МОСТ

Часть 4. Севастополь. Отцовское сердце

Севастополь, середина апреля 2014 года. Вечер.

Андрей Петрович Бондаренко сидел на кухне и смотрел новости. Старый телевизор «Горизонт», купленный ещё в девяностые, показывал репортаж из-под Славянска: разрушенные дома, дымящиеся развалины, люди в камуфляже с георгиевскими лентами. Корреспондент что-то говорил о «тяжёлых боях», о «героической обороне», о «жертвах среди ополченцев». Андрей слушал не столько слова, сколько тон. Он, бывший военный, умел читать между строк.

Анна вошла с чайником, остановилась за его спиной. Посмотрела на экран.

- Там Алёша, сказала она негромко.

- Знаю, ответил Андрей. - Он звонил вчера. Живой.

- Что он сказал?

- Что всё нормально. Что держатся.

- «Всё нормально», повторила Анна с горькой усмешкой. - Он всегда так говорит. Даже когда плохо.

- Он мужчина. Он не хочет нас волновать.

- А я мать. Я всё равно волнуюсь. Каждую минуту. Каждую секунду. Я просыпаюсь ночью и думаю: где он сейчас? Жив ли?

Андрей ничего не ответил. Он и сам просыпался ночью, но говорить об этом не привык.

Телевизор продолжал вещать. Теперь показывали репортаж из Киева, какие-то политики, какие-то заявления. Андрей выключил звук. Политика его не интересовала. Его интересовал сын.

- Знаешь, сказал он наконец, я ведь тоже воевал. Не в горячей точке, но служил. Под водой и я знаю, что такое ждать. Когда ты на глубине, а связи нет, и ты не знаешь, что там наверху - война или мир. Я знаю, что такое не спать ночами.

Но ты был военным. Ты готовился к этому. А он - гражданский. Шахтёр.

- Шахтёр это тоже военный, Андрей усмехнулся. - Только форма другая. Там тоже риск каждый день, там тоже взрывы, там тоже смерть ходит рядом. Он готов. Он справится.

- Ты в этом уверен?

- Уверен.

Он не был уверен, но он знал, что Анне нужно слышать именно эти слова.

Они сидели вдвоём, пили чай. За окном шумел апрельский ветер, и море в бухте было неспокойным - волны били о причал, разбиваясь в пену. Андрей смотрел на эти волны и думал о сыне.

Потом он встал и подошёл к телефону. Набрал номер.

- Алёша? Это я., как ты там?

- Нормально, батя. Держимся.

- Я видел новости. Славянск. Тяжело?

- Тяжело, в трубке помолчали. - Похоронили двоих сегодня.

- Соболезную.

- Спасибо.

- Ты это... береги себя. Ладно?

- Постараюсь.

- Мать волнуется.

- Я знаю. Ты ей скажи - я её люблю.

- Скажу.

Андрей положил трубку. Постоял, глядя в окно. Потом сказал - не Анне, а куда-то в пространство:

- Ничего. Выстоим. Мы же Бондаренко.

И это было не просто присловье. Это было заклинание. Молитва. Обещание.

Часть 5. Анна и новая программа

Симферополь, конец апреля 2014 года. Кабинет Анны Игоревны Бондаренко на кафедре филологии Таврического национального университета - который теперь, после референдума, должен был стать Крымским федеральным университетом имени Вернадского. Смена вывески ещё не произошла, но все уже знали, что это вопрос ближайших недель.

После присоединения Крыма к России прошло больше месяца. Университет жил новой, непривычной жизнью. Из Министерства образования Российской Федерации пришли федеральные государственные образовательные стандарты - толстые папки с грифами и гербовыми печатями, отпечатанные на плотной бумаге. Анна изучала их уже вторую неделю, пытаясь понять, как совместить новые требования с тем, чему она учила четверть века.

Ситуация осложнялась тем, что часы на украинскую литературу, согласно новым стандартам, катастрофически сокращались. Если раньше это был полноценный курс - от древней литературы до современной, с углублённым изучением Шевченко, Франко, Леси Украинки, то теперь украинская литература превращалась в небольшой модуль в рамках более общего курса и Анна должна была либо принять это, либо...

Что - либо? Уволиться? Уехать на Украину, как Гнатюк?, но там она будет «предательницей», «коллаборационисткой», «ждой», она уже читала эти слова в соцсетях, в комментариях бывших коллег. Остаться?, но здесь многие смотрели на неё косо: «украинская филологиня», «бандеровка недобитая» - такие слова тоже звучали, хотя и шёпотом, за спиной.

Она была чужой для обеих сторон.

За окном шумел апрельский Симферополь. Цвели абрикосы в университетском сквере - нежно-розовые, почти прозрачные на солнце. Зеленели газоны после первых тёплых дождей. Студенты сидели на скамейках с конспектами, смеялись, спорили, как будто ничего не случилось., как будто нет войны, нет раскола, нет этой страшной трещины, которая прошла по каждой семье, по каждой душе. Анна смотрела на них и думала: «Они ещё не понимают. Они думают, что всё вернётся. А оно не вернётся. Никогда».

В дверь постучали.

- Войдите, Анна оторвалась от бумаг, поправила очки.

Вошла молодая женщина лет тридцати - невысокая, энергичная, с короткой стрижкой и живыми карими глазами. Одежда её была одновременно строгой и какой-то очень российской - так одевались преподавательницы в Москве или Петербурге, но не здесь, где даже доценты позволяли себе вольности.

- Анна Игоревна? Здравствуйте. Я Елена Викторовна Снегирёва, представилась она, протягивая руку. - Меня направили к вам из Ростова-на-Дону. Я кандидат филологических наук, специалист по русской литературе девятнадцатого века. Мне сказали, что вы - лучший специалист по украинской литературе в Крыму и я хотела бы с вами посоветоваться.

- Присаживайтесь, Анна указала на стул, с интересом разглядывая новую коллегу.

Елена Викторовна села, положила перед собой тонкую папку, но открывать не стала. Вместо этого она внимательно посмотрела на Анну - без вызова, но с каким-то особым, изучающим интересом.

- Анна Игоревна, я понимаю, что вы, наверное, относитесь к нам... к новым преподавателям... с осторожностью. Это нормально. Я сама, когда узнала, что меня направляют в Симферополь, испытывала смешанные чувства. Всё-таки другая страна, другие люди, другие традиции, но я приехала не для того, чтобы кого-то учить. Я приехала, чтобы работать и я думаю, мы можем быть друг другу полезны.

- В каком смысле? - спросила Анна.

- В прямом. Мы с вами ведём смежные курсы. У вас - украинская литература, у меня - русская. Теперь, в связи с переходом на российские стандарты, часы на украинскую литературу сокращают и я понимаю, что для вас это болезненно, но вместо того, чтобы оплакивать потери, давайте подумаем о приобретениях.

- О чём именно?

- О спецкурсе, Елена Викторовна наконец открыла папку. - Я тут набросала черновик. «Русская и украинская литература: диалог культур, общие корни, перекрёстные судьбы». Не противопоставление двух литератур, а исследование их взаимосвязи. Пушкин и Шевченко - современники, которые никогда не встречались, но думали о схожих вещах: о свободе, о народе, о судьбе. Гоголь - человек, который писал по-русски, но душой был малороссом. Леся Украинка, которая переводила русских поэтов. Тургенев, который переводил украинских писателей. Это же огромное поле для исследования!

Анна слушала и чувствовала, как внутри что-то оттаивает. Она ожидала чего угодно - высокомерия, снисходительности, формальных указаний, но не этого. Не живого интереса.

- Знаете, Елена Викторовна, сказала она наконец, это очень интересная идея, но боюсь, не все её поддержат. Есть те, кто считает, что украинскую литературу нужно вообще убрать из программы. «Зачем нам эти бандеровские стишки?» - я уже слышала такое, поверьте и есть те, кто считает, что преподавать украинскую литературу в российском Крыму это предательство Украины. Мне пишут об этом бывшие коллеги. Пишут гадости.

- Я знаю, кивнула Елена Викторовна, и лицо её стало серьёзным. - Я тоже получаю письма. Только с другой стороны. Мне пишут: «Зачем вы едете в оккупированный Крым? Зачем работаете на агрессора?» И я отвечаю: я еду не к агрессору. Я еду к студентам. К людям, которые хотят учиться. Которые не виноваты в том, что политики никак не могут договориться.

и что вам отвечают?

- Ничего хорошего, Елена Викторовна усмехнулась, но я не для них это делаю. Я для студентов. Им сейчас труднее всех. Они не понимают, кто они. Украинцы? Русские? Крымчане? Что-то ещё? Им нужен мост, Анна Игоревна. А литература это и есть мост. Лучший из возможных. Потому что по нему идут не танки, а мысли. Не снаряды, а слова.

Анна долго молчала. Она смотрела на эту женщину - молодую, энергичную, приехавшую из России в чужой для неё город, и вдруг увидела в ней что-то общее с собой. Та же любовь к литературе. Та же вера в то, что слово важнее оружия. Те же сомнения. Та же боль.

- Хорошо, сказала она наконец. - Давайте попробуем.

Елена Викторовна просияла.

- Правда? Вы согласны?

- Согласна. Только у меня одно условие. Мы не будем делать вид, что ничего не случилось. Не будем замалчивать сложные темы. Если говорить о литературе этих земель - нужно говорить честно. О Шевченко, который писал горькие слова о России. О Пушкине, который участвовал в покорении Кавказа. О Гоголе, который мучительно разрывался между двумя культурами. О советских репрессиях, которые затронули и русских, и украинских писателей. Никакой лакировки. Никакой пропаганды. Только правда. Насколько мы её знаем.

- Я согласна, кивнула Елена Викторовна. - На все сто процентов. Литература не терпит лжи. Если мы начнём врать - студенты сразу почувствуют и перестанут нам верить.

Они проговорили до позднего вечера. Елена Викторовна принесла с собой книги - старые издания, которые собирала по букинистическим магазинам. Анна достала свои - тоже старые, с пометками на полях, с закладками. Они составили предварительный список тем: «Пушкин и Шевченко: два поэта свободы», «Гоголь между Россией и Украиной», «Леся Украинка и русские символисты», «Советская литература: общая трагедия», «Постсоветская литература: поиск идентичности».

Когда Елена Викторовна ушла, Анна ещё долго сидела в пустом кабинете. За окном стемнело. В сквере зажглись фонари, их жёлтый свет дрожал на ветру. Она подошла к полке, достала с неё старый томик Шевченко - тот самый, с отцовской дарственной надписью. Провела рукой по вытертому переплёту. Подумала о том, что этот спецкурс - не просто работа. Это её личный способ выжить. Остаться собой. Не предать ни прошлое, ни настоящее.

Дома она открыла дневник и записала:

«Сегодня я, кажется, нашла выход. Не отказываться от своего, но и не враждовать с новым. Строить мост - между культурами, между людьми, между эпохами. Литература это и есть мост и я буду его строить. Ради студентов. Ради своих детей. Ради Кати, которая когда-нибудь, я надеюсь, поймёт и ради себя самой. Потому что иначе - незачем жить».

Она закрыла дневник и долго смотрела в окно, где над Симферополем зажигались огни. Война продолжалась где-то далеко, за Перекопом, но здесь, в этом кабинете, в этот вечер, был заключён мир. Хрупкий. Едва заметный, но - мир.

Часть 6. Киев. Журфак

Киев, май 2014 года.

Катерина Бондаренко стояла перед входом в Институт журналистики Киевского национального университета имени Шевченко и смотрела на старинное здание с высокими колоннами и пожелтевшей от времени лепниной. Красный корпус на улице Мельникова, построенный ещё в позапрошлом веке, хранил в своих стенах память о тысячах студентов, которые входили в эти двери с надеждой и страхом. Теперь среди них была и она.

Ещё год назад Катя мечтала поступить сюда. Мечтала так, как мечтают только в семнадцать лет - с замиранием сердца, с тайными клятвами, с верой в то, что журналистика может изменить мир. Она представляла, как будет сидеть в этих аудиториях, слушать лекции, писать статьи, которые напечатают в настоящих газетах., как её фамилия - Бондаренко - появится под репортажем, который прочитают тысячи людей. Это было счастливое время, когда будущее казалось светлым и понятным.

Теперь она стояла на пороге этого здания с совершенно другими чувствами.

За спиной у неё был выпускной класс, экзамены, прощание со школой и тот самый пост в соцсетях, после которого половина одноклассников перестала с ней здороваться. За спиной был Майдан - кровь на Институтской, грохот взрывов и лицо того мужчины, который умирал на брусчатке. За спиной были родители в Севастополе, которые теперь - граждане другой страны, «оккупанты» по версии её новых сограждан и брат в Донецке, который теперь - ополченец, «террорист» и «сепаратист» по версии украинских СМИ.

Она сжала в руке папку с документами - аттестат с отличием, сертификаты внешнего независимого оценивания, рекомендации от учителей и вошла внутрь.

В коридорах было шумно, как во всех университетах мира в разгар вступительной кампании. Абитуриенты с испуганными, восторженными, напряжёнными лицами сновали туда-сюда с папками в руках. Родители с термосами и бутербродами сидели на скамейках вдоль стен - ждали, волновались, перешёптывались. Студенты старших курсов, важно обсуждающие что-то на ходу, бросали на новичков снисходительные взгляды: «Мы тоже такими были. Ничего, переживёте».

На стенах коридоров висели плакаты. «Україна - це Європа!» - гласил один, с сине-жёлтым флагом и звёздами Евросоюза. «Героям слава!» - вторил другой, с фотографией бойцов в камуфляже. «Крим - це Україна!» - третий, с картой полуострова, раскрашенной в цвета национального флага и повсюду, на отдельных стендах - портреты погибших на Майдане. Небесная Сотня. Молодые и старые, мужчины и женщины, студенты и профессора. Они смотрели с чёрно-белых фотографий - серьёзно, требовательно, словно спрашивали: «А ты что сделал для Украины?»

Катя остановилась у одного из портретов. Совсем молодой парень, почти мальчик, с открытой улыбкой и вихром на макушке. В куртке-аляске, с сине-жёлтой ленточкой на груди. «Сергій Нігоян, 20 років. Загинув 22 січня 2014 року на вулиці Грушевського». Она читала о нём. Армянин по отцу, украинец по матери, гражданин Украины по паспорту. Мечтал стать художником. Поехал на Майдан, потому что верил в справедливость. Погиб от пули снайпера.

Рядом - другой портрет. «Михайло Жизневський, 26 років. Білорус. Загинув того ж дня». Белорус, который погиб за Украину. Какая ирония., как всё переплелось в этой войне - нации, судьбы, верности.

Сердце сжалось. Она стояла и думала: «Вот они, герои. Настоящие. Они отдали жизнь за то, во что верили. А во что верю я? Кто я? Украинка, которая родилась в русском Севастополе? Дочь людей, которые проголосовали за Россию? Сестра ополченца? Где моё место?»

- Первый раз здесь?

Катя вздрогнула. Рядом с ней стояла девушка с рыжими кудряшками, выбивающимися из-под стильного клетчатого берета. У неё было круглое, веснушчатое лицо и озорные зелёные глаза - такие бывают у людей, которые привыкли смеяться, даже когда трудно.

- Я тоже поступаю, сказала девушка. - Тележурналистика. Мечтаю стать ведущей новостей. А ты?

- Печатная журналистика, ответила Катя, или политическая аналитика. Ещё не решила до конца.

- Я - Ярина, девушка протянула руку. Рукопожатие у неё было крепкое, энергичное. - Ярина Мельник. Из Винницы. А ты?

- Катерина. Бондаренко. Можно просто Катя.

- А ты откуда?

Катя на секунду замешкалась. Вот он, момент истины. Можно было соврать - сказать «из Киева» или «из Харькова», и никто бы не проверил, но она не хотела врать. Враньё это то, что разрушало её семью, её страну, её жизнь. Если она начнёт врать сейчас - чем она будет отличаться от тех, кто делает пропаганду?

из Севастополя, сказала она, глядя Ярине прямо в глаза. - Родилась там, но сейчас живу в Киеве, у тёти.

Ярина присвистнула. Не осуждающе - скорее удивлённо.

из Севастополя? Ого. Там же сейчас... ну, ты понимаешь. Россия. «Вежливые люди». Референдум.

- Понимаю, Катя кивнула. - У меня там родители остались. Они проголосовали за Россию.

- Ого, повторила Ярина и, как ты к этому относишься?

- Сложно, честно сказала Катя. - Очень сложно. Я их люблю. Они мои родители, но я не согласна с их выбором. Я считаю Крым украинским, но я не могу их ненавидеть. Понимаешь?

Ярина посмотрела на неё с любопытством - долгим, изучающим, но без тени враждебности. Катя уже привыкла к тому, что после признания о Севастополе люди либо шарахаются от неё, как от заразной, либо начинают допрашивать с пристрастием: «Ты за Россию или за Украину? А почему родители не уехали? А ты сама-то кто по национальности?» Ярина не стала допрашивать. Она просто кивнула, как будто услышала что-то, что давно ожидала услышать.

- Знаешь, Катя, сказала она задумчиво, у меня дядька в Луганске. Мамин брат. Он тоже... ну, ты понимаешь. За Россию. Мы с ним раньше каждый месяц созванивались. А теперь не разговариваем. Мама плачет. Говорит: «Это всё политика, она пройдёт, а семья останется», но пока не проходит.

- У меня то же самое, тихо сказала Катя. - Брат в Донецке. В ополчении.

- Ого, в третий раз сказала Ярина, но теперь в её голосе звучало что-то новое. Не осуждение. Сочувствие и, как ты с этим живёшь?

- Не знаю, Катя пожала плечами. - Просто живу. Каждый день. Просыпаюсь, умываюсь, иду на занятия. А по ночам... по ночам иногда плачу.

Ярина помолчала. Потом вдруг улыбнулась - широко, открыто.

- Ладно, подруга. Поступай. Поступай обязательно. Такие, как ты, здесь нужны.

- Какие - такие?

- Честные. Которые не делят мир на чёрное и белое. Которые знают, что правда, она сложная. Которые любят людей, даже если с ними не согласны. Если журналистика будет состоять только из пропагандистов - грош ей цена. А если из таких, как ты - может, ещё что-то выйдет.

- Спасибо, сказала Катя, и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

- Ладно, пойдём, Ярина взяла её под руку. - А то опоздаем на творческий конкурс. Ты какую тему выбрала?

- «Герои нашего времени: подвиг Небесной Сотни».

- Ого. Серьёзная тема и что будешь писать?

- Правду, сказала Катя, как умею.

Творческий конкурс проходил в большой аудитории с высокими окнами, выходящими в университетский парк. За окнами цвели каштаны - белые свечи соцветий покачивались на ветру, и запах цветов смешивался с запахом старого дерева и книжной пыли. Солнце пробивалось сквозь листву и падало на скрипучие деревянные парты золотыми пятнами. Абитуриенты сидели через одного, чтобы не списывали, и напряжённо грызли ручки.

Катя прочитала свою тему ещё раз: «Герои нашего времени: подвиг Небесной Сотни». Она думала несколько минут, глядя в окно на каштаны. Потом начала писать.

Она писала о том, что героизм это сложно. Что герои это не только те, кто погиб на баррикадах с флагом в руках. Что герои есть и там, в Донбассе - люди, которые вытаскивают детей из-под обстрелов, врачи, которые оперируют в подвалах без света, матери, которые ждут сыновей с фронта. Она писала о том, что журналист не должен делить людей на «наших» и «ваших». Что правда, она одна, и её надо искать, даже если это больно. Что её собственные родители - не враги, а просто люди, сделавшие другой выбор и что понять этот выбор - задача для настоящего журналиста.

Она не знала, понравится ли это приёмной комиссии. Возможно, от неё ждали патриотических лозунгов, цитат из Франко и призывов к единству. Возможно, за такое эссе её просто завернут, но она решила: если их правда это только одна точка зрения, если здесь не терпят сомнений и вопросов, значит, это не её место. Лучше узнать это сейчас, чем через пять лет, когда будет поздно.

Она дописала последнюю фразу, поставила точку и перечитала. Эссе получилось неудобным. Слишком честным. Слишком личным, но это было её слово. Её правда.

Когда она вышла из аудитории, Ярина ждала её в коридоре, пританцовывая от нетерпения.

- Ну как? Что написала?

- Что думала, Катя пожала плечами.

- А о чём?

- О том, что герои бывают разные и что правду нельзя делить на «нашу» и «вашу».

Ярина посмотрела на неё долгим, оценивающим взглядом. Потом вдруг хлопнула Катю по плечу - сильно, по-дружески.

- Знаешь, Катя, ты странная. Очень странная. Говоришь вещи, за которые сейчас могут и с лестницы спустить, но мне это нравится. Ты настоящая. Будем дружить?

- Будем, Катя улыбнулась - впервые за долгое время по-настоящему, открыто.

- Тогда пошли есть мороженое. Я тут видела киоск за углом. Угощаю.

Они вышли из института в майский Киев - зелёный, цветущий, тревожный. По улицам шли люди с сине-жёлтыми флагами. Где-то играла музыка. Где-то стучали молотки - волонтёры сколачивали ящики для помощи фронту. Война была рядом, затаившаяся, как зверь перед прыжком, но в этот момент - на час, на минуту - Катя чувствовала себя почти счастливой. Потому что она сказала правду. Потому что её услышали. Потому что она нашла друга.

А это на войне - дороже золота.

Часть 7. Андрей и волонтёры

Севастополь, май 2014 года. Раннее утро.

Морской порт только просыпался. Над бухтой стоял лёгкий туман - обычный для севастопольского мая, влажный и солёный, пахнущий йодом и рыбой. Крановщики разминались у своих механизмов, докеры курили на причале, стряхивая пепел в воду, чайки с пронзительными криками носились над рыбными лотками, выпрашивая подачку. Пахло соляркой, водорослями и свежим хлебом из портовой пекарни этот запах плыл над пирсами, смешиваясь с морским бризом.

Андрей Петрович Бондаренко стоял у грузового терминала, засунув руки в карманы неизменного бушлата, и смотрел, как к причалу медленно, осторожно, словно пожилой человек, подходит старенький сухогруз «Севастополь». Небольшой, потрёпанный штормами трёх морей, с облупившейся краской на бортах и ржавыми потёками у ватерлинии, но крепкий и надёжный, как всё, что строили в советское время. Андрей знал этот корабль ещё с тех пор, когда служил на флоте - тогда он назывался «Керчь» и ходил под военным флагом. Теперь, переименованный и переоборудованный в гражданский, он продолжал служить - возил грузы между портами Чёрного моря.

На его борту, среди прочего груза, находился особый контейнер, который Андрей ждал уже вторую неделю. Контейнер был небольшой - метр на метр, обитый оцинкованной жестью, с навесным амбарным замком. Внутри лежало то, что на языке волонтёров называлось «гуманитаркой», а на самом деле было самой настоящей военной помощью: десять армейских бронежилетов четвёртого класса защиты, двадцать индивидуальных аптечек, два тепловизора, ящик спальных мешков и несколько коробок с медикаментами - обезболивающими, кровоостанавливающими, антибиотиками. Всё это было собрано на деньги севастопольцев - простых людей, которые скидывались кто сколько мог.

Идея организовать сбор помощи для донецких ополченцев пришла Андрею ещё в марте, после того самого разговора с сыном. «Батя, у нас тут не хватает самого необходимого. Броников нет, аптечек нет, люди идут в бой в гражданской одежде», сказал тогда Алексей, и эти слова засели в голове, как заноза. Андрей не мог пойти на фронт - возраст, здоровье, да и Анна бы не пустила, но он мог делать то, что умел лучше всего: организовывать.

Он начал с малого - обзвонил сослуживцев по флоту. Потом подключил соседей. Потом - друзей Гаврилова из ветеранской организации. Сарафанное радио сработало быстрее, чем он ожидал. Уже через неделю в его мастерскую начали приносить деньги, вещи, медикаменты. Кто-то отдавал старую военную форму, сохранившуюся ещё с советских времён. Кто-то приносил армейские сухпайки. Кто-то - просто деньги, завёрнутые в носовой платок. Старуха из соседнего подъезда, Нина Степановна, та самая, которой было восемьдесят два года, принесла пять тысяч рублей - всю свою пенсию за месяц. «У меня внук в Краснодоне, сказала она, протягивая конверт. - Он тоже там. Передайте, если сможете». Андрей взял конверт и пообещал.

- Петрович, ты опять тут? - к нему подошёл Гаврилов с неизменной сигаретой в зубах. - Когда ты спишь-то? Третьи сутки на ногах.

- Когда война кончится, тогда и высплюсь, ответил Андрей, не оборачиваясь. Он смотрел, как матросы швартуют сухогруз, как скрипят канаты, как пенится вода у борта.

- Ну-ну, Гаврилов покачал головой. - Смотри, до внуков себя не угробь. У тебя ж внук в Донецке. Маленький Андрейка. Ты про него не забыл?

- Вот для него и стараюсь, Андрей наконец повернулся к другу. - Ты чего пришёл? Тебя не звали вроде.

- Помогу, Гаврилов сплюнул в воду. - Ящики таскать - не языком молоть. Чай, не разучился ещё.

- Ну, помогай.

Сухогруз пришвартовался. Матросы спустили трап, и началась разгрузка. Андрей с Гавриловым работали молча, привычно - оба служили на флоте и знали, что такое физический труд. Поднимали ящики, перетаскивали тюки, отмечали что-то в накладных. Когда дело дошло до заветного контейнера, Андрей лично проверил замок, сверил номера пломбы, убедился, что всё цело. Потом они вдвоём погрузили контейнер в кузов старенькой «ГАЗели», которую Андрей одолжил у соседа - того самого, что держал на балконе андреевский флаг.