МОСТ

- Понимаю, Лена улыбнулась. это ты хорошо сказал. Может, запишешь? В свой блокнот?

- Уже записал, Алексей показал раскрытую страницу, где среди списка погибших появилась новая запись: «Семья это те, кто держится друг за друга. Даже через границы. Даже через войну».

- Хорошие слова, она кивнула. - Правильные. Знаешь, о чём я мечтаю?

- О чём?

- Я мечтаю, что когда-нибудь мы поедем в Севастополь. Все вместе: ты, я, Андрейка и твои родители и Катя, если она приедет. Мы пойдём на набережную, будем есть мороженое, смотреть на море и никто не будет стрелять и можно будет просто жить.

это будет, Алексей поцеловал её в макушку. - Обязательно будет. Когда война кончится.

- А когда она кончится?

- Не знаю, но когда-нибудь кончится. Всё когда-нибудь кончается. Даже война. А любовь - остаётся.

Они сидели молча, обнявшись, и слушали, как в соседней комнате посапывает во сне их сын и Алексей думал о том, что самые важные вещи в жизни происходят не на поле боя, не в штабах и не на митингах. А вот так - на кухне, при свете тусклой лампочки, когда любимая женщина кладёт голову тебе на плечо, а за стеной спит ваш ребёнок.

Это и есть счастье. Не громкое, не парадное. Настоящее.

И ради этого стоит жить и воевать и побеждать.

Часть 11. Бессмертный полк

Севастополь, 9 мая 2014 года. День Победы.

Андрей Петрович Бондаренко стоял перед зеркалом в прихожей и поправлял китель. Тот самый парадный китель капитана второго ранга, который он не надевал уже много лет - с тех самых пор, как уволился в запас в середине девяностых. Тогда он думал, что больше никогда не наденет его. Что форма стала ненужной, как и всё, чему он служил. Что страна, которой он присягал, исчезла, а новая - чужая и враждебная - не заслуживает того, чтобы ради неё носить погоны. Анна помогла ему достать китель из старого сундука, где он лежал, пересыпанный нафталином, вместе с кортиком и альбомами фотографий. Она проветрила его на балконе, отгладила каждую складочку, пришила все медали и орденские планки, которые Андрей когда-то хотел выбросить, но она не дала. «Сохрани, сказала тогда. - Пригодятся. Не может быть, чтобы не пригодились» и, как в воду глядела.

Медалей было много - за выслугу лет, за безаварийные походы, за службу в Северном флоте, за участие в дальних плаваниях. Была медаль «За боевые заслуги» - её он получил за операцию в Средиземном море, о которой до сих пор никому не рассказывал, потому что давал подписку о неразглашении. Были юбилейные медали - «300 лет Российскому флоту», «70 лет Вооружённых Сил СССР». Были знаки отличия, которые он сам когда-то считал пустой формальностью, а теперь они казались чем-то гораздо большим - свидетельством прожитой жизни, напоминанием о том, что он не зря носил форму.

Но сегодня, 9 мая 2014 года, на груди Андрея висела ещё одна награда, которой не было в официальных списках и приказах. Георгиевская ленточка - оранжево-чёрная, скромная, завязанная в простой узел. Её дал ему Гаврилов ещё в апреле, когда они вместе дежурили на блокпосту. «Носи, Петрович, сказал он тогда. это наша память. Наша гордость. Наша связь с теми, кто воевал» и Андрей носил. Сначала на бушлате, потом на гражданской куртке, а теперь - на парадном кителе, рядом с боевыми медалями.

Он долго смотрел на себя в зеркало - на седые виски, на морщины у глаз, на выцветшие, но всё ещё яркие орденские планки и вдруг увидел не просто пожилого отставного офицера в старом кителе. Он увидел продолжение. Звено в цепи, которая тянется от Захара Трофимовича, бондаря и солдата Первой мировой, через Петра Захаровича, моряка Великой Отечественной, через него самого, Андрея Петровича, подводника Холодной войны, к Алексею Андреевичу, ополченцу Донбасса, и дальше, к маленькому Андрейке, который только учится ходить. Цепь не прервалась. Выстояла., как дубовый обруч.

- Ты готов? - спросила Анна, заглядывая в прихожую.

Она тоже была при параде. Строгое тёмно-синее платье, которое она надевала только по самым торжественным случаям. На плечах - белый шифоновый платок, подаренный мамой ещё в незапамятные времена. В руках - портрет, который она держала бережно, как святыню. С портрета смотрел молодой человек в гимнастёрке, с сержантскими погонами и медалью «За отвагу» на груди. Лицо у него было открытое, мальчишеское, с чуть припухшими губами и светлым вихром, выбивающимся из-под пилотки. Совсем мальчик. Двадцать один год.

- Отец, сказала Анна, перехватив взгляд Андрея. - Пётр Игоревич. Сержант, сапёр. Погиб в апреле сорок четвёртого при освобождении Севастополя. За два месяца до Победы. Подорвался на мине, разминируя проход для пехоты. Представляешь - за два месяца. Он уже знал, что война кончается. Знал, что скоро домой и всё равно пошёл первым.

- Я помню, Андрей кивнул. - Ты рассказывала. Он был настоящим героем.

- Он был просто мальчиком, Анна поправила платок. - Они все были просто мальчиками и девочками. Санитарки, связистки, зенитчицы. Моя тётя, мамина сестра, в восемнадцать лет ушла на фронт. Всю войну прошла. А потом умерла в пятьдесят третьем - старые раны открылись. Ей было тридцать. Она даже замуж не успела выйти.

- Сегодня мы их вспомним, Андрей взял жену за руку. - Всех.

- Сегодня мы не просто вспомним. Сегодня мы их покажем.

«Бессмертный полк» шагал по улицам Севастополя впервые в истории - по крайней мере, в таком масштабе, в таком размахе, с такой душой. Идея родилась стихийно, как рождается всё самое настоящее и сильное: кто-то сказал, кто-то подхватил, кто-то напечатал листовки на старом принтере, кто-то передал по цепочке, через соседей, сослуживцев, друзей и вот теперь, девятого мая две тысячи четырнадцатого года, тысячи людей вышли на улицы с портретами своих дедов и прадедов, бабушек и прабабушек, отцов и матерей, дядьёв и тёток - всех, кто воевал, кто погиб, кто выжил, кто работал в тылу, кто ждал с фронта, кто поднимал страну из руин.

Андрей и Анна шли в колонне по Большой Морской. Рядом шагал Гаврилов - в своём парадном мичманском кителе, с георгиевской ленточкой на груди и портретом отца в руках. С фотографии смотрел суровый мужчина в бескозырке с надписью «Черноморский флот» - старшина первой статьи Гаврилов Илья Степанович, морской пехотинец, погибший в феврале сорок второго на Малой земле, под Новороссийском. Ему было тридцать четыре года. Дома остались жена и трое детей - младшему, нынешнему Гаврилову, тогда было три года, он отца почти не помнил, только по рассказам матери и по этой единственной фотографии.

- Знаешь, Петрович, сказал Гаврилов, и голос его дрогнул, я ведь только в прошлом году узнал, где его могила. Поисковики нашли. Под Новороссийском, в братской. Я съездил. Постоял. Положил цветы и вдруг понял: я же старше его теперь. Мне шестьдесят пять, а ему навсегда тридцать четыре. Я старик, а он - молодой парень., как это может быть?

это жизнь, ответил Андрей. - Они остались молодыми, чтобы мы могли состариться. Понимаешь? Они отдали свою молодость за нашу старость.

Гаврилов молча кивнул. Он не мог говорить - слёзы душили его.

Вокруг шли люди - сотни, тысячи. Молодые и старые, мужчины и женщины, дети и взрослые. У каждого в руках - портрет. Кто-то нёс по две, по три фотографии - целые семьи уходили на фронт и не возвращались. Кто-то нёс просто табличку с именем - фотографии не сохранилось, но имя помнили, свято хранили в семейной памяти. Кто-то нёс старые письма с фронта, сложенные треугольником, выцветшие, затёртые на сгибах, но всё ещё хранящие тепло рук тех, кто их писал.

Над колонной плыла песня. Сначала тихо, неуверенно, потом всё громче, всё стройнее - тысячи голосов подхватили:

«День Победы, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк...»

Андрей пел вместе со всеми и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не стеснялся их - сегодня плакали все. Плакал Гаврилов, прижимая к груди портрет отца. Плакала незнакомая женщина рядом, держа в руках фотографию деда-танкиста. Плакал молодой парень, нёсший портрет прабабушки-санитарки. Это были не слёзы горя это были слёзы памяти. Слёзы гордости. Слёзы единства.

- Знаешь, о чём я думаю? - сказал Андрей Анне, когда песня закончилась и над колонной повисла торжественная тишина.

- О чём?

- О деде. О Захаре Трофимовиче. Он ведь тоже воевал. В трёх войнах. В Первую мировую - ещё молодым, безусым мальчишкой, его призвали в пятнадцатом, он прошёл Восточный фронт, был ранен, лежал в госпитале в Киеве. В Гражданскую - уже зрелым мужиком, воевал в Красной Армии, защищал Царицын. В Великую Отечественную - стариком, ему было под семьдесят, но он пошёл добровольцем в ополчение, рыл окопы под Сталинградом, был ранен при бомбёжке, контужен, но выжил. Вернулся и всю жизнь после этого делал бочки. Говорил: «Дерево - оно живое. Оно помнит всё и войну помнит, и мир. Когда обруч набиваешь, надо с душой. Потому что бочка, она, как держава. Рассохнется - трудно собрать, но можно».

- Мудрый был человек, сказала Анна.

- Мудрый. Жаль, я его портрета не нашёл. Где-то была фотография, ещё довоенная, но затерялась при переездах.

- Ничего, Анна взяла его под руку, прижалась плечом. - Он здесь. С нами. Ты же его помнишь и Алёша помнит, ты ему рассказывал и Андрейке расскажем. Память, она не в фотографиях. Она в сердце.

- В сердце, повторил Андрей. - Да. Ты права.

Они шли дальше по Большой Морской, мимо старых домов из инкерманского камня, мимо памятников и скверов, и людская река несла их к площади Нахимова, к памятнику адмиралу, к Вечному огню. Там, на площади, колонна остановилась. Люди поднимали портреты над головой, и со стороны казалось, что над площадью колышется бескрайнее море лиц - молодых и старых, строгих и улыбающихся, но объединённых одним: все они смотрели на нас, живых, с надеждой и верой.

К микрофону вышел седой ветеран в парадном кителе с Золотой Звездой Героя. Он должен был сказать речь, но долго не мог начать - слёзы мешали. Потом, справившись с волнением, сказал всего несколько слов:

- Спасибо, что помните. Спасибо, что не забыли. Ради этого стоило жить.

И заплакал - уже не скрываясь, не стесняясь.

А вместе с ним плакала вся площадь.

Андрей стоял, держа Анну за руку, и думал о том, что «Бессмертный полк» это не просто парад. Не просто акция. Это доказательство. Доказательство того, что связь поколений не прервана. Что память жива. Что внуки помнят дедов. Что народ, который помнит своё прошлое, имеет право на будущее.

И ещё он думал о том, что сегодня, 9 мая 2014 года, Донбасс тоже празднует День Победы. Только там - под обстрелами. Алексей, наверное, сейчас где-то в окопе под Славянском, с автоматом в руках, но на груди у него, Андрей точно знал, георгиевская ленточка и Витька, и Дед, и сотни других ополченцев - они тоже вышли бы сегодня с портретами, если бы не война. Они тоже помнят. Они тоже часть этого полка - Бессмертного, который шагает не только по улицам, но и сквозь время.

Потому что забыть - значит предать.

А Бондаренко не предают.

Часть 12. Госпиталь

Донецк, середина мая 2014 года. Третья городская больница.

Алексей лежал на железной койке в переполненной палате и смотрел в потолок, по которому змеилась тонкая трещина - след от близкого разрыва, случившегося ещё в апреле, когда снаряд попал в соседнее крыло. Трещина была извилистой, как русло пересохшей реки, и Алексей, лёжа без сна, иногда водил по ней взглядом, словно читал невидимый текст. Неделю назад он даже не думал, что окажется здесь. Война казалась бесконечной, но он был уверен, что его не заденет. Так думают все - пока не заденет.

Это случилось под Семёновкой, небольшим посёлком к северо-востоку от Славянска. Их отряд держал оборону на окраине, у старой машинно-тракторной станции, превращённой в опорный пункт. Украинская артиллерия начала обстрел на рассвете - методично, прицельно, как будто знала каждую складку местности. Алексей лежал за бетонным блоком и считал разрывы, когда один из снарядов лёг особенно близко. Взрывная волна ударила в уши, а через секунду он почувствовал острую, обжигающую боль в правом плече - словно кто-то воткнул в него раскалённый гвоздь.

Осколок был небольшим, размером с ноготь мизинца, но вошёл глубоко, разорвал мышцу, задел кость. Кровь хлынула ручьём, заливая рукав. Алексей попытался поднять автомат - рука не слушалась. Он закричал, но сам не услышал своего голоса - после контузии в ушах стоял сплошной звон и тогда из дыма и пыли возник Витька - маленький, щуплый, но с какой-то отчаянной, нечеловеческой силой. Он взвалил Алексея на спину и потащил в укрытие, хотя сам был ранен в руку и каждый шаг давался ему с мукой.

- Держись, Бондарь! Держись, брат! - кричал он, но Алексей почти не слышал.

Потом был санитарный «уазик», тряска по разбитой дороге, носилки, яркий свет операционной лампы. Хирург, пожилой мужчина с усталыми глазами и руками, которые не дрожали даже под обстрелом, сказал: «Повезло. Ещё сантиметр в сторону и осколок перебил бы подключичную артерию. Тогда бы не довезли». Алексей запомнил эти слова. «Повезло». Странное везение - получить осколок в плечо и выжить, но на этой войне это действительно считалось удачей.

Теперь он лежал в палате на восемь коек, и все восемь были заняты такими же, как он. Ранеными, искалеченными, но живыми. У окна лежал пожилой ополченец с позывным «Батя» - ему перебило ногу, и он тихо стонал во сне. Рядом с Алексеем - молодой парень, почти мальчик, с забинтованной головой: контузия, потеря памяти, он не помнил даже своего имени, только смотрел в одну точку и молчал. В углу палаты кто-то бредил, звал жену, говорил что-то бессвязное о детях, о доме, о несобранном урожае. Пахло лекарствами - резко, химически, и ещё хлоркой, и ещё чем-то неуловимым, что бывает только в госпиталях. Запах страдания. Запах надежды.

Война здесь была не снаружи, а внутри. Она поселилась в этих стенах, в этих ранах, в этих глазах, которые видели слишком много.

Дверь скрипнула, и в палату вошла Лена. Она была в белом халате поверх камуфляжа - так и не успела переодеться после ночной смены. Под глазами залегли тёмные круги, волосы выбились из-под шапочки, но она всё равно была красивой - той особенной, строгой красотой, которая появляется у женщин, прошедших через многое. В руках она держала металлический поднос с ампулами и шприцами.

-, как ты? - спросила она, присаживаясь на край койки. Голос у неё был усталый, но спокойный.

- Нормально, Алексей попытался улыбнуться. - Плечо болит, но это ерунда. Уже лучше, чем вчера. Скоро выпишут.

- Врач сказал - минимум две недели и ещё месяц реабилитации и никаких нагрузок на правую руку.

- Две недели? - он поморщился, дёрнулся на койке и тут же зашипел от боли. - Лена, у меня там ребята. Дед, Витька, остальные. Кто их поведёт в бой? Кто будет командовать?

- Найдётся кому, она взяла его за руку, и её прохладные пальцы легли на его горячую ладонь. - Дед справится. Он в Афгане был, у него опыта побольше твоего. А ты своё отвоевал. Пока что. А потом будет видно.

- «Пока что», повторил Алексей. - А если не будет этого «потом»? Если завтра они прорвут оборону и войдут в город?

- Тогда будешь воевать дальше, спокойно ответила Лена, но для этого тебе нужно выздороветь. Сейчас ты не боец. Сейчас ты пациент. Лежи и не спорить с медсестрой.

Алексей смотрел на неё и думал о том, как ей трудно. Муж на фронте. Маленький ребёнок на руках - Андрейка оставался с соседкой, когда Лена уходила на смену. Работа в госпитале, где каждый день - кровь, боль, смерть, где не хватает лекарств, где врачи падают с ног от усталости и при этом она умудряется улыбаться. Находить силы. Жить. Любить.

-, как Андрейка? - спросил он.

- Хорошо, её лицо осветилось улыбкой - той особенной, материнской, которая преображала её до неузнаваемости. - Сегодня утром сам прошёл через всю комнату. Держался за стенку, но сам. Я чуть не заплакала.

иди ты, Алексей недоверчиво покачал головой. - Ему же ещё года нет.

- Год и два месяца почти. Он у нас ранний. Весь в отца.

- А ещё что?

- Сказал новое слово. Увидел в окно, как санитарный «уазик» подъехал, и говорит: «Ма-ши-на». Чётко так, по слогам. Я аж обернулась - думала, показалось.

- «Машина», повторил Алексей и улыбнулся. - Надо же. Растёт пацан.

- Растёт. Соседка, тётя Вера, принесла банку домашнего варенья - абрикосового. Сказала: «Для раненых и для медсестёр. Вам силы нужны».

- Хорошая она.

- Хорошая, Лена кивнула. - Здесь вообще много хороших людей. Просто мы их раньше не замечали. В мирной жизни все были заняты собой - работа, дом, телевизор. А теперь, когда беда пришла, люди раскрылись. Кто-то оказался героем, кто-то - трусом, кто-то - подлецом. Война всё проявляет., как проявитель в фотографии.

-, как проявитель, задумчиво повторил Алексей. - Хорошо сказала. Надо будет записать.

- Запиши, она легонько сжала его руку. - У тебя блокнот в тумбочке. Я видела.

- Ты всё видишь.

- Я медсестра. Это моя работа.

Они помолчали. За окном, где-то на северной окраине, снова ухнула артиллерия - глухо, раскатисто. Стены палаты едва заметно вздрогнули. Раненые зашевелились, кто-то застонал, кто-то открыл глаза. Лена поднялась, поправила халат.

- Мне пора. Обход. Вечером зайду, если обстрела не будет.

- Заходи. Я буду ждать.

Она наклонилась, поцеловала его в лоб, и Алексей почувствовал запах её волос - слабый, едва уловимый запах ромашки, её любимого шампуня, который каким-то чудом ещё продавался в аптеке при больнице. Этот запах был для него якорем, который удерживал в реальности. Напоминанием о том, что есть другая жизнь. Без войны.

- Я тебя люблю, сказал он.

- Я знаю, она улыбнулась. - Ты мне это каждый день говоришь.

- Потому что каждый день может быть последним.

- Не говори так, она нахмурилась.

- Хорошо, не буду, но ты всё равно знай.

Она кивнула и вышла - быстро, деловито, но в дверях на секунду задержалась и оглянулась. Алексей смотрел ей вслед и думал о том, как ему повезло. Не с осколком - с ней. С этой женщиной, которая каждый день идёт в этот ад не с автоматом, а с бинтами и шприцами. Которая спасает жизни, а не отнимает их. Которая умудряется любить и надеяться, когда всё вокруг рушится.

Когда дверь закрылась, он достал из тумбочки свой потрёпанный блокнот. Полистал страницы. Записи о погибших - список, который рос с каждой неделей. Записи о живых - мысли, которые приходили в минуты затишья. Он нашёл чистую страницу и написал:

«Лена сказала: "Война всё проявляет., как проявитель в фотографии". Это правда. Война сорвала маски. Я увидел, кто есть кто и ещё я увидел, что такое любовь. Это когда жена приходит в палату после двух суток без сна и улыбается. Когда сын говорит первое слово - "машина" и это слово означает санитарный "уазик". Когда соседка приносит варенье для незнакомых раненых. Это и есть Россия. Не та, что на парадах. Та, что в сердцах».

Он закрыл блокнот. За окном снова ухнуло - теперь ближе. Алексей закрыл глаза и начал вспоминать слова молитвы, которой его когда-то учила мать. «Отче наш, сущий на небесах...» Он сбивался, путал слова, но продолжал. Потому что больше ничего не оставалось.

Только верить. Только любить. Только ждать.

И надеяться, что война когда-нибудь кончится.

Глава 4. Позывные

Часть 13. Письма

Киев, конец мая 2014 года. Квартира на Оболони. Вечер.

Катя сидела за письменным столом в своей комнате - той самой, которую тётя Оксана когда-то обставила с любовью, надеясь, что племяннице будет здесь хорошо. На стенах ещё висели старые фотографии: Катя с родителями на набережной, Катя с одноклассницами, Катя с Алёшей - оба смеются, совсем ещё дети. Теперь эти снимки казались артефактами из какой-то другой, несуществующей жизни. Из жизни, где не было ни Майдана, ни референдума, ни войны.

За окном шумел вечерний Киев. Где-то на Подоле играла музыка - открылось летнее кафе, и скрипач выводил что-то тягучее, меланхоличное. Где-то смеялись прохожие, наслаждаясь первым по-настоящему тёплым вечером. Где-то гудели машины, сигналили, спорили - обычная городская жизнь, которая продолжалась, несмотря ни на что. Мирная жизнь. Жизнь, которую Катя видела теперь словно через стекло, она была рядом, но принадлежать ей Катя уже не могла.

Она держала в руках два письма. Одно - старое, написанное Алёшей ещё в феврале, когда всё только начиналось и война ещё казалась чем-то далёким, почти нереальным. Это письмо она перечитывала уже в десятый, в двадцатый раз, и бумага на сгибах истерлась до дыр. Каждый раз, читая его, она надеялась найти что-то новое, какой-то скрытый смысл, ответ на мучивший её вопрос, но ответа не было. Была только любовь. Простая, упрямая, не желающая считаться ни с какой политикой.

Другое письмо - новое, полученное сегодня утром через волонтёров, которые каким-то чудом пробирались через блокпосты и линии фронтов. Оно было короче. Суше, но в каждом слове чувствовалась боль - боль не столько от раны в плече, сколько от того, что сестра где-то далеко и неизвестно, прочитает ли она эти строки.

Катя развернула первое письмо. Оно было написано на листке, вырванном из школьной тетради в клетку. Почерк брата - неровный, торопливый, с наклоном влево, как у левши, которого в детстве пытались переучить. Видно было, что писалось в полевых условиях: где-то строчки прыгали, где-то чернила расплывались - то ли от влаги, то ли от слёз.

«Катя, привет.

Не знаю, дойдёт ли это письмо. Не знаю, захочешь ли ты его читать, но я должен написать. Я должен тебе сказать то, что не успел сказать раньше, когда мы ещё жили в одном мире и говорили на одном языке.

Помнишь, как мы детьми ездили в Балаклаву? Было лето, очень жаркое, и мама всё время заставляла нас мазаться кремом от загара, а мы убегали к морю. Ты тогда боялась медуз - они казались тебе огромными, страшными, инопланетными существами. Помнишь? Ты стояла по колено в воде и кричала: "Алёша, они меня съедят!" А я тебя успокаивал. Говорил: "Они не кусаются, они просто плавают. Они красивые, посмотри". Ты верила мне и заходила в воду. Ты всегда мне верила тогда. Мы были детьми, и всё было просто. Свои это те, кто рядом. Чужие это те, кто далеко. Никакой политики. Никакой идеологии. Только море, солнце и мы.

Я не знаю, что ты сейчас думаешь обо мне. Может быть, ты меня ненавидишь. Может быть, считаешь предателем, сепаратистом, террористом - те слова, которыми нас называют в ваших новостях. Может быть, ты уже и не считаешь меня братом. Я не буду спорить. Я не буду ничего доказывать. У каждого своя правда сейчас, но я хочу, чтобы ты знала: что бы ни случилось, что бы ни происходило там, наверху, в мире политики и войны, ты моя сестра и я тебя люблю. Несмотря ни на что. Несмотря на границы. Несмотря на флаги. Несмотря на всё.

Если мы когда-нибудь увидимся - а я верю, что увидимся, я должен в это верить, иначе зачем всё, мы, наверное, не будем говорить о политике. Мы просто обнимемся и помолчим. Потому что слова сейчас значат меньше, чем тишина.

Береги себя, сестрёнка и помни: где бы ты ни была, что бы ни думала, на чьей бы стороне ни стояла - у тебя есть брат. У тебя есть семья и это навсегда. Этого никто не отменит. Никакой референдум. Никакая война.

Алёша. Февраль 2014 года».

Катя перечитала последние строки и отложила письмо. Февральское. Написанное целую вечность назад, в другом мире, когда война ещё только начиналась и никто не знал, во что она вырастет. Теперь на дворе был май - ласковый, цветущий, но пропитанный тревогой и болью. Славянск, Краматорск, первые крупные бои, первые десятки, сотни погибших и это было только начало.

Она развернула второе письмо - то, что получила сегодня. Оно было написано на бланке какой-то больничной ведомости, обратная сторона которой была исписана знакомым неровным почерком. Буквы теперь были крупнее - видимо, писать было трудно, рука ещё не слушалась.

«Катя.

Пишу из госпиталя. Ранение в плечо, осколочное. Не тяжёлое, врачи говорят - повезло. Не волнуйся за меня. Через пару недель снова буду в строю.

Знаешь, тут, лёжа на больничной койке, у меня появилось много времени для размышлений. Слишком много. Я думал о жизни. О смерти. О том, что важно, а что - нет. О нас с тобой. Я вспоминал, как мы ссорились в детстве. Из-за игрушек. Из-за телевизора. Из-за ерунды, которая тогда казалась такой важной., как это было глупо., как жаль, что мы не ценили то время, когда были вместе. Когда можно было просто прийти в твою комнату, сесть на кровать и спросить: "Как дела?" и ты бы ответила, и мы бы поговорили о чём-нибудь простом. О школе. О родителях. О море.

Война всё обостряет. Война проявляет, как фотографию в растворе проявителя. Сначала просто серый лист, а потом, медленно, проступают контуры, лица, детали и ты вдруг видишь, кто есть кто. Кто друг, кто враг, кто просто испугался и спрятался, но есть вещи, которые даже война не может изменить. Например, то, что ты моя сестра. Это не политический выбор. Это факт., как восход солнца., как то, что море солёное. Этого не отменит ни один указ, ни одна граница, ни одна идеология.