Путь Хайдеггера. Том 2. Путеводитель по GA 10–16

GA 11: Identität und Differenz (Тождество и различие, 1955—1957). Общая структура тома

Том состоит из трех частей. Первая, основная, включает три ключевых доклада середины 1950-х годов: «Что это такое — философия?», «Положение об идентичности» и «Онто-тео-логическое строение метафизики». Два последних текста были опубликованы вместе под заголовком «Идентичность и различие», что и дало название всему тому. Вторая часть содержит работы «Поворот» (1949) и «Основоположения мышления» (1957). Третья — включает два письма, датированных 1962 и 1963 годами. Том сопровождается обширными маргиналиями и приложениями из рукописных экземпляров автора.

Первая часть. 1. «Что это такое — философия?» (1955). Вступление и постановка вопроса: Текст начинается с констатации широты и неопределенности темы, что создает опасность беспорядочного обсуждения. Необходимо найти путь, который не только внесет ясную направленность в разговор, но и гарантирует, что мы движемся внутри философии, а не рассуждаем о ней извне, с позиции внешнего наблюдателя. Этот путь должен быть таков, чтобы то, о чем говорит философия, нас затрагивало, касалось нашего существа. Однако сразу же возникает возражение: не превращаем ли мы тогда философию в дело чувств и аффектов? Автор ссылается на слова Андре Жида: «С прекрасными чувствами делают плохую литературу», — добавляя, что это еще более верно для философии. Чувства считаются иррациональными, а философия — рациональной. Но этот поспешный ответ сам нуждается в вопрошании: что такое сама Ratio, разум? Где и кем было решено, что он есть? Стал ли разум господином философии по собственному праву? Если то, что считается разумом, впервые было установлено лишь философией и в ходе ее истории, то некорректно заранее определять философию как дело разума. Равным образом, определение философии как иррациональной использует рациональное как меру разграничения, молчаливо предполагая это последнее известным. Итак, первое, что требуется, — это бóльшая тщательность в постановке вопроса. Греческий исток: Путь, предлагаемый автором, лежит прямо перед нами, но именно поэтому его трудно найти. Нужно услышать слово «философия» не как стертый ярлык, а из его истока: φιλοσοφία. Это греческое слово есть путь. Оно говорит, что философия есть то, что впервые определяет существование греческого мира и, более того, сокровеннейшую основную черту нашей западно-европейской истории. Поэтому выражение «западно-европейская философия» есть тавтология: философия по своему существу греческая. Это значит, что в истоке своего существа она такова, что впервые задействовала (in Anspruch genommen hat) греческий мир, и только его, для своего развертывания. Однако изначально греческая сущность философии в эпоху своего новоевропейского господства направляется и управляется представлениями христианства, переданными через Средневековье. Но от этого философия не становится христианской, делом веры. Тезис «философия по существу греческая» значит: Запад и Европа в сокровеннейшем ходе своей истории изначально «философичны», что засвидетельствовано возникновением и господством наук. Поскольку они проистекают из этого философского хода истории, то сегодня способны придать специфический отпечаток истории человечества на всей Земле (пример — «атомный век»). Но наук никогда бы не было, не предшествуй им философия. Эта уникальная и однозначная традиция (Überlieferung) не отдает нас во власть прошлого. Überliefern, délivrer — это освобождение в свободу разговора с бывшим (mit dem Gewesenen). Поэтому мы можем задать вопрос «Что это такое — философия?», лишь вступив в разговор с мышлением греческого мира. Но важен и другой аспект: не только то, о чем спрашивается (философия), является по своему происхождению греческим, но и сам способ нашего спрашивания, «что это такое …?» (τί ἐστιν), развернутый Сократом, Платоном и Аристотелем. Это способ вопроса, который одновременно ищет и более точного определения того, что есть (например, природа, красота), и дает истолкование того, что означает само это «что» (quidditas, Washeit). Оно в разные эпохи понимается по-разному (как ἰδέα у Платона, ἐνέργεια у Аристотеля и так далее). Таким образом, обе составляющие — тема и способ вопрошания — греческого происхождения. Данный вопрос — не вопрос философии о самой себе и не исторический вопрос в обычном смысле; это исторический (geschichtliche), то есть судьбоносный (geschickliche) вопрос, главный исторический вопрос нашего западно-европейского бытия (Dasein). Путь вопроса и вхождение в круг: Вопрос «что это такое?» обычно понимается как вопрос о сущности. Он пробуждается, когда то, о чем спрашивается, затемняется и запутывается, а связь человека с ним становится шаткой. Итак, философия должна была стать для нас достойной вопрошания, но чтобы понять, в какой мере это так, нужно уже иметь предварительное понимание ее. Мы попадаем в странный круг. Но если мы и не можем сразу вырваться из него, нам позволено в него всмотреться. Направление указывает греческое слово φιλοσοφία. Здесь необходимо фундаментальное замечание о греческом языке: это не просто язык в нашем понимании, но λόγος. Когда мы слышим греческое слово по-гречески, мы следуем его непосредственному представлению (Darlegen); мы находимся непосредственно при самой предлежащей вещи (Sache), а не при простом значении слова. Слово φιλοσοφία восходит к прилагательному φιλόσοφος, которое, вероятно, впервые появляется у Гераклита. Это значит, что для Гераклита еще нет самой «философии». Ἀνήρ φιλόσοφος — это не «философский» человек, а тот, кто любит σοφόν. Гераклитовское «любить» (φιλεῖν) значит ὁμολογεῖν — говорить так, как говорит Логос, соответствовать Логосу. Это соответствие находится в созвучии (ἁρμονία) с σοφόν. Созвучие же означает, что одно существо взаимно подлаживается к другому, так что оба изначально подогнаны друг к другу, поскольку они друг к другу расположены (verfügt sind). Σοφόν же говорит: Ἓν Πάντα, «Одно (есть) Всё». «Всё» — это целое, совокупность сущего. «Одно» — это Единое, Единственное, Всё-Единящее. Но всё сущее едино в Бытии. Σοφόν означает: Всё сущее есть в Бытии. «Есть» здесь переходный глагол (transitiv), означающий «собирает». Бытие собирает сущее, чтобы оно было сущим. Бытие есть собирание — Λόγος. Именно это — что сущее собрано в Бытии — стало для греков самым удивительным (das Erstaunlichste). И они должны были спасать и защищать эту удивительность от софистического рассудка, который для всего имел тотчас понятное объяснение. Спасение свершилось благодаря тому, что некоторые отправились в путь к этому удивительному, к σοφόν, и стали теми, кто стремится (streben) к нему, пробуждая такую тоску и в других. Так φιλεῖν τὸ σοφόν, изначальное созвучие, превратилось в ὄρεξις, стремление, и стало «φιλοσοφία», чье томление определено Эросом. Это ищущее стремление к σοφόν, к Единому Во Всем, становится вопросом: «Что есть сущее, поскольку оно есть?». Лишь теперь мышление становится «философией». Гераклит и Парменид еще не были «философами», потому что были бóльшими мыслителями. «Бóльшими» — в смысле принадлежности к иному измерению мышления, где они пребывали в созвучии с Логосом. Шаг к «философии», подготовленный софистикой, впервые совершили Сократ и Платон. Аристотель же закрепил это вопросом: τί τὸ ὄν; (Что есть сущее?), пояснив, что он означает вопрошание о οὐσία (сущности, seiendheit) сущего, которую Платон определил как ἰδέα, а сам он — как ἐνέργεια. Определение Аристотеля и его следствия: Аристотель определяет философию как ἐπιστήμη τις, вид осведомленности, умелости (Zuständigkeit), которая может θεωρεῖν — всматриваться в то, на что она смотрит, и удерживать это в поле зрения. Это ἐπιστήμη θεωρητική «первых начал и причин» (πρώτων ἀρχῶν καὶ αἰτιῶν). Уже два с половиной тысячелетия спустя пора задуматься, какое отношение Бытие сущего имеет к подобным понятиям как «основание» и «причина». Но пока важно другое: это определение говорит нам, что такое философия. Она есть определенного рода состоятельность, способность брать сущее в поле зрения с точки зрения того, что́ оно есть как сущее. Таким образом, Аристотель уже дал ответ. Но наш разговор не становится от этого излишним. Хотя философия после него многократно менялась в представлениях о своей сущности, эти трансформации являются залогом родства (Verwandtschaft) в том же самом (im Selben). Аристотелевское определение не абсолютно, но является лишь определенным истолкованием, равно как и завершением и свободным следствием раннего мышления. Однако простое историческое сравнение всех дефиниций философии для выведения общей формулы приведет лишь к пустой абстракции и никогда не даст подлинного ответа. Ответ может быть только философствующим, то есть таким, который сам, в качестве ответа, философствует. Это происходит, когда мы вступаем в разговор с философами, проговаривая с ними то, о чем они говорят. Это говорение — λέγειν как διαλέγεσθαι, диалог. Если философы затронуты (angesprochen) Бытием сущего, чтобы говорить о нем, то и наш разговор должен быть затронут тем же. Наше говорение должно соответствовать (ent-sprechen) тому, чем затронуты они. Если это соответствие удается, мы по-настоящему отвечаем (antworten). Немецкое «antworten» этимологически означает ent-sprechen. Таким образом, ответ — это не реплика-утверждение (réponse), а со-ответствие (correspondance). И на вопрос «Что такое философия?» мы отвечаем, соответствуя тому, к чему философия находится в пути, а именно — Бытию сущего. Это значит, слышать то, что она (как гречески понятое φιλοσοφία) уже сказала нам. Мы достигаем такого ответа не через исторические выкладки, а через разговор с тем, что передалось нам как Бытие сущего. Этот путь — не разрыв с историей, а ее освоение и преображение, то есть «деструкция» в смысле «Бытия и времени»: не разрушение, а расчистка, открывающая слух для зова традиции. Настроенность (Gestimmtheit) как основание: Мы всегда и везде уже находимся в соответствии с Бытием сущего, но редко обращаем внимание на его зов. Лишь когда данное соответствие особым образом принимается и развертывается, оно становится философией в собственном смысле. Такое со-ответствие всегда настроено (gestimmt), находится в определенной расположенности (Gestimmtheit). И лишь на основе этой настроенности слово обретает свою точность (Präzision) и определенность. Указанная мысль не нова. Платон в «Теэтете» говорит, что начало философии — удивление (θαυμάζειν), которое есть πάθος. Это πάθος, переводимое автором как «настроение» (Stimmung) в смысле настроенности и определенности (Ge-stimmtheit und Be-stimmtheit), есть то, что проносит и пронизывает собой всю философию (ἀρχή). В удивлении мы замираем перед сущим — перед тем, что оно есть, и что оно таково. Это не просто отступление, но одновременная захваченность и прикованность к тому, от чего отступаешь. В этой расположенности Бытие сущего открывается. Подобным же образом и в Новое время иная настроенность определяет мышление. Для Декарта сомнение становится тем настроением, в котором вибрирует настроенность на ens certum, на достоверно сущее. Certitudo превращается в фиксацию сущего, проистекающую из несомненности cogito sum. Это приводит к полаганию ego как исключительного subjectum, а сущность человека впервые входит в сферу субъективности в смысле эгоистичности (Egoität). Настроение сомнения есть позитивная установка на достоверность, которая отныне становится мерилом истины. Эта настроенность уверенности в абсолютной достоверности знания есть πάθος и ἀρχή новоевропейской философии. Вопрос о том, какая основная настроенность правит современным мышлением, остается открытым; мы наблюдаем лишь разнородные настроения: сомнение и отчаяние, слепую одержимость непроверенными принципами, страх и надежду. Даже холодный расчет и прозаичная трезвость планирования суть признаки определенной настроенности, а разум, свободный от аффектов, настроен на доверие к логико-математической очевидности своих принципов. Философия, язык и поэзия: Философия есть особым образом принятое и развертывающееся соответствие, которое со-настраивается на голос Бытия сущего. Это со-ответствие есть говорение (Sprechen), стоящее на службе у языка. Вопреки расхожему представлению о языке как инструменте выражения, именно мышление как соответствие стоит на службе у языка. Сегодняшнее понимание языка крайне далеко от греческого опыта его как Λόγος. Мы не можем ни вернуться к последнему, ни просто перенять его, но должны вступить с ним в разговор, ибо без достаточного осмысления языка мы никогда по-настоящему не узнаем, что есть философия. Более того, поскольку поэзия совершенно иным, исключительным образом служит языку, разговор о философии с необходимостью подводит к обсуждению соотношения мышления и поэзии: между ними царит скрытое родство (оба служат языку), но и глубочайшая пропасть (они «живут на раздельнейших горах»).

2. «Идентичность и различие» (1957). Предисловие автора (1957): Указывается, что доклад «Положение об идентичности» задает рамочную перспективу, вглядываясь вперед, в область, из которой сказано то, что обсуждается в докладе «Вещь», и назад, в область сущностного происхождения метафизики, чье строение определено различием (Differenz). Взаимопринадлежность идентичности и различия показана как то, что должно быть помыслено. Читателю предлагается самому найти, в какой мере различие проистекает из сущности идентичности, вслушиваясь в созвучие, царящее между Событием (Ereignis) и Из-носом (Austrag). В этой области ничего нельзя доказать, но многое можно указать. А) «Положение об идентичности» (1957): Критика традиционной формулы: Путь начинается с критики ходячей формулы A = A, которая говорит о равенстве двух, тогда как идентичность требует лишь одного. Платон в «Софисте» утверждает: каждое из двух (например, покой и движение) есть иное для другого, но само для себя — то же самое (αὑτὸ δ» ἑαυτῷ ταύτόν). Дательный падеж (ἑαυτῷ) здесь ключевой: каждое есть то же самое для самого себя и с самим собой. Таким образом, более точная формула «А есть А» говорит не просто о том, что каждое А само по себе то же самое, но что с самим собой каждое А есть то же самое. В этой самотождественности (Selbigkeit) заключено отношение «с», то есть опосредование (Vermittelung), связь, синтез: единение в единство. Поэтому идентичность на протяжении истории западного мышления выступает в характере единства, но не пустого и безотносительного, а содержащего в себе отношение. Спекулятивному идеализму потребовалось более двух тысяч лет, чтобы предоставить «приют» (Unterkunft) этому синтетическому существу идентичности. Однако даже формулировка «А есть А» выявляет лишь абстрактную идентичность, не говоря непосредственно о том, что́ она есть. Как же получить об этом сведения? Нужно вслушаться в основной тон положения. В его «есть» говорит то, как всякое сущее есть: оно само с самим собой то же самое. Положение об идентичности говорит о Бытии сущего. Как закон мышления оно имеет силу лишь постольку, поскольку является законом Бытия: каждому сущему как таковому принадлежит идентичность, единство с самим собой. Она образует основную черту в Бытии сущего, и мы постоянно затронуты ее притязанием (Anspruch). Без него наука не могла бы существовать, ибо ей заранее гарантирована самотождественность (Selbigkeit) ее предмета. Но эта гарантия не приносит наукам ощутимой пользы; их успех покоится на чем-то бесполезном. Парменид и изначальная Идентичность: Там, где Бытие сущего впервые в западном мышлении выговаривается — у Парменида, — τὸ αὐτό, Идентичное, говорит в почти чрезмерном смысле: «τὸ γὰρ αὐτὸ νοεῖν ἐστίν τε καὶ εἶναι» — «Ибо то же самое есть внимать (мыслить) и быть». Здесь разное, мышление и Бытие, мыслятся как то же самое (das Selbe). Это значит нечто совершенно иное, чем известное метафизическое учение о том, что идентичность есть черта, принадлежащая Бытию. Парменид говорит: Бытие принадлежит (gehört) — с мышлением — в некоторую Идентичность. Оно определено из нее как ее черта. Позднейшая же метафизика представляет Идентичность как черту в Бытии. Следовательно, из этой позднейшей метафизической Идентичности нельзя определять ту, что названа Парменидом. Она происходит из более далекого истока. Ключевое слово Парменида, τὸ αὐτό, остается темным, и мы должны принять эту темноту, но также и принять намек, данный самим изречением. Взаимопринадлежность (Zusammengehören) и Событие (Ereignis): Мы поспешно истолковали идентичность как взаимопринадлежность (Zusammengehörigkeit). Но если мыслить «принадлежность-друг-другу» привычным образом, то смысл «принадлежности» определяется из «друг-друга» (Zusammen), из его единства. Тогда «принадлежать» значит быть встроенным в порядок системы. Однако возможно мыслить Zusammengehören иначе: где Zusammen определяется из Gehören. Что значит тогда «принадлежать»? Ключ к ответу ближе, чем кажется. Если понимать мышление как отличительную черту человека, то речь идет о взаимопринадлежности его и Бытия. Пытаясь помыслить это, мы не должны представлять все как простое соположение двух данностей. Человек как сущее принадлежит к целому Бытия, но его отличие в том, что он, как мыслящее существо, открыт Бытию, поставлен перед ним и тем самым соответствует ему (ihm so entspricht). Человек, собственно, и есть это отношение соответствия (Bezug der Entsprechung), и только это. «Только» здесь означает не ограничение, а чрезмерность. В человеке правит принадлежность к Бытию, которая слышит его, потому что вручена (übereignet) ему. А Бытие? Мыслимое изначально как присутствие (Anwesen), оно осуществляется и длится (west und währt) лишь тем, что своим притязанием задевает человека. Ибо лишь человек, открытый для Бытия, дает ему прибыть в качестве присутствия. Такое присутствие нуждается в открытости просвета (Lichtung) и через эту нужду остается врученным человеческому существу. Это не значит, что Бытие полагается человеком. Скорее, становится ясным: человек и Бытие вручены друг другу (einander übereignet). Они принадлежат друг другу. Из этого взаимного принадлежания они впервые обретают те сущностные определения, которыми их метафизически постигает философия. Это предшествующее взаимопринадлежание мы упорно не замечаем, пока представляем все в порядках и опосредованиях. Чтобы войти в него, нужно отойти от установки представляющего мышления. Это отхождение (Sichabsetzen) есть скачок (Satz im Sinne eines Sprunges). Он отталкивается от привычного представления о человеке как animal rationale и от Бытия как основания (Grund). Куда же он прыгает, отталкиваясь от последнего? В бездну (Ab-grund)? Да, если мы представляем этот прыжок в горизонте метафизического мышления. Нет, если мы действительно прыгаем и отпускаем себя (sich loslassen). Куда? Туда, куда мы уже впущены (eingelassen): в принадлежность к Бытию. Но и само Бытие принадлежит нам; ибо только при нас оно может существовать как Бытие, то есть присутствовать. Итак, чтобы опытно познать взаимопринадлежность человека и Бытия, необходим прыжок (Sprung). Это внезапность (das Jähe) беспереходного вхождения (Einkehr) в ту принадлежность, которая только и может даровать со-стояние (Konstellation) обоих. По-став (Ge-Stell) как прелюдия События: В современном мире эта констелляция обнаруживается как по-став (Ge-Stell). Все наше бытие повсюду вызвано (herausgefordert) к планированию и расчету. Что говорит в этом вызове? Исходит ли он лишь из человеческого своенравия? Или же само сущее обращается к нам с притязанием на свою планируемость и вычислимость? Более того, не стоит ли само Бытие под вызовом дать сущему явиться в горизонте исчислимости? В той же мере, что и Бытие, человек вызван, то есть поставлен (gestellt), обеспечивать сущее как состоящее-в-наличии (Bestand) своего планирования и расчета. Имя для собирающего существа этого взаимного вызова, который ставит человека и Бытие друг к другу так, что они взаимно друг друга ставят, — по-став (Ge-Stell). В этом взаимном поставлении мы слышим притязание, определяющее констелляцию нашей эпохи. По-став «существует» в более изначальном смысле, чем вся атомная энергия, машинерия и организованность. Он — прелюдия того, что именуется Событием (Ereignis). Событие — это не просто происшествие; «собывать-ся» (er-eignen) изначально значит «er-äugen» — заметить во взгляде, призвать к себе, усвоить (an-eignen). Это слово, как λόγος или Дао, непереводимо. В Событии проговаривается возможность того, что оно превратит (verwindet) голое господство по-става в более изначальное событийствование, вернув технический мир от господства к служению. Так мышление входит в то простое, что зовется Событием, в ту колеблющуюся в себе сферу (Bereich), через которую человек и Бытие достигают друг друга в своем существе, теряя метафизические определения. Итог: от положения к прыжку: Что имеет Событие общего с идентичностью? Ответ: ничего. Но идентичность имеет со своей стороны много, если не все, общего с Событием. Событие со-бытийствует человека и Бытие в их сущностном единстве. Проблеск его был усмотрен в по-ставе, где принадлежание впервые определяет способ совместности и ее единство. Парменид же дал нам указание на то же самое, где мышление и Бытие вместе. Закон метафизики представляет идентичность как основную черту в Бытии. Теперь же оказывается: Бытие вместе с мышлением принадлежит в Идентичность, чья сущность проистекает из того допущения-принадлежать-друг-другу, что зовется Событием. Сущность Идентичности есть собственность (Eigentum) События. Таким образом, заголовок «Положение об идентичности» меняет свой смысл. Из высказывания-основания он превращается в скачок (Satz als Sprung), который отталкивается от Бытия как основания сущего и прыгает в Без-дну (Ab-grund). Но эта Без-дна — не пустое ничто, а само Событие. Б) «Онто-тео-логическое строение метафизики» (1956/57): Постановка задачи: диалог с Гегелем: Текст начинает с прояснения того, что такое «Sache des Denkens» (предмет/спорное дело мышления). Sache означает спорное (das Strittige), которое задевает мышление и ввергает его в тяжбу. Этот спор возникает не по инициативе мышления; напротив, сама Sache ввергает мышление в тяжбу (Bedrängnis), впервые приводя его к собственной сути. Для Гегеля Sache мышления — это само мышление как таковое, развернутое в полноте «помысленности помысленного», то есть абсолютный, спекулятивно понятый «мысль» (Gedanke), который в своей высшей свободе есть «абсолютная идея». Эта идея есть единственно Бытие, бессмертная жизнь, знающая себя истина. Так Гегель сводит Sache мышления к имени, которое стоит над всей историей западного мышления: Бытие. В семинаре обсуждалось, что для Гегеля Бытие — это сначала «неопределенная непосредственность», но увидена она из перспективы определяющего опосредования, из абсолютного понятия. «Истина бытия есть сущность», то есть абсолютная рефлексия, а истина сущности — понятие в смысле бесконечного самосознания. Абсолютное мышление есть истина Бытия. Своеобразие Гегеля в том, что он одновременно мыслит свой предмет в разговоре со всей предшествующей историей мышления. Это отношение — спекулятивное и лишь потому подлинно историческое. История для Гегеля — это диалектический процесс, но представленный в философии «очищенным от исторической внешности». Однако эта «внешность» — не пустяк; это диалектическое определение, следствие самоотчуждения идеи. Поэтому некорректно говорить, что Гегель просто объединил историю и систему. Его Sache мышления — в себе историчное (geschichtlich), но в смысле процессуальности диалектики Бытия. Три различия между мышлением Гегеля и Хайдеггера: Чтобы прояснить различие между гегелевским и собственным мышлением, автор выделяет три аспекта:

1. Sache мышления: Для Гегеля это Бытие как мысль (Gedanke), абсолютное понятие. Для Хайдеггера — то же самое (das Selbe), но увидено иначе: Бытие с точки зрения его различия (Differenz) с сущим. Предмет Хайдеггера — различие как таковое.

2. Мерило разговора с историей: Гегель ищет силу уже помысленного, чтобы «снять» (aufheben) его в более высоком единстве спекулятивного процесса. Хайдеггер ищет силу в непомысленном (Ungedachtes), из которого уже помысленное только и получает свое сущностное пространство. Задача — не включение прежней мысли в более высокую систему, а ее освобождение (Freilassung) в ее сохраненное, еще не избытое бывшее (Gewesenes).

3. Характер разговора: Для Гегеля — это «снятие» (Aufhebung) как абсолютное обоснование. Для Хайдеггера — шаг назад (Schritt zurück). Aufhebung ведет в возвышающе-собирающую сферу абсолютно положенной истины. Шаг назад — в до сих пор перешагиваемый, забытый просвет, из которого сущность истины только и становится достойной мышления. «Шаг назад» — не единичный мыслительный акт, а способ движения мышления и долгий путь. Он выводит мышление из уже помысленного к непомысленному, к самому различию между Бытием и сущим. А то, что подлежит мышлению в этом шаге — это забвение различия как такового. Это забвение, помысленное из греческой Λήθη, есть изначальное сокрытие самого различия. Различие как Из-нос (Austrag): Различие Бытия и сущего — это та область (Bezirk), внутри которой метафизика только и может быть тем, что она есть. Шаг назад движется из метафизики в ее сущность. Глядя на сущее, как оно есть сейчас, под властью техники (функционализация, автоматизация, информация), этот шаг — это движение от технологического описания века к впервые долженствующей быть помысленной сущности модерновой техники. Далее, начиная разговор с «Науки логики» Гегеля, автор обращается к гегелевскому началу — «начало есть результат». Для Гегеля наука (метафизика) должна начинать с Бога, что делает ее теологией. В то же время она есть онтология, наука о сущем как таковом. Следовательно, метафизика есть Онто-Тео-Логика. Это не просто внешнее соединение двух дисциплин, но единство того, о чем в них спрашивается: сущее как таковое в общем (Всеобщем) и Первом, и сущее как таковое в Высшем и Последнем. Оба способа обоснования взаимообусловлены. Этот внутренний, еще не помысленный спор и есть искомое единство. Как помыслить это единство? Через различие Бытия и сущего. Бытие мыслится предметно (sachlich) только тогда, когда оно мыслится в его различии с сущим. Но если мы пытаемся представить различие как добавленную нами реляцию, мы тут же встречаем противоречие: мы всегда уже находим сущее и Бытие в их различии. Это различие — не наша прибавка, а «всегда-уже-найденное». Следуя шагу назад, нужно помыслить его не как реляцию, а как Из-нос (Austrag). Бытие — это дающее раскрыться перехождение (entbergende Überkommnis), а сущее — это скрывающееся в несокрытости прибытие (sich bergende Ankunft). Оба они сущностно происходят из одного и того же — из из-носа (Unter-Schied), который только и дает и удерживает то «между» (Zwischen), в котором перехождение и прибытие удерживаются друг для друга, неся в себе взаимную направленность. Этот из-нос есть просвет (Lichtung) само-скрывающегося затворения. Прояснение онто-тео-логики через из-нос: Если увидеть Бытие (как Логос, как Основание) изнутри различия как из-носа, то становится ясным: Бытие как обосновывающее перехождение (Gründen) и сущее как обоснованное прибытие (Gegründetes) не только удерживаются врозь, но и удерживаются друг к другу. Они настолько втянуты в из-нос, что не только Бытие как основание обосновывает сущее, но и сущее, со своей стороны, обосновывает (verursacht) Бытие — а именно как «наисущее» (das Seiendste), высшее сущее. Возникает круг: одно переходит в другое, одно прибывает в другом. Следовательно, метафизика повсюду есть логика, определенная различным в различии, то есть Онто-Тео-Логика. Она мыслит сущее из различного различия (Бытие как всеобщее основание и как высшее сущее), не внимая самому различию как таковому. Именно из этого единящего единства из-носа метафизика является одновременно онтологией и теологией. Вопрос о Боге в философии: Как же Бог приходит в философию? Через из-нос. Различие создает основной план (Grundriß) в строении сущности метафизики. Из-нос дает и посылает Бытие как производящее основание (her-vor-bringenden Grund), которое, в свою очередь, из того, что им обосновано, нуждается в соответствующем обосновании — в причинении наипервейшей причиной. Эта причина есть Causa sui. Таково сообразное делу имя для Бога в философии. Этому Богу человек не может ни молиться, ни приносить жертвы, ни испытывать перед ним благоговейный трепет, ни музицировать и танцевать. Поэтому безбожное мышление, вынужденное отказаться от Бога философии, от Бога как Causa sui, возможно, ближе к божественному Богу. Оно свободнее для него, чем готова признать Онто-Тео-Логика. Эта ремарка призвана бросить слабый свет на путь, которым следует мысль, совершающая шаг назад — из метафизики в ее сущность, из забвения различия в судьбу скрывающегося сокрытия из-носа. Заключительная трудность: язык: Трудность этого шага — в языке. Западные языки — это языки метафизического мышления. Остается открытым вопрос, только ли метафизически отчеканено их существо, или же они таят в себе иные возможности говорения и, одновременно, сказывающего умолкания. Маленькое слово «есть» хранит в себе всю судьбу Бытия — от ἐστιν γάρ εἶναι Парменида до «есть» спекулятивного суждения Гегеля и его растворения в позиции воли к власти у Ницше. Эта оглядка должна удержать нас от скороспелой терминологизации.