Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42.

Вторая глава (часть 2).

Опыт сущности человека из его предназначения

§27. Взаимопринадлежность настроения, труда, посланничества и задания

Необходимо еще четче помыслить единство тройственного предназначения, разрушающего представление о человеке как о субъекте.

a) Настроение и тело. Настроение — это не внутреннее переживание в замкнутом субъекте, а то, что выставляет нас в сущее в целом, открывая или закрывая его. Даже тело и его состояния не являются первичным носителем; они сами словно «подвешены» во власти настроений. Кровь и раса только тогда сущностно определяют человека, когда они пронизаны настроением.

b) Труд. Труд как «настоящее» означает не сиюминутное делание, а ту основополагающую вдвинутость (Entrückung) в сущее, в его строй и склад, в котором это сущее становится для нас доступным. Безработица трагична именно как невосполненность этой вдвинутости, оставляющая человека в опустошенном отношении к бытию. Труд в своем существе есть делание сущего присутствующим (Anwesendmachen), в котором мы даем сущему идти к нам навстречу.

c) Посланничество и задание. Всякий труд возникает из задачи и связан с переданным по преданию. Через посланничество (бывшее) и задание (будущее) Dasein всегда уже выходит за свои пределы (Entschränkung). Временность временит это ис-ступление (Entrückung) Dasein в будущее и бывшее. Человек есть не единичный субъект, а с самого начала — бытие-друг-с-другом в силу настроенности, труда и предания.

§28. Взрыв субъектного бытия предназначением народа

Описанная структура (выставленность, вдвинутость, предание, задание) означает взрыв субъекта. Сущее, которое способно нести на себе эту структуру, есть народ. Только на основе бытия народа возможны как общность, так и подлинное уединение индивида.

a) Изначальная открытость сущего и научное объективирование. Благодаря этой структуре Dasein сущее изначально открыто ему, причем открыто еще до всякой науки, не как объект противо-стоящий субъекту, а как то, во что Dasein встроено. Животное же, в отличие от исторического Dasein, пребывает в плену своего поведения и не имеет доступа к сущему как сущему.

b) Свершение истории есть в себе весть. Свершение истории, как выставляюще-вдвигающееся, само по себе есть весть о том сущем, в которое оно выставляется. Эта весть — не просто информация, она ставит перед заданием. Подлинное историческое свершение происходит в «великих мгновениях», а не в ровном течении событий (которое есть лишь не-история).

c) Историческое Dasein как решимость к мгновению. Историчность осуществляется в решимости к мгновению, которая открыта для тайны и включает возможность жертвы.

d) Человеческое бытие как забота (Sorge). Dasein имеет отношение к своему бытию, оно вверено этому бытию и отвечает за него. Эта основоустройство человеческого бытия — выставляющая вверенность бытию — именуется заботой (Sorge). Забота — это не психологическая озабоченность, а фундаментальное устройство временности, из которого только и возникают все настроения. Способ, которым Dasein выдерживает эту выставленность, есть настоятельность (Inständigkeit). Забота же есть свобода исторического само-бытия, принятие на себя неотвратимости бытия.

e) Государство как историческое бытие народа. Государство — это не абстракция и не правовая организация общества, а само бытийное устроение исторического свершения народа, властная форма его посланничества и задания. Благодаря государству народ обретает историческую устойчивость. Понятия «социализм» и «труд» также должны быть поняты из этого бытийного контекста, а не экономически или плоско-уравнительно.

Третья глава (часть 2).

Человеческое бытие и язык.

§§29—31: Хайдеггер возвращается к вопросу о языке, но теперь — на основе достигнутого понимания человеческого бытия как временности и заботы. Язык не выводится дедуктивно из структуры Dasein, а становится по-новому вопрошаемым. Утверждается, что выставленность человека в сущее и вверенность бытию, образующие мир, совершаются в прасобытии языка. Поэтому язык не субъективен и не объективен, а есть само событие, в котором мир обретает власть: язык — это правление мирообразующей и мирохранящей середины исторического бытия народа. Вопрос о языке, следовательно, есть «логика» в ее подлинном, еще не постигнутом смысле — как забота о знании бытия, приходящего к власти в языке. Такая логика не является школьным предметом, а представляет собой само вопрошающее свершение исторического Dasein. Наконец, сущность языка обнаруживается не в его повседневном использовании как средства коммуникации, а там, где язык правит как мирообразующая мощь — в поэзии (Dichtung) как изначальном языке, который всегда бывший и будущий, но никогда не расхоже-сегодняшний.

§29. Язык как правление (Walten) мирообразующей и мирохранящей середины исторического бытия народа

Хайдеггер констатирует, что вопрос о сущности человека и ответ на него претерпели фундаментальное превращение. Бытие человека было постигнуто как временность и забота, как забота о предназначении. Теперь, казалось бы, остается только встроить язык в эту выявленную структуру Dasein. Однако мы по-прежнему не знаем, что такое язык, — настолько не знаем, что только теперь, с обретенным понятием человеческого Dasein, язык становится по-настоящему вопрошаемым, становится достойным вопрошания в обоснованном смысле. Было бы дешевым трюком, если бы мы теперь, с помощью добытых понятий, принялись дедуцировать определение сущности языка.

На протяжении всего предшествующего разбирательства, даже когда речь явно шла о другом, по сути дела, всегда уже говорилось о языке. Ибо власть времени как временности составляет нашу сущность: мы выставлены (ausgesetzt) в открытое сущее и вверены (übereignet) бытию. Бытие в целом, как оно нас пронизывает и объемлет, — эта властвующая целостность есть мир (Welt). Мир не есть идея теоретического разума; мир возвещает о себе (kündet sich) в вести (Kunde) исторического бытия, и эта весть есть открытость бытия сущего в его тайне. В вести и через нее правит (waltet) мир.

Но эта весть совершается (geschieht) в прасобытии (Urgeschehnis) языка. В языке и только в языке совершается наша выставленность в сущее, совершается вверенность бытию. Только в силу языка и через него правит мир, только так есть сущее. Язык не возникает в замкнутом субъекте, чтобы затем передаваться как средство сообщения. Язык не есть ни нечто субъективное, ни нечто объективное; он вообще не попадает в область этого лишенного основания различения. Язык как всегда исторический есть не что иное, как событие (Geschehnis) вверенной бытию выставленности в сущее в целом.

Далее следует ряд образов, раскрывающих эту мысль: прелесть долины и угроза гор, возвышенность звезд, погруженность растения и плененность животного, рассчитанный бег машин и жесткость исторического действия, укрощенный хмель созданного произведения и холодная дерзость знающего вопрошания, закаленная трезвость труда и замкнутая молчаливость сердца — всё это есть язык, всё это обретает или утрачивает бытие только в событии языка. Язык есть правление (Walten) мирообразующей и мирохранящей середины исторического Dasein народа. Тезис заостряется до формулы: только там, где временность временит себя (sich zeitigt), совершается язык; и только там, где совершается язык, временит себя временность.

§30. Логика как еще не постигнутое задание человечески-исторического бытия: забота о правлении мира в событии языка

Из этого Хайдеггер выводит ответ на вопрос, зачем вообще спрашивать о сущности языка. Это необходимо, потому что наше Dasein есть забота (Sorge) — забота о предназначении, о его пробуждении, принятии и хранении; потому что забота как забота о свободе есть забота о знании и умении знать сущность всего сущего; потому что знание не может считаться ни беглой осведомленностью о фактах, ни разглагольствованием обо всем подряд. Знание может быть обосновано и отчеканено, передано и пробуждено только через ответственное (verantwortliche) слово, то есть через возросшую добротность (Gediegenheit) творящего языка в историческом труде.

Почему же это вопрошание о сущности языка называется «логикой»? Потому что логика имеет дело с λόγος’ом, а λόγος означает речь, то есть язык. Именно из-за того, что так называемая логика поспешно уплощала, овнешняла и ложно истолковывала сущность языка, логика и остается еще не постигнутым заданием (Auftrag) человечески-исторического Dasein. Традиционная логика претендовала на роль высшего и мерительного правила всякого определения бытия; этот призыв должен быть теперь схвачен изначальнее и безусловно обновлен из изначальных понятий сущности языка. Логика есть не школьный предмет, который можно изготовить в одну ночь и выбросить на рынок, и она существует не ради самой себя. Ее вопрошание совершается как забота знания о бытии сущего, — того бытия, которое приходит к власти (zur Macht kommt) лишь тогда, когда в языке совершается правление мира.

§31. Поэзия как изначальный язык

Такое вопрошание о сущности языка не должно, однако, схватывать язык в его не-сущности (Unwesen), обманываясь этой видимостью сущности. Сущность языка заявляет о себе не там, где язык, опошленный и выхолощенный, извращенный и втиснутый в тиски, опускается до средства сообщения и простого выражения так называемого «внутреннего». Сущность языка существует (west) там, где он свершается как мирообразующая мощь, то есть там, где он пред-образует (vorbildet) и впервые вводит в строй бытие сущего.

Таким изначальным языком является язык поэзии (Dichtung). Но поэт — это не тот, кто фабрикует стихи по поводу текущего дня и часа. Поэзия — не успокоение для мечтательных девиц и не раздражитель для эстетов, полагающих, что искусство существует для наслаждения и смакования. Подлинная поэзия есть язык того бытия, которое нам издавна, задолго до нас, уже пред-сказано (vorausgesprochen) и которого мы еще никогда не нагоняли. Поэтому язык поэта никогда не есть «сегодняшний», но всегда — бывший (gewesen) и будущий (zukünftig). Поэт никогда не «современен» (zeitgenössisch). Сегодняшние поэты, конечно, могут организовываться, но они все равно остаются бессмыслицей. Поэзия, и тем самым подлинный язык, совершается лишь там, где правление бытия введено в превосходящую неприкосновенность (Unberührbarkeit) изначального слова. Чтобы понять это, немцы, сегодня столь много говорящие о «Zucht» (строгости, дисциплине, выучке), должны научиться хранить то, чем они уже обладают.

Послесловие издателя.

В послесловии издателя к 38-му тому Полного собрания сочинений Мартина Хайдеггера, озаглавленному «Логика как вопрос о сущности языка», представлены обстоятельства возникновения, структура, значение и текстологическая основа данной лекции, прочитанной в летнем семестре 1934 года.

С самого начала задается фундаментальное притязание, под которым проходил этот курс. Логика, как она понимается здесь, не есть «дрессировка для лучшего или худшего способа мышления», но «вопрошающее вышагивание бездн бытия». Она не «засохшее собрание вечных законов мышления», а «место вопросодостойности человека». Данная формулировка служит ключом ко всему хайдеггеровскому предприятию, направленному на радикальное переосмысление самой сути логики.

В отношении структуры лекции отмечается ее внутренняя связность. Введение дает сжатое изложение традиционной школьной логики, чтобы затем завершиться постановкой задачи ее «потрясения». Центральный пункт этой критики — выявление предвзятости всей западной логической традиции, ее глубокой зависимости от метафизики присутствия. Эта зависимость не просто констатируется, но настойчиво проясняется и ставится под вопрос на протяжении всего курса. При этом цель потрясения выходит далеко за пределы академической дисциплины: речь идет о будущем предназначении самого человеческого бытия.

Первая часть лекции осуществляет это стремление путем развертывания сущностных, или пред-вопросов, о языке, человеке и истории. Последовательность этих вопросов призвана пробиться к изначальному времени как той почве, на которой только и может быть адекватно поставлено все подвергнутое сомнению. Вторая часть вновь подхватывает всю цепочку вопросов, но уже в обратном направлении, идя от добытого понимания времени назад к исходному пункту. Она последовательно завершается той областью, из которой разыскание начиналось, — языком. Теперь, однако, язык не может более рассматриваться как обособленная, изолированная сфера, рядоположная другим областям сущего. Что касается самого термина «логика», то Хайдеггер намеренно его удерживает. В итоге всего изложенного логика определяется как еще «не постигнутое задание» человечески-исторического бытия, а именно — как забота о правлении мира в событии языка.

Далее в послесловии отмечается, что данная лекция представляет собой необычайно интересный документ в нескольких отношениях. Прежде всего, она в доходчивой форме представляет проблематику, сохраняющую актуальность и на момент публикации тома. Эта актуальность связывается с двойственным положением логики в современном университете: кафедры логики заняты преимущественно математиками, разрабатывающими свои специальные, то есть научные, проблемы, тогда как философам остается лишь вводный курс для начинающих. Чтобы продумать всю сомнительность такого понимания логики, хайдеггеровская лекция оказывается в высшей степени уместной. Ее отличает сугубая трезвость: на трезвых логиков здесь наталкивается не менее трезвое мышление. Хайдеггер, не имея дела с академическим школьным предметом «логика», понимал ее как «трезвый, связанный подлинным побуждением и сущностной нуждой труд», а вовсе не как разнузданную мировоззренческую болтовню.

Кроме того, лекция рассматривается как важная веха в развитии самого Хайдеггера, отмечающая переход от фундаментально-онтологической к бытийно-исторической фазе его мысли. Одновременно она признается существенной для адекватного понимания положения философа в университете сразу после его ухода с поста ректора. В послесловии высказывается предположение, что многое из написанного ранее о его национал-социалистической ангажированности нуждается, на основе материала этой лекции, в пересмотре и новой интерпретации.

Касаясь исторического контекста, издатель сообщает, что события вокруг ухода с ректорского поста, возможно, побудили Хайдеггера в кратчайшие сроки изменить заявленное название курса. В расписании летнего семестра он был объявлен как «Государство и наука», однако, согласно сообщениям слушателей, на первом же занятии Хайдеггер, к удивлению и досаде присутствовавших национал-социалистических функционеров, категорично и демонстративно объявил: «Я читаю логику».

В заключительной части послесловия освещается текстологическая база издания. Сообщается, что авторская рукопись лекции считается утраченной. По всей вероятности, она была дана во временное пользование и не возвращена; несмотря на розыски, ее местонахождение неизвестно. Упоминание в письме Хайдеггера от 1954 года свидетельствует, что на тот момент рукопись еще существовала, но затем ее след теряется.

Для подготовки тома в распоряжении издателя находилось пять документов. Основным источником послужил подробный конспект д-ра Вильгельма Хальвакса, записанный немецким курсивом на его служебных бланках. Особо отмечается, что последние два лекционных часа в этом конспекте, согласно указанию самого Хальвакса, представляют собой точную копию хайдеггеровской рукописи. Вторым документом стал конспект Зигфрида Брёзе, также рукописный, но уже представляющий собой сокращение и переработку услышанного; он использовался в случаях неполноты или неясности конспекта Хальвакса. Третий документ — машинопись Гельмута Ибаха, созданная в 1934 году на основе переработки конспекта Луизы Гроссе, — еще более сокращенная версия, эпизодически привлекавшаяся для уточнения смысла. Четвертым упомянут том, изданный Виктором Фариасом, — пиратская публикация конспекта неизвестной, за которой, по заключению издателя, стоит та же Луиза Гроссе. Данная публикация характеризуется как нарушение авторского права, а приведенные в ней эпиграфы — как пример тенденциозного и некорректного цитирования, не дающего представления о действительном ходе хайдеггеровской мысли. Наконец, уже после завершения макета издания была получена машинописная копия конспекта Луизы Крон, которая, однако, не содержала текстологически ценных разночтений. Завершается послесловие выражением благодарности лицам, участвовавшим в сверке, проверке и технической подготовке тома.

GA 39: Hölderlins Hymnen «Germanien» und «Der Rhein» (Зимний семестр 1934/35 г.).

Введение. Предварительное замечание о Гёльдерлине

Хайдеггер начинает с предварительного замечания о необходимости долгого молчания о Гёльдерлине, особенно в условиях растущего к нему интереса и поиска новых тем в истории литературы. Он утверждает, что писать о Гёльдерлине и его богах — это худшее из возможных непониманий, которое лишь создает видимость справедливости, но на деле окончательно лишает поэта действенности. Хайдеггер подчеркивает, что Гёльдерлин еще только предстоит немцам. Его вневременное творчество уже преодолело историческую суету и положило начало другой истории, которая начинается с борьбы за решение о пришествии или бегстве Бога.

Введение.

§1. Характеристика начала, метода и хода лекции.

Лекция открывается девизом из стихотворения «Воспоминание»: «Что остается, то учреждают поэты».

а) О характере начала. Начало и начинание Хайдеггер различает «начало» (Anfang) и «начинание» (Beginn). Начинание — это то, с чего нечто стартует (например, война начинается с пограничных стычек), оно быстро исчезает в ходе событий. Начало же — это то, из чего нечто проистекает, его исток. Оно проявляется в событии лишь постепенно и полностью присутствует только в его конце. Люди не могут начинать с начала (это под силу только Богу), они должны начинать с чего-то, что лишь ведет к истоку или указывает на него. Лекция начинается со стихотворения «Германия», чтобы указать на это начало, на самый исток, на «Отечество», которое, согласно позднему фрагменту Гёльдерлина, есть «запретнейший плод», который каждый вкушает последним. Цель — не приспособить Гёльдерлина к современности, а, наоборот, подвести нас и будущие поколения под меру поэта.

б) О методе в целом. Поэзия и мышление Говорить о поэзии — всегда зло, так как стихотворение и так говорит само, а говорение может разрушить «наслаждение искусством». Однако Хайдеггер отвергает идею, что основное отношение к искусству — это наслаждение. Более серьезная опасность — это философское «размысливание» поэзии, когда стихотворение разлагают на понятия, выискивая в нем философские мнения поэта и строя из них систему. Эта лекция стремится избежать такого подхода. Однако Гёльдерлин, будучи величайшим поэтом и, следовательно, величайшим мыслителем, требует именно мыслительного завоевания своей поэзии, которое возможно только как мыслительное осмысление откровения Бытия, достигнутого в этой поэзии.

в) О ходе лекции в частности. Поэтическое бытие поэта Лекция начинается непосредственно с гимна, минуя биографические сведения и историю оценок творчества, хотя для Гёльдерлина его историческое бытие, нужда творчества и судьба произведения слиты воедино. Важнее всего понять саму поэзию и «поэтическое бытие» поэта. Завершает введение цитата из письма Гёльдерлина брату (1799 г.), где он говорит, что поэзия — это не игра, не пустое развлечение, но живая сила, которая собирает человека, приводит его в состояние живой гармонии и создает истинную общность людей.

Первая часть. «Германия».

Первая глава. Подготовительное размышление: Поэзия и язык

§§2—7 первого раздела лекций о гимне «Германия» направлен на постепенное преодоление обывательского, предметного отношения к стихотворению и подготовку к пониманию его как события, учреждающего историческое бытие народа. Хайдеггер последовательно разбирает и отвергает упрощенные подходы, чтобы выявить подлинный способ вхождения в область власти поэзии.

§2. Предварительный путь приближения к стихотворению как к имеющемуся тексту.

Параграф посвящен начальному, «предварительному» (vorläufig) этапу взаимодействия с поэтическим произведением, на котором оно рассматривается в модусе своей непосредственной данности — как «наличный текст для чтения» (vorhandenes Lesestück). Этот этап не является самоцелью, а служит отправной точкой, которую впоследствии необходимо будет преодолеть, чтобы проникнуть в сферу власти самой поэзии. Анализ этого первичного подступа разворачивается в трех аспектах, каждый из которых раскрывает ограниченность традиционных методов и намечает направление к более глубокому пониманию.

а) Колебательный строй сказания как исток для выбора и порядка слов.

Стихотворение предстает как объективно существующее, напечатанное словесное образование (Wortgefüge), доступное для чтения, произнесения и слушания. Будучи таковым, оно, несомненно, обладает «смыслом» (Sinn). Однако, согласно подходу Хайдеггера, этот смысл не может быть корректно схвачен через простое суммирование значений его элементов. Недостаточно указать на непосредственно понятное содержание слов, таких как «храм», «надгробное пламя», «долины и потоки» или «Альпы». Равным образом, смысл не исчерпывается и анализом поэтических образов, например, метафоры «цветок уст» (V. 72), обозначающей язык. Не сводится он и к особенностям синтаксической организации, сколь бы выразительными они ни были. Например, в строках 87 и далее («Denn Sterblichen geziemet die Schaam…») смещение слов «auch von Göttern» в самый конец предложения создает особую смысловую напряженность и резкий обрыв интонации. Однако эти приемы — и выбор слов, и их порядок, и следование строк — не являются первопричиной смысловой выразительности. Они суть следствия более фундаментального истока.

Этим истоком выступает «колебательный строй сказания» (Schwingungsgefüge des Sagens). Это не результат механической комбинации слов и стихов, а, наоборот, первичное, дословесное, творческое колебание, которое уже предвосхищает словесное оформление. Оно представляет собой тот ритмико-смысловой вихрь, который еще до всякой конкретной лексики и грамматики задает траекторию поэтического высказывания, определяя и выбор слов, и их расположение. Этот колебательный строй, в свою очередь, проистекает и определяется основной настроенностью (Grundstimmung) поэтического творения. Основная настроенность — это не психологическое чувство автора, а способ, которым в поэзии открывается целое сущего; она, в свою очередь, укоренена в конкретном метафизическом местоположении (metaphysischer Ort) данной поэзии. Таким образом, уже на начальном этапе анализа выясняется фундаментальная иерархия: первичен метафизический исток, из него вырастает основная настроенность, которая оформляется в колебательный строй сказания и лишь затем кристаллизуется в конкретных словах и образах. Все эти глубинные взаимосвязи должны в будущем раскрыться в их единстве и чистоте при работе с отдельными стихотворениями.

б) Содержание и форма стихотворения, образное изображение.

Далее рассматривается традиционный для эстетики и литературоведения метод различения «содержания» (Inhalt) и «формы» (Form). Этот инструмент, кажущийся универсальным и применимым ко всему, на деле имеет вполне конкретное историческое происхождение. Хайдеггер утверждает, что это различие всецело греческое по своему истоку, оно принадлежит греческому способу существования (Dasein) и, будучи оторванным от своих корней, становится «сомнительным» (fragwürdig) при применении к иной поэзии, в частности, к поэзии Гёльдерлина.

Тем не менее, следуя этой привычной схеме, можно дать предварительную характеристику гимна «Германия». Содержание его, на первый взгляд, просто и легко поддается пересказу: старые, блаженные боги мертвы или исчезли; новые божества приближаются, напирают; в их пришествии Германии уготована особая миссия.