты это... если что - вот, возьми. - Сержант вдруг протянул ему свёрнутый лист бумаги. это пропуск. Российский. Если украинцы спросят, откуда едешь, покажешь. Не всем помогает, но некоторым... В общем, держи. У меня у самого батя в Луганске.

- Спасибо, Андрей пожал сержанту руку. - Бог в помощь.

и тебе.

За Перекопским перешейком, где формально заканчивался Крым и начиналась материковая Украина, пейзаж изменился. Исчезли аккуратные, по-военному обустроенные российские блокпосты с триколорами и чистыми окопами. Вместо них появились укрепления, сооружённые наспех - бетонные блоки, мешки с песком, натянутая между столбами колючая проволока. Вместо спокойных, уверенных российских солдат - напряжённые, нервные бойцы Национальной гвардии Украины с сине-жёлтыми шевронами. Над блокпостом развевался украинский флаг, и ветер трепал его с каким-то надрывным, тревожным звуком.

Андрей приготовился. Он знал: здесь его волонтёрский груз мог вызвать серьёзные вопросы. Бронежилеты, тепловизоры, медикаменты это не гуманитарка для мирного населения. Это военная помощь и если её обнаружат - последствия могут быть самыми разными. От конфискации до ареста.

Так и вышло. На втором украинском блокпосту - основательном, с бетонными заграждениями, пулемётным гнездом и бойцами в полной боевой выкладке - «ГАЗель» остановили. Молодой лейтенант с сине-жёлтым шевроном и фамилией «Кравченко» на нашивке долго изучал документы Андрея, хмурился, листал паспорт туда-сюда. Потом приказал открыть кузов.

- Что везёте?

- Гуманитарную помощь, Андрей говорил спокойно, размеренно, как когда-то докладывал обстановку командиру. - Медикаменты, спальники, тёплые вещи. Для мирного населения. В Донецк.

Лейтенант забрался в кузов, посветил фонариком. Осмотрел коробки. Нашёл бронежилеты - аккуратно уложенные, в заводской упаковке. Взял один, повертел в руках.

- А это для какого «мирного населения», гражданин Бондаренко? Это армейский бронежилет четвёртого класса. Такие «мирному населению» не нужны.

Андрей молчал, глядя лейтенанту прямо в глаза. Врать было бессмысленно. Оправдываться - тем более.

- Вы понимаете, что я обязан конфисковать этот груз? - продолжал лейтенант и вас задержать. По законам военного времени это пособничество незаконным вооружённым формированиям. Статья. Срок.

- Понимаю, сказал Андрей.

Лейтенант спрыгнул из кузова. Подошёл ближе. Он был молод - лет двадцать пять, не больше, но глаза у него были взрослые, усталые, с той особой тенью, которая появляется у людей, слишком рано увидевших смерть.

- У вас там кто? - спросил он вдруг, и голос его прозвучал не, как у офицера на посту, а, как у обычного человека.

- Сын, ответил Андрей. - В ополчении и внук. Маленький совсем. Год и два месяца. Андрейка.

- Андрейка, повторил лейтенант. - Моего отца тоже Андрей зовут. Он в Харькове. Инженер.

Они помолчали. Вокруг шумел ветер, гремел железом на крыше блокпоста. Где-то далеко, на востоке, глухо ухали разрывы - артиллерия продолжала свою страшную работу.

- Знаете, что, сказал вдруг лейтенант, понизив голос, я вас не видел. Езжайте. Только быстро и если на следующем посту спросят - скажите, что везёте продукты и тёплые вещи. Броники спрячьте под спальниками. Авось пронесёт.

- Спасибо, Андрей кивнул. Он хотел добавить что-то ещё, но слов не было.

- Не за что, лейтенант поморщился. - Не знаю, правильно ли я делаю. Может, эти броники завтра будут на тех, кто в моих ребят стрелять будет. Но... у вас сын и внук и у меня отец. Война это одно. А семья - другое. Езжайте.

- Удачи тебе, сынок.

и вам... отец.

Лейтенант козырнул - не по уставу, как-то скомканно, и отвернулся.

Андрей завёл мотор, и «ГАЗель» покатила дальше, в ночь. Он ещё долго видел в зеркале заднего вида удаляющийся огонёк блокпоста - одинокий, жёлтый, дрожащий на ветру. А потом и он исчез.

До рассвета оставалось часа три. Андрей думал о том, как странно устроена эта война. Вот этот лейтенант Кравченко - он же не враг. Обычный парень, у которого отец инженер в Харькове и он понимает: там, за линией фронта, такие же люди, с такими же детьми, но приказ есть приказ и завтра он, возможно, будет стрелять в тех, кому сегодня позволил проехать. А может, и не будет. Может, он вспомнит этот разговор, эту ночь, этого пожилого человека с грузом для сына и что-то в нём дрогнет. Может, в последний момент отведёт ствол.

«Ничего, повторил Андрей про себя, как заклинание. - Прорвёмся. Мы же Бондаренко».

Над степью занимался рассвет - серый, пасмурный, какой-то невесёлый. Степь лежала вокруг бескрайняя, равнодушная ко всем людским войнам и переделам. Где-то вдалеке, на востоке, уже слышны были глухие раскаты - артиллерия наращивала темп. Донбасс приближался.

Андрей нажал на газ. Впереди была граница, за которой ждал сын.

Часть 9. Донецк. Встреча

Донецк, май 2014 года. Вечер. Окраина города, район шахты имени Засядько.

Алексей ждал отца на блокпосту у въезда в город - том самом, где он дежурил уже которую неделю. За эти дни блокпост неузнаваемо изменился, оброс бытом: появились самодельные нары в блиндаже, сколоченные из поддонов и застеленные старыми матрацами, полевая кухня, которую ополченцы соорудили из старой печки-буржуйки и разрезанной вдоль бочки из-под солярки, и даже небольшая библиотека - кто-то из местных жителей притащил стопку потрёпанных детективов Донцовой и Марининой, подшивку журнала «Наука и жизнь» за 1987 год и потрёпанный томик «Тихого Дона» без обложки. Война войной, а читать хотелось - особенно долгими ночами, когда обстрелы стихали и тишина начинала звенеть в ушах.

«ГАЗель» показалась на дороге, когда солнце уже садилось за многоэтажки Калининского района, окрашивая небо в тревожные багровые тона. Алексей узнал машину отца ещё издалека - по характерной вмятине на правом крыле, которую Андрей так и не удосужился выправить, сколько ни пилила его Анна. «И так сойдёт, говорил он всякий раз, когда жена заводила речь о ремонте. - Машина не для красоты, а для дела» и вот теперь эта машина, пропылённая, забрызганная грязью, с налипшими на радиатор останками насекомых, привезла самое ценное - помощь и надежду.

Машина остановилась у бетонных заграждений, сложенных в три ряда и укреплённых мешками с песком. Андрей вышел из кабины - усталый, с красными от недосыпа глазами, в пропылённом бушлате, который он не снимал уже вторые сутки, с седой щетиной на подбородке, но держался он прямо, и в его фигуре чувствовалась та особая выправка, которую не теряют даже через тридцать лет после отставки бывшие офицеры-подводники.

Алексей шагнул навстречу, и они обнялись - крепко, по-мужски, может быть, крепче, чем когда-либо раньше. Андрей чувствовал, как под руками хрустит камуфляжная ткань, как напряжены плечи сына - тот всё ещё был собран, готов к бою, не мог расслабиться даже в объятиях отца. Война въелась в него глубже, чем угольная пыль.

- Здорово, батя.

- Здорово, сынок.

Они стояли так несколько секунд, и за эти секунды было сказано больше, чем за иной часовой разговор. Вокруг суетились ополченцы, кто-то кричал, где-то гудел двигатель, но отец и сын ничего не замечали. Они были вместе и это было главное.

-, как доехал? - спросил Алексей, отстраняясь и заглядывая отцу в лицо, словно пытаясь прочитать в нём что-то важное.

- Нормально. На украинском блокпосту попались понимающие. Лейтенант молодой, Кравченко. Пропустил, хоть и видел броники.

- Повезло, Алексей покачал головой. - Могли и завернуть. Или арестовать. Или ещё что похуже. Ты хоть понимаешь, чем рисковал?

- Понимаю, Андрей пожал плечами, но я же обещал. Сказал - привезу. Значит, привезу. Бондаренко слов на ветер не бросают. Ты же знаешь.

- Знаю, Алексей вдруг улыбнулся - впервые за эти дни. - Весь в деда.

- В прадеда, поправил Андрей. - Захар Трофимович тоже был упрямый. Если что решил - горы свернёт.

Алексей заглянул в кузов. То, что он там увидел, заставило его присвистнуть от изумления.

- Батя, это же целый арсенал! Десять броников, двадцать аптечек, два тепловизора, спальники... Да тут на целое отделение хватит! Где ты всё это достал? Неужели сам купил?

- Люди помогли, Андрей пожал плечами. - Севастопольцы. Объявили сбор, я кинул клич по соседям, по ветеранской организации. Скидывались кто сколько мог. Пенсионеры, ветераны, простые работяги. Гаврилов две пенсии отдал - хотел спиннинг купить, а купил броник для пацана незнакомого. Нина Степановна, бабушка из третьего подъезда, пять тысяч принесла - вся её пенсия за месяц. У неё внук в Краснодаре, она его даже не видела ни разу, а деньги отдала. Сказала: «Передайте, кому нужнее». Там даже записка от неё есть - просила передать внуку. Только она адрес перепутала - написала «Краснодон» вместо «Краснодар», но я всё равно взял. Может, найдётся в Краснодоне внук, которому это поможет.

- Найдётся, Алексей кивнул. - Обязательно найдётся. Передадим.

Он спрыгнул из кузова на землю и вдруг заметил, как отец пошатнулся, схватившись за борт.

- Батя, ты чего? Ты когда ел в последний раз?

- Да я... - Андрей махнул рукой. - Не помню. Утром, кажется. Или вчера.

- Так, Алексей повернулся к Витьке, который, как раз подошёл помогать с разгрузкой. - Витька, тащи сюда сухпай и чай. Крепкий. Отец с дороги, вторые сутки не евши.

- Понял, Бондарь! - Витька убежал и через минуту вернулся с термосом и пакетом галет.

Они разгрузили кузов вместе с подоспевшими ополченцами. Работали споро, по-флотски - Андрей невольно распределил обязанности, покрикивал, подгонял. Через полчаса все ящики были аккуратно сложены в углу блиндажа, а Витька, увидев новые бронежилеты, радовался, как ребёнок, и тут же начал примерять один.

- Гляди, Бондарь!, как влитой сидит!

- Не вертись, усмехнулся Алексей. - Снайпер снимет, если будешь так высовываться.

Дед, осматривавший тепловизоры, одобрительно хмыкал в седые усы. Для него, старого афганца, эта помощь была не просто грузом, она была доказательством того, что о них помнят. Что они не одни. Что там, в тылу, люди не просто смотрят новости по телевизору и качают головами, а реально помогают - деньгами, вещами, временем. Что Россия с ними. Не на словах - на деле.

Вечером они сидели в блиндаже - вчетвером: Андрей, Алексей, Витька и Лена с маленьким Андрейкой на руках. Лена пришла сюда из города, как только узнала, что свёкор приехал. Она была тихая, усталая, с тёмными кругами под глазами - сказывались бессонные ночи под обстрелами, но она улыбалась, глядя на Андрея, и в этой улыбке было что-то такое, от чего у старого подводника щемило сердце. Благодарность. Нежность. Надежда.

-, как он? - Андрей кивнул на внука, который сидел на коленях у матери и сосредоточенно пытался оторвать пуговицу от её кофты.

- Растёт, Лена улыбнулась. - Уже ходить пытается. Держится за стенку и топает и говорит несколько слов: «мама», «папа», «дай» и ещё...

- Что?

- «Деда». Он вас так называет. Заочно. Я ему показываю вашу фотографию и говорю: «Это деда Андрей». А он повторяет: «Де-да».

- «Деда»? - Андрей почувствовал, как что-то тёплое разливается в груди. Он часто заморгал, отвёл глаза - не хотел, чтобы видели слёзы. - Ну-ка, Андрейка, иди сюда. Скажи: «де-да».

Мальчик, услышав своё имя, поднял голову. Посмотрел на деда серьёзными, внимательными глазами - такими же серыми, как у Алексея, как у самого Андрея, как у прадеда Захара, чья фотография стояла в серванте в севастопольской квартире. Несколько секунд он изучал новое лицо. Потом вдруг улыбнулся - широко, беззубо, совершенно обезоруживающе и отчётливо произнёс:

- Де-да.

- Слышали? - Андрей обвёл всех взглядом, и голос его дрогнул. - Он меня назвал! Признал!

- Назвал, Алексей хлопнул отца по плечу. - Значит, признал. Кровь, она своё берёт.

Лена, улыбаясь, передала мальчика деду, и Андрей взял внука на руки - осторожно, боясь уронить, как когда-то брал на руки новорождённого Алёшу. Андрейка тут же вцепился в его усы и начал их дёргать с исследовательским интересом. Все засмеялись.

В этот момент где-то далеко, на восточной окраине, снова ухнула артиллерия. Глухой, тяжёлый звук прокатился над городом, и стены блиндажа едва заметно вздрогнули. Все на секунду замерли. Лена привычным, отработанным движением протянула руки, чтобы забрать сына. Витька схватился за автомат. Алексей подобрался, готовый к команде.

Андрей сидел неподвижно. Он смотрел на свою семью - сына, готового идти в бой, невестку, прижимающую к груди ребёнка, внука, который ещё не понимал, что такое война, и думал о том, как хрупко всё это., как легко разрушить то, что строилось десятилетиями., как одна шальная пуля, один осколок может в одно мгновение оборвать эту нить, тянущуюся от Захара Трофимовича к Андрейке.

- Ничего, сказал он, обращаясь не столько к окружающим, сколько к самому себе. - Прорвёмся. Мы же Бондаренко.

- Прорвёмся, эхом отозвался Алексей.

И в этом блиндаже, под глухие раскаты артиллерии, эти простые слова прозвучали не, как поговорка., как клятва., как обещание, которое нельзя нарушить. Потому что за ними стояли поколения - те, кто строил Севастополь, кто добывал уголь в донецких шахтах, кто воевал в Афганистане и на флоте. Те, кто выжил в девяностые и не сломался. Те, кто верил и ждал.

Бондаренко. Семья. Россия.

Всё это было связано воедино - крепче любых обручей.

Часть 10. Ласточка

Донецк, май 2014 года. Поздний вечер.

После того, как Андрей уехал обратно в Севастополь - на этот раз без груза, но с письмами от ополченцев, с самодельными оберегами, которые бойцы передавали родным, и с наказом непременно передать привет Гаврилову и всем, кто помогал, Алексей вернулся в свою квартиру. Впервые за много дней у него выдался свободный вечер. Не было дежурства на блокпосту, не было разведки, не было обстрелов - только тишина, которая после грохота артиллерии казалась почти неестественной, оглушительной, как вакуум.

Квартира встретила его запахом домашней еды и детского мыла. Лена хлопотала на кухне - варила гречку, единственную крупу, которую удалось достать в магазине на этой неделе. Маленький Андрейка, набегавшись за день по комнате, спал в кроватке, уткнувшись носом в подушку и смешно причмокивая во сне. Алексей стоял в дверях детской и смотрел на сына., как он вырос за эти месяцы., как из беспомощного свёртка превратился в маленького человека с характером - упрямого, любопытного, совсем, как он сам в детстве, если верить рассказам матери.

Он прошёл на кухню, сел за стол, достал из кармана потрёпанный блокнот - тот самый, в котором писал письма и записывал имена погибших. Полистал. Страницы были исписаны неровным почерком: «Степан, Макеевка, шахтёр, осталась внучка Оля». «Павел, Горловка, 19 лет, осталась невеста». «Дмитрий, Снежное, 42 года, остались жена и двое сыновей». Этот список рос с каждой неделей, и Алексей боялся, что когда-нибудь в нём появится имя кого-то из близких. Витьки. Деда. Его собственное.

Он смотрел на жену и думал о том, как странно устроена жизнь., как причудливо она тасует судьбы, как неожиданно сводит людей в самых неподходящих для этого местах. Они познакомились всего три месяца назад - хотя казалось, что прошла целая вечность. Это случилось здесь, в Донецке, в середине февраля, когда ополчение только формировалось и всё было зыбко, неопределённо, тревожно.

Он помнил этот день в мельчайших подробностях. У здания бывшей обладминистрации был стихийный митинг - люди требовали референдума, размахивали флагами, скандировали лозунги. Алексей стоял в толпе, ещё не решив, присоединиться ли к ополчению или остаться в стороне и тут началась стрельба - кто-то открыл огонь из проезжавшей машины, толпа бросилась врассыпную, началась паника. Алексей побежал, но споткнулся о чьё-то тело - на асфальте лежал мужчина, раненный в плечо, и под ним растекалась лужа крови.

И тогда из толпы выбежала она - тоненькая светловолосая девушка с санитарной сумкой через плечо. Опустилась на колени прямо в лужу, ловко, профессионально начала перевязывать раненого. Вокруг свистели пули, люди кричали, кто-то падал, а она работала - спокойно, сосредоточенно, словно не замечая ничего вокруг.

- Помоги! - крикнула она Алексею, и он, не думая, бросился к ней, помог перетащить раненого в укрытие за бетонной клумбой. Потом они вместе перевязывали ещё одного и ещё и ещё. К концу дня, когда стрельба стихла и санитары увезли раненых, они сидели вдвоём на ступеньках какого-то подъезда - грязные, уставшие, с руками по локоть в чужой крови и молчали.

-, как тебя зовут? - спросил он наконец.

- Лена. Позывной - Ласточка. Я медсестра из третьей городской больницы. А ты?

- Алексей. Шахтёр. Позывного пока нет.

- Будет, она улыбнулась, и в этой улыбке, усталой и чуть печальной, было что-то такое, от чего у него защемило сердце. - На войне у всех появляются позывные.

С того дня они почти не расставались. Воевали рядом, дежурили на одних блокпостах, вместе попадали под обстрелы. Он провожал её после смены до больницы, она перевязывала его, когда его зацепило осколком. Их роман был странным - без цветов и свиданий, без кино и кафе. Вместо этого - короткие разговоры в перерывах между боями, глоток чая из одного термоса, молчание, которое говорило больше слов.

А потом, в конце марта, когда стало ясно, что война это надолго, Алексей просто сказал: «Выходи за меня». Она не удивилась, не стала спрашивать «почему» или «зачем». Просто кивнула и через неделю они расписались в полуразрушенном загсе на окраине Донецка. Свидетелями были Витька и пожилая женщина-регистратор, которая плакала, заполняя бланки. Колец не было - Алексей сделал их из медной проволоки, найденной в мастерской, но они были самыми настоящими. Самыми честными.

- О чём думаешь? - спросила Лена, не оборачиваясь. Она стояла у плиты, помешивая гречку, и пар от кастрюли поднимался к потолку, смешиваясь с запахом домашнего уюта.

- О тебе, ответил Алексей честно. - О нас. О том, как мы встретились. Помнишь тот день? Первый обстрел у обладминистрации.

- Помню, она чуть улыбнулась. - Ты тогда был смешной. В гражданской куртке, с шарфом до ушей и руки у тебя дрожали.

- Ничего не дрожали!

- Дрожали-дрожали. Я заметила, но ты всё равно полез помогать. Это было.., она помолчала, подбирая слово. это было правильно. Я тогда подумала: «Вот человек, на которого можно положиться».

- А я подумал: «Какая красивая девушка и смелая и глаза у неё...»

- Какие, она обернулась.

- Серьёзные и добрые и немного грустные., как будто она уже всё понимает про эту жизнь, но всё равно не сдаётся.

Лена выключила плиту, вытерла руки полотенцем - стареньким, с вышитыми васильками, такие теперь только у бабушек в деревне остались, подошла к мужу.

- Знаешь, Лёша, сказала она тихо, я ведь тоже боюсь. Каждый день. Каждую ночь. Когда ты уходишь на задание, я сижу и считаю минуты. Мне кажется, что, если я перестану считать - с тобой что-то случится. Глупо, да?

- Не глупо, Алексей притянул её к себе, обнял. - Я тоже считаю. Когда слышу, что в городе стреляют, я думаю: «Только бы не в неё. Только бы не в Андрейку». Это не глупость. Это любовь.

Они помолчали. За окном совсем стемнело. Где-то далеко, на северной окраине, снова ухала артиллерия - глухо, размеренно, как сердцебиение войны, но здесь, в маленькой квартире на окраине Донецка, было тепло и тихо и эта тишина была дороже всего на свете.

- Знаешь, что я понял сегодня? - сказал Алексей. - Когда отец приезжал.

- Что?

- Что семья это не обязательно люди, которые живут в одном доме. Семья это люди, которые держатся друг за друга, даже когда их разделяют границы. Даже когда они по разные стороны фронта. Катя в Киеве. Родители в Севастополе. Мы здесь, но мы всё равно вместе. Понимаешь?