Ключ «Эфира». Том 1

Он замолчал на мгновение, его взгляд затуманился, словно он видел перед собой лица тех, перед кем должен был извиниться. Грудь его тяжело вздымалась, а пальцы нервно теребили край одежды.

— Я ведь сразу вспомнил тебя, когда увидел тебя. Бааал меня соблазнял, мою душу раздирал, совладать я с собою не мог. Тронуть я тебя не мог, вот словесной перепалкой я тебя и задевал. Прости меня, Дениса, — его голос сорвался, в нём зазвучала неподдельная боль. — Говорю я тебе, чтобы знала ты: не по твоей вине ухожу я, по своей дурости, по своей оплошности. Близко к сердцу на свой счёт не принимай. Вижу: тяготит тебя история последней ссоры нашей, как и меня — рвёт на части. Я сам не сдержал себя и тебе такого наговорил! — Он нахмурил лоб, и грудь его вздымалась, слова давались с трудом, будто каждое приходилось вырывать из глубины души. — Нет вины на тебе, Дениса. Я и только я провоцировал тебя, чтобы говорила ты со мной и говорила долго в споре нашем, а прикоснуться я к тебе не мог. Это я перед тобой виноват, и молить я тебя о прощении должен. Прости меня, Дениса, — повторил он, его глаза наполнились слезами. — Прости меня.

— Ты дагон, Харун, — повторила Дениса, её голос звучал тихо, но твёрдо. В нём слышалась глубокая печаль и одновременно — понимание сути его природы. Она слегка коснулась его руки, словно пытаясь передать ему часть своей силы. — А дагоны все однолюбы, ты же знаешь это. Они, если выбирают себе пару, то на всю жизнь, на весь век свой, и даже смерть не разлучит их. Это у вас в крови, и с обычаями и традициями не связано. Обычаи и традиции можно изменить, переписать — все правила переписываются так, как человеку удобно на данный момент. А вот то, что заложено внутри тебя, по крови твоей тебе дано, по роду твоему — не изменить, не вырезать, не отбросить. Сердцу своему они не изменяют никогда, даже вопреки душе своей.

— Подожди, Дениса, подожди, — взмолился он, сжимая руку девичью так крепко, будто боялся, что она вот-вот исчезнет.

В его глазах читалась мольба, отчаяние и невысказанная любовь, копившаяся годами.

Харун припал лбом своим к ладоням её, вспоминая обёрнутый в полотенце полуобнажённый стан, когда пробрался к ней с извинениями своими, и растерянность в янтарных глазах во время поцелуя. Перед глазами всплыла картина: он тянется к ней, а она замирает, не зная, оттолкнуть его или ответить на прикосновение… За поцелуй тот от Бальтазара оплеуху он тогда получил — незаслуженно, как сам считал: замечен-то не был он. Воспоминания обожгли сердце, заставили его вздрогнуть.

— Ты никогда не забудешь меня, Харун, — повторила она, и в её голосе прозвучала горькая уверенность. Её пальцы слегка дрожали, когда она провела по его волосам — нежно, почти невесомо.

— Ты права, Дениса, — сказал он, отпуская её руку. Его пальцы на мгновение задержались на её коже, словно пытаясь запомнить её тепло. — Я никогда тебя не забуду… Значит… больше тебя я не увижу.

В его голосе прозвучала окончательность, от которой защемило сердце.

Подавляя слёзы, девушка отвернулась к стене. Плечи её слегка подрагивали, но она старалась сдержать рыдания — не хотела, чтобы Харун видел её слабость.

Харун сидел на стуле, опустив руки на колени. Его плечи сгорбились, а голова упала на грудь. Он глубоко дышал, пытаясь унять боль, разрывающую грудь. Пальцы бессознательно сжимались и разжимались, выдавая бурю эмоций внутри.

Никто из них не подозревал, что у окна Бальтазар стоит и, скрипя душой своей и сердцем своим, за ними наблюдает. Его лицо исказила гримаса внутренней борьбы — он сжал перила так сильно, что костяшки побелели. В груди нарастала тяжесть: он понимал, что не имеет права вмешиваться, но видеть их страдания было невыносимо.

Выждав время, Бальтазар вошёл в палату. Дениса сидела на кровати, свесив ноги. Её поза была напряжённой, плечи слегка подрагивали, будто она сдерживала слёзы. Харун помог одеть ей сандалии — его движения были неторопливыми, почти ритуальными, словно каждое касание имело особый смысл. Они без слов поняли, зачем он пришёл. Пора отправляться.

По взгляду вошедшего юноша понял, о том, кто является свидетелем их разговора, но его это не смущало. Напротив, на его лице промелькнула тень облегчения. Он выговорился, освободил свою душу от тяжкого груза, очистил своё сердце. Теперь осталось самое малое — восстановить связь со своим народом. В его глазах читалась решимость, смешанная с горечью прощания.

Все сохраняли молчание. Девушка боялась посмотреть Бальтазару в глаза. Её пальцы нервно теребили край одеяла, а дыхание было прерывистым. Боялась прочитать во взгляде его осуждение и неправильное понимание диалога с Харуном. В груди сжималась тугая боль — она не хотела, чтобы Бальтазар подумал, будто между ней и Харуном есть что-то большее, чем давняя дружба и невысказанные сожаления.

Тот же, в свою очередь, не мог ничего сказать. Увиденное настолько потрясло его, что он никак не мог всё принять и осознать как должное. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри бушевала буря эмоций: смесь недоумения, тревоги и едва уловимой ревности. Он сжал челюсти, стараясь не выдать своих чувств.

Все трое сохраняли молчание, и воздух между ними словно сгустился от напряжения.

Подойдя к катамарану, Харун помог девушке сесть и заботливо пристегнул ремни безопасности — его пальцы слегка дрожали, когда он застёгивал пряжку. После этого он забился на заднее место — в самый дальний угол. Харун всегда садился именно так, в самый дальний угол, чувствуя свою вину в чём-либо. Да и можно было избежать лишнего внимания и тяжёлых расспросов от напарников, особенно от него — Бальтазара. В глаза девушки старался не смотреть, впрочем, как и в глаза своего военноначальника. Ему хватило встречного взгляда в больнице, от которого всё сжалось внутри — в нём читалось столько невысказанных вопросов и упрёков.

Бальтазар не решался вопрос задать, поэтому принял решение молчать, пока не прибудут в пункт назначения. Сейчас говорить бесполезно. Нервное напряжение чувствовалось со всех сторон — оно висело в воздухе, словно грозовая туча. Да и он, Бальтазар, мог нравоучения читать, а это сейчас ни к чему было. Он глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

Он чувствовал: слёзы девушки на подходе. Скажи он лишнее слово каверзное — и она голосить начнёт. Харун присоединиться может: нервозность парня так же среди них витала, ощутимая, почти осязаемая. Никто не знает, какую сторону он сейчас примет и с кем из них двоих ругаться начнёт — отношения выяснять с ним, Бальтазаром, или опять будет Денису разжигать на конфликт. Пусть все успокоятся.

Путь свой в молчании продолжали. Никто слова не проронил. Девушка в окно всю дорогу смотрела невидящим взглядом — её глаза были пусты, а на щеках блестели высохшие дорожки слёз. Харун вообще в тени виден не был: он съёжился в своём углу, обхватив колени руками, словно пытаясь стать как можно меньше. Даже по прибытии тишина между ними сохранялась — тяжёлая, давящая, полная невысказанных слов.

В небесной обители жизнь кипела в полную силу, несмотря на закат дня. Группа Эйнджел не имела понятия о процессе сна, если только того требуют особые регалии.

Михаил находился на центральной площадке компьютерного зала. Сам зал вглубь уходил, в стену Южного Круга упирался. С внешней стороны перилами оторочен был. Дверей в нём не имелось, поэтому всё происходящее внутри на обозрение окружающих представлялось. Каждый присутствующий в нём мог свою геолокацию поменять, местоположение своё: подойти к перилам и вверх посмотреть или вниз — от желания зависело в сей момент. Взору также открывались все ближайшие лаборатории. Вся центральная часть была открыта для удобства лаборантов соседних отсеков. Такое строение позволяло поприветствовать друг друга, не покидая своего рабочего места, а также, в случае необходимости, обменяться данными исследований или получить консультацию. Лаборанты чаще всего так призывали Михаила на помощь: подходили к перилам и кричали вверх или вниз. Последнее время они себя даже этим не утруждали. Перил чуть рукой касались и имя его называли. Теперь оставалось выждать несколько секунд — и главный наблюдатель выходил на арену.

Михаил прохаживался взад-вперёд, контроль над всеми ведя. В его облике гармонично сочетаются хладнокровие и внутренняя сила — это читается в каждом шаге, в каждом повороте головы. Его светлые волосы, небрежно уложенные с рваной чёлкой, спадающей на лоб, придают образу лёгкую небрежность, но в то же время подчёркивают его решительность. Взгляд его льдисто-голубых глаз сосредоточен и немного усталый — будто за плечами у него множество испытаний, которые закалили характер. В глубине зрачков таится тень пережитого, но он не позволяет эмоциям взять верх.

Лицо худощавое, с чётко очерченными скулами и лёгкой небритостью, добавляющей облику мужественности. Лёгкие тени под глазами говорят о бессонных ночах и постоянном напряжении — видно, что он редко позволяет себе отдых. Прямой нос с едва заметной горбинкой и плотно сжатые губы подчёркивают твёрдость воли и готовность к действию. В уголках рта залегла едва уловимая складка — след долгих раздумий и непростых решений.

Он одет в лаконичную чёрную водолазку, которая подчёркивает его атлетическое сложение. Всегда уверенная поза — будто он готовится к решающему действию, — деталь, сразу выдающая в нём человека, привыкшего к опасности и готового защищать себя и других. Плечи расправлены, спина прямая, движения чёткие и выверенные. Всё в его облике говорит о дисциплине, выдержке и опыте, приобретённом в тяжёлых условиях.

Этот парень производит впечатление человека, который не боится трудностей и всегда доводит начатое до конца. В его взгляде читается не только решимость, но и скрытая печаль — словно он видел многое и научился скрывать свои эмоции за маской хладнокровия. Он кажется одновременно уязвимым и неуязвимым, что делает его образ особенно притягательным и многогранным. В нём чувствуется глубина, которую не разглядеть с первого взгляда.

От площадки вниз небольшая лестница вела. Заметив вошедших орионцев, Михаил спустился к ним. Появление их удивило его — брови слегка приподнялись, а взгляд на мгновение стал настороженным. Люцифера с ними не было — он понял это сразу. Что же тогда привело их? В его сознании промелькнуло несколько версий, но ни одна не казалась убедительной.

— Приветствую тебя, Бальтазар, — кивнул он, поравнявшись с ними. В его голосе звучала сдержанная вежливость, но в глазах читался вопрос.

Бальтазар ответил тем же — коротким кивком, без лишних слов.

— Зачем ты пришёл ко мне? — спросил Михаил, слегка склонив голову набок.

— Я пришёл не один, — произнёс Бальтазар. Его тон был ровным, но в нём угадывалась нотка напряжения.

— Да, я вижу, — Михаил перевёл взгляд на парня. Его глаза на мгновение задержались на Харуне, оценивая его состояние.

Бальтазар усмехнулся — коротко, почти невесело. Он немного помедлил, потом отступил на два шага в сторону, открывая взору Михаила сестру его. Теперь между орионцами Дениса стояла. По взгляду его Бальтазар понял: их приезд для него не новость.

«Значит, Люцифер успел сообщить», — подумал про себя Бальтазар. «Вот только интересно, цель визита он тоже указал?» В его груди шевельнулось лёгкое раздражение — он не любил, когда события развивались без его ведома.

— Дениса, — произнёс мягко Михаил, — твои покои готовы.

Его голос заметно потеплел, а в глазах появилось что-то вроде нежности.

Он всегда с ней мягко говорил. Даже когда в гневе был, появление сестры усмиряло его: кротким и рассудительным становился. Только не путайте кротость и рассудительность с безволием. Мягкость Михаила не стоит принимать за слабость: он всегда при своём мнении оставался и отстаивать его тоже мог до последнего. В этом сочетании мягкости и твёрдости заключалась его особая сила.

— Она в покоях Люцифера прибывать будет, — твёрдо сказал орионец и добавил, поймав взгляд Михаила: — У меня приказ, его исполнить я должен.

В его тоне звучала непреклонность, но Бальтазар старался не смотреть Михаилу в глаза слишком долго — он знал, что тот умеет читать мысли по выражению лица.

Михаил кивнул и жестом предложил пройти. Спорить он не собирался. Сам по себе знал: приказы свыше не обсуждаются. В его глазах мелькнуло что-то похожее на грусть, но он быстро спрятал это чувство за привычной маской спокойствия.

Харун с места не тронулся. Он ждать на главной площади остался, опустив голову и глядя в пол. В его позе читалась усталость и какая-то обречённость.

Бальтазар взял девушку за локоть — осторожно, но уверенно.

— Я сама, — попыталась вырвать она руку, — дорогу знаю.

Её голос звучал резко, почти вызывающе, но в глазах мелькнула растерянность.

— Дениса, — чуть слышно произнёс тот и замер. Он слегка ослабил хватку, давая ей возможность самой принять решение.

Он знал, что силой тащить её не мог: не к той категории людей она принадлежала. И приказ выполнить должен был — тоже не мог он ослушаться. Внутри него шла борьба: долг против сочувствия, приказ против человечности.

Немного помедлив, девушка согласилась. Её плечи слегка опустились, словно она смирилась с неизбежным. Они пошли прямо по мраморному коридору белого цвета, стены которого нависали друг напротив друга, как два айсберга. Холодный блеск мрамора отражал их тени, делая фигуры ещё более хрупкими на фоне монументальной архитектуры.

Комната Люцифера находилась рядом, здесь же, напротив зала с компьютерами, только с противоположной стороны от него. Вход в неё можно было увидеть даже отсюда, из зала, если свеситься с перил возле боковой стены и заглянуть за угол. Взору открывался тот самый мраморный коридор: метрах в двух-трёх от входа в него располагалась дверь в комнату Люцифера. Холодный блеск мрамора отражался в свете ламп, создавая ощущение отстранённости и одиночества.

— Бальтазар, — с вызовом бросила девушка, когда они в комнату вошли. Её голос прозвучал резко, почти враждебно, но в глазах читалась усталость. Она остановилась посреди комнаты, сжав кулаки, будто готовилась к обороне.

— Дениса, — начал он, осаждая её, — у меня приказ, я приказ выполняю… А дальше… вы сами друг с другом разберётесь.

Бальтазар говорил твёрдо, но в его взгляде мелькнуло сочувствие. Он сделал шаг вперёд, но остановился, не решаясь подойти ближе.

Он ожидал всплеска эмоций ещё там, на площадке, при упоминании имени Люцифера. Однако девушка сдержала себя. Да и сейчас, склонив голову набок, она обречённо села на кровать, подперев подбородок руками. Её плечи слегка поникли, а взгляд устремился куда-то вдаль, словно она пыталась найти ответы в пустоте комнаты.

— Дениса, ты позволишь? — Бальтазар жестом спросил разрешения сесть рядом с ней. В его голосе прозвучала непривычная мягкость, почти просьба.

Девушка молча кивнула, не поднимая глаз. Её пальцы нервно теребили край платья.

— У нас с тобой не всегда всё шло гладко, и, возможно, ты где-то таишь обиду на меня… — начал Бальтазар осторожно, подбирая слова.

— Нет, — кивнула она, по-детски надув губы. В этом жесте было что-то трогательное, почти беспомощное.

Спорить с ним не хотелось, да и не к чему было. Одно желание её одолевало сейчас: закрыться в комнате, залезть под одеяло и заснуть. Утро вечера мудренее. Она вздохнула, и этот вздох прозвучал так тяжело, будто на её плечах лежал невидимый груз.

— Я не мастер говорить, не оратор я… Дениса, не делай из происходящего проблему.

Бальтазар слегка наклонился вперёд, пытаясь поймать её взгляд.

— Я не делаю, — ответила она, не меняя своего положения. Её голос звучал глухо, отстранённо.

— Нет, я вижу, ты переживаешь, — мягко начал он. — Время всё расставит на свои места.

Он осторожно положил руку на её плечо, но тут же убрал, почувствовав, как она напряглась.

— Ты что-то знаешь, да? — Девушка повернулась к нему, выпрямляя спину. В её глазах вспыхнул огонёк надежды, смешанной с тревогой.

Она сцепила руки в замок и положила их на колени. Пальцы слегка подрагивали — выдавали внутреннее волнение.

— Я… — Он взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми, но слегка влажными от пота.

Бальтазар сейчас находился в не лучшем положении. Ему очень хотелось рассказать ей всё, облегчить её душу и свою, но он должен был молчать. В груди сдавило от чувства вины.

— Тайна исповеди, да? — Усмехнулась она, словно прочитала мысли. В её усмешке сквозила горечь, но и доля понимания.

— Типа того, да, ты угадала — она самая, тайна исповеди.

Бальтазар опустил глаза, избегая её взгляда.

— Почему он это сделал? Зачем всё это? — встрепенулась девушка, бросив по комнате беглый взгляд. Её голос задрожал. — Из своего дома меня выжил, а здесь жить оставил! Зачем и почему — не объяснил…

Она вскочила с кровати, сделала несколько шагов по комнате, затем резко остановилась, сжимая кулаки.

— Подожди. Женское сердце не обманешь, да, — он усмехнулся, стараясь разрядить обстановку, — много вопросов задаёшь… Всё дело в его отце, Дениса.

Бальтазар встал и подошёл к ней, говоря тихо и размеренно.

— Не поняла? В Арионе? А… — её глаза расширились от догадки, брови сошлись на переносице.

— Это всё, что мне дозволено тебе сказать. — Он развёл руками, словно показывая, что бессилен.

— А-а-а, — ехидно протянула она, но в её голосе уже не было прежней злости. — Хозяин разрешил часть тайны выдать.

— Хм… Дениса, ты неисправима. Подожди — и время поставит всё на свои места. Услышь меня.

Бальтазар слегка улыбнулся, пытаясь передать ей частицу своего спокойствия.

— Я только и делаю, что жду. — Девушка снова опустилась на край кровати. Её голос дрогнул, в нём прозвучала усталость и отчаяние.

— Дениса, — его спокойный тон сбивал с неё всю спесь, — прояви терпение.

Бальтазар сел рядом и положил руку ей на плечо, слегка сжал:

— Ты же знаешь, что есть вещи, которые мы озвучивать не должны. Придёт время, и он сам тебе всё расскажет. Не торопи события.

Девушка медленно кивнула, опустив голову. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь их дыханием. Где-то вдалеке послышался гул механизмов небесной обители — равнодушный и бесстрастный, как сама вечность.

Девушка очень внимательно его слушала. Её глаза, широко раскрытые и чуть влажные, неотрывно следили за выражением лица Бальтазара. Она понимала, что сейчас Бальтазар говорит не просто так, чтобы разум её затмить. Сказанное им — не пустые слова. Он говорил, подчёркивая каждое слово и определённый смысл вкладывая — в голосе звучала непривычная для него мягкость, почти трепет. Несмотря на все разногласия между ними когда-то, девушка доверяла ему, может быть, даже как самой себе. Раз он так говорит, значит, так и есть. В её душе шевельнулась робкая надежда — тонкая, хрупкая, как первый весенний росток.

Посмотрев ещё раз в серые глаза, она кивнула в знак согласия — медленно, словно взвешивая каждое движение.

— Будь на связи, — бросил он, вставая. — Ты меня слышишь, Дениса?

Его голос прозвучал чуть резче, чем хотелось бы, — он пытался скрыть волнение за привычной суровостью.

— Да, я слышу тебя, — она встала проводить его, невольно делая шаг ближе. Пальцы дрогнули, будто она хотела коснуться его руки, но сдержалась.

— Будь на связи.

— Хорошо.

Девушка посмотрела на Бальтазара, и глаза её наполнились слезами — они заблестели на ресницах, готовые вот-вот скатиться по щекам. Её губы слегка дрожали, а дыхание стало прерывистым.

— Бальтазар! — Она бросилась к нему на шею, уткнулась лицом в плечо, и плечи её затряслись от беззвучных рыданий.

— Ну, здравствуйте, — растерялся он, крепко прижав девушку к себе.

Его руки на мгновение замерли, а потом начали осторожно поглаживать её по спине.

— Только этого не хватало. Слёзы побереги, — он отёр её лицо большим пальцем, стараясь говорить строго, но голос предательски смягчился. — Нашла чего плакать, тоже мне проблема.

Девушка залилась слезами — громко, навзрыд, судорожно вцепившись в его одежду. Такой он не видел её ни разу. Она всегда сохраняла твёрдость и стойкость духа, а тут — как дитя малое, беспомощное и ранимое.

— Дениса, прекрати. Не дави на сердце. Иначе я всё тебе сейчас расскажу, — выпалил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от её боли.

— Да-да, — закивала она, поднимая заплаканное лицо, — Бальтазар, расскажи мне всё, расскажи!

В её глазах читалась отчаянная мольба, почти отчаяние.

— А я не должен, ты же знаешь. — Его голос стал глухим, почти безжизненным.

Девушка спрятала лицо на его груди, её плечи продолжали подрагивать.

— Дениса, ну что ты делаешь со мной, — произнёс он, прижав её голову к себе. — Дениса…

Голос орионца дрогнул, а в груди разливалась горячая волна нежности и боли.

Его сердце разрывалось на части, но он и думать не мог о том, чтобы сейчас озвучить все планы своего командира. Он сглотнул комок в горле, пытаясь взять себя в руки.

— Всё, иди, — отстранилась она резко. — Тебя ждёт Харун, иди.

Её голос звучал глухо, но в нём проскальзывали стальные нотки — остатки прежней стойкости.

— Уверена? — Бальтазар не отпускал её от себя, приобняв за плечи. Его пальцы слегка сжимали её руку — он не хотел уходить, но и оставаться было нельзя.

— Да, — кивнула она, тяжело вздохнув. — Да.

— Успокойся, Дениса, — начал заговорщицким тоном он, стараясь вернуть разговор в более лёгкое русло, — и настройся на вселенское поле информации и энергии — и ты поймёшь, что происходит. Не могу тебе всё рассказать, Дениса. Всё дело в информационном поле Вселенной. Тебе же Харун говорил о том, что всё озвученное в поле оставляет след…

— Ты… слышал… — осторожно спросила она, слегка округлив глаза, — мой разговор с Харуном сегодня?

В её голосе прозвучала смесь тревоги и стыда.

— Да, — кивнул он, пряча от неё взгляд, — я слышал. Если ты думаешь, что я буду тебя в чём-то подозревать…

— Бальтазар, — девушка накрыла его губы ладонями, заставляя замолчать, — даже не смей думать об этом. Я никогда… Люциферу… никогда…

Её голос дрожал, а глаза снова наполнились слезами.

— Успокойся. — Он коснулся её лица и понял в этот момент, почему Люцифер так увлечён этой девушкой. От неё веяло чистотой и спокойствием, а детская откровенность и преданность давали сил — такой заряд энергии, который ни в одном источнике жизни не найдёшь. В его душе что-то дрогнуло — смесь восхищения, нежности и острой жалости.

— Люцифер тебя сюда прислал, — решился сказать Бальтазар, — для твоей безопасности. Ответственность он за тебя несёт и должен тебя обезопасить. Ты его женщина, а женщина — это тыл для своего мужчины. Она как колодец с родниковой водой: к нему постоянно возвращаешься и возвращаешься, чтобы утолить свою жажду. И тыл у мужчины должен находиться под его защитой. А если тыл под удар поставлен, так и ему некомфортно будет. Вот он тебя и защищает, Дениса.

И вдруг, резко притянув её к себе, он шепнул на ухо:

— На Люцифера настройся — и ты поймёшь, почему он так сделал.

От его слов у девушки резко высохли слёзы. Она замерла на мгновение, впитывая сказанное, а затем глубоко вздохнула, словно готовясь к новому этапу.

— Ты же умеешь так, Дениса, настройки создавать. Это всё, что я могу тебе сказать. — Больше ничего не говоря, Бальтазар вышел.

Он остановился в дверях, распрощался с ней жестом, дождался от неё ответного жеста — короткого кивка — и закрыл дверь. На мгновение он замер снаружи, прислонившись лбом к прохладной поверхности, и шумно выдохнул.

Проводив орионца, девушка наконец осуществила свою мечту. Переодевшись в ночные одежды, она нырнула под одеяло и затихла, обдумывая последние слова Бальтазара. Её сердце всё ещё билось неровно, но в голове постепенно выстраивалась новая картина мира.

Вскоре в коридоре послышались приглушённые шаги. Девушка замерла. Она закрыла глаза и настроилась на биополе подошедшего. Бальтазар прав: она может с лёгкостью считывать информацию с любого объекта Вселенной и даже прожить вместе с ними их чувства.

Первым её Михаил навестил. Она видела внутренним зрением, чувствовала энергию его — как он у двери топтался, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Только открыть дверь она ему не захотела. Встать с постели она не желала: не была готова к расспросам брата своего старшего.