Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42.

Хайдеггер начинает с уточнения терминологии. Историческая наука есть критически проверяющая и упорядочивающая разработка исторического известия. Она выходит за пределы случайного и фрагментарного узнавания отдельных курьезов и нацелена на связное целое исторического свершения и его представление. При таком понимании исторической науки известие в исконном греческом смысле слова выступает лишь как ее предварительная форма, как материал для научной обработки. В исторической науке история с необходимостью становится объектом.

Из этого, казалось бы, можно сделать вывод, что эпоха будет тем более исторической, чем более развита и всеохватна в ней историческая наука. Однако, замечает Хайдеггер, в действительности дело обстоит противоположным образом. Цветущая историческая наука, обладающая величайшим доступом к источникам, самой совершенной организацией, отточенной техникой исследования и хорошо подготовленными научными съездами, может производить обратное действие. Она способна становиться силой, которая отгораживает человека от истории, не дает распознать историческое свершение как таковое и ведет к параличу и искажению исторического бытия. Речь идет не об отвлеченной возможности, а о констатации реального положения дел. Именно историки как представители исторической науки зачастую позже и труднее всего понимают, как история действительно свершается, — и не потому, что они придерживаются иных политических взглядов, а потому, что они являются именно такими историками, каких на протяжении десятилетий воспитывает современная им наука.

Причина этой парадоксальной ситуации коренится в господствующем понятии истины и научности. Историческая наука ориентируется на идеал истины как правильности высказывания, его соответствия объекту. Она стремится быть объективной, для чего мобилизует все доступные средства и способы опыта, пытаясь по возможности без пробелов представить последовательность, переплетения и взаимозависимости исторических событий. В центре исторического свершения стоит человек — его творения, деяния, успехи и неудачи. Отсюда возникает требование, чтобы историк был достаточно объективно осведомлен о человеке, для чего ему рекомендуют обращаться к психологии, характерологии, социологии или хотя бы к житейской мудрости и «здравому человеческому рассудку». В зависимости от того, каким образцом человека историк руководствуется, он выбирает и способ представления — вплоть до критики источников.

Однако даже самая исчерпывающая подборка всех причинных связей и самая полная объективность не гарантируют того, что в историческом труде будет обретена и передана действительная весть о свершившемся. Причина этого, по Хайдеггеру, в том, что историческая наука имеет дело прежде всего и легче всего с тем, что он называет не-историей (Ungeschichte). Под этим термином понимается не нечто отрицательное или морально предосудительное, а та сторона исторического свершения, которая всегда ему сопутствует: повседневный шум, суета, господствующие мнения, деловитость, внешняя событийность, страсти, бесформенность, ежедневно фиксируемые происшествия. Эта не-история относится к истории подобно тому, как долина относится к горе — она столь же необходима, сколь и несамодостаточна. Важно отличать эту не-историю от доисторического: жизнь растения и животного вообще не знает свершения как способа бытия и потому не может быть неисторической; не-история возможна лишь там, где свершение уже есть.

Именно не-история легче всего поддается объективации и научной фиксации. Поэтому объективность исторической науки, вопреки ее собственным притязаниям, еще не обеспечивает подлинной вести о свершении. Сама весть, принадлежащая истории как таковой, оказывается гораздо более таинственно с ней связанной, так что через одну лишь науку в эту связь проникнуть невозможно. Историческая наука при всей своей разработанности может оставаться замкнутой в сфере не-истории, тогда как подлинная история и ее весть коренятся в тайне самого свершения и требуют совершенно иного подхода, нежели объективирующее научное исследование.

§20. История в ее отношении ко времени

Обращаясь к отношению истории и времени, Хайдеггер выделяет несколько вопросов.

a) История как прошлое и как бывшее (das Gewesene). Обычно историю характеризуют как прошлое (Vergangenheit). Но что значит здесь «прошлое»? Прошлое как ушедшее и исчезающее — лишь один аспект. Историческое рассмотрение имеет дело также с тем, что, свершившись, продолжает существовать (west) и воздействовать. Это Хайдеггер называет бывшим (das Gewesene). Бывшее всегда является и прошлым, но не каждое прошлое — бывшее. Это указывает на двойственную направленность временного взгляда: как взгляд в сторону утекания и как взгляд из свершившегося вперед, в настоящее.

b) Приоритет характеристики истории как прошлого. Почему же прошлое получило такой приоритет? Это обусловлено, во-первых, христианским мировоззрением, отождествившим временное с тленным и преходящим. Во-вторых, решающее влияние оказал аристотелевский анализ времени: взяв за основу «теперь» (Jetzt) как единственно сущее во времени, он определил прошлое как «уже-не-сущее», а будущее — как «еще-не-сущее», тем самым представив время как исчезновение. Гегель называл время «пожирающим». К этому добавляется и интерес самой исторической науки: прошлое как завершенное и неизменное представляет собой удобный, «наличный» объект, который можно каузально объяснять и фиксировать.

c) Объективирование истории наукой. Время как наличная рамка. В итоге история предстает как зафиксированный, наличный ход событий, а время — как пустая линия или рамка, в которой этот ход разворачивается. При таком подходе история по своему способу бытия ничем не отличается от природы, и мы спокойно можем говорить об истории Земли и животных.

§21. Бытие человека как историческое

Необходимо спросить иначе, чтобы постичь историю как отличительный способ бытия человека.

a) «Являемся ли мы» историческими? Вопрос не в том, вовлечены ли мы в поток событий, о котором узнаём из новостей. Вопрос в том, совершается ли само наше бытие как историческое свершение, или мы лишь наблюдатели и регистраторы.

b) Проблематичность бытия человека. Становление и бытие. Здесь встает фундаментальная трудность. Свершение — это становление. Но со времен античности бытие и становление мыслятся как противоположности: бытие — это постоянное пребывание, становление — это изменение. Если наше бытие есть свершение (становление), то оно как будто перестает быть бытием. Этот древний спор Парменида и Гераклита определяет всю западную философию вплоть до Ницше. Возможно, однако, что само это понятие бытия как постоянного наличия не является единственно возможным и окончательно истинным.

c) Историческое бытие как постоянно возобновляющееся решение. Историческое бытие — это не свойство, которое человек «имеет», а непрестанное, каждый раз новое решение между историей и не-историей, между подлинным свершением и падением в не-сущность. Расхожий тезис «всё это уже было», это «главное достижение всей исторической науки», парализует наше отношение к истории и порождает состояние исторической лености.

d) Бывшее как наше собственное бытие есть будущее. Подлинное бывшее — это не то, что осталось позади, а то, что, идя из прошлого, продолжает существовать (west) в нашем собственном существе. Но что именно из бывшего является существенным, определяется не самим прошлым, а нашим будущим — тем, к чему мы себя определяем в качестве будущих. В свою очередь, наше будущее не придумывается произвольно, а определяется бывшим как преданием (Überlieferung). Предание — это не запас сведений, а внутреннейший характер нашей историчности, через который наша судьба уносится вперед. Бывшее и будущее — не два раздельных отрезка времени, а единая временность: бывшее как будущее есть наше собственное бытие. Это изначальная и подлинная временность.

Вторая часть.

Изначальное время как основа всех предыдущих вопросов и возобновление цепи вопросов в обратном направлении.

§§22—23: Хайдеггер подводит итог новому пониманию времени как изначальной мощи, которая не является безразличной рамкой, а несет нашу сущность в качестве предания и вбрасывает нас в будущее как задачу. Вопрос о времени есть не теоретическая смена понятий, а событие преобразования нашего бытия в его отношении к власти времени. Мы не просто существуем во времени, а сами суть время. Из этого фундамента проясняется и статус предшествующих вопрошаний: ответ на сущностные вопросы истории, народа, человека требует не констатирующего высказывания, а ответствования (Ver-antwortung) как длящегося, решимостного поступка. Одновременно Хайдеггер отклоняет два возможных недоразумения: во-первых, речь идет не о сиюминутной политической позиции, а о пробуждении изначального, строго понятийного знания; во-вторых, искомая истина не может быть получена как скорый, окончательный результат, поскольку само вопрошание встроено в историю и простирается далеко за пределы сегодняшнего дня.

§22. Превращение нашего бытия в его отношении к власти времени. Ответственность

Из предыдущего разыскания стало ясно, что Gewesenheit (бывшесть), перехлестывая через нас и наступая на нас, имеет характер Zukunft (будущего). Однако сказать, что Vergangenheit (прошлое) имеет Zukunft (будущее), было бы бессмыслицей. Сам этот перехлест и есть Zukunft (будущее). Время теперь испытывается не как безразличная рамка, а как Macht (мощь), которая несет нашу собственную сущность в качестве Überlieferung (предания) и несет нас самих вперед, в нашу задачу. В этом же коренится и возможность того, что человек может свою задачу упустить, — такая возможность была бы невозможна, если бы задача не была ему вынесена вперед самой властью времени.

Может создаться видимость, что речь в конечном счете идет лишь о другой теории понятия времени. Если бы дело обстояло так, то не стоило бы тратить на это столь пространные рассуждения. Однако на деле происходит событие (Geschehnis), которое не нами выдумано; речь идет не о чем ином, как о надвигающемся превращении (Umwandlung) всего нашего бытия в его отношении к власти времени, — превращении, которое зависит от того, как мы сами понимаем эту власть, как мы принимаем (übernehmen) Gewesenheit, как мы сами временим (zeitigen) само время. Время теперь — не бренность, которую мы констатируем или оплакиваем, и не простое возникновение и становление, тем более не прогресс, который приветствуют.

Этот переворот затрагивает изменение нашего Dasein. Вопрос о времени имеет целью не установление и решение каких-либо фактических положений дел. Сам этот вопрос есть вмешательство (Eingriff) в наше действительное отношение ко времени, что и составляет подлинный смысл вопрошания о сущности истории. Мы больше не должны понимать себя как нечто, встречающееся во времени; мы должны испытать себя как тех, кто, существуя из более раннего (von früher her wesend), перехлестывая через самих себя, определяет себя из будущего, то есть как тех, кто сами суть время. Мы — само événement (Zeitigung) времени.

Поскольку это вопрошание о времени не сводится к пустому определению понятий, все, что укоренено в изначальной сущности времени — история, народ, человек, язык, — также заключено в этом событии времени. Когда ранее был дан ответ: «Мы сами — это народ», и было сказано, что этот ответ решителен (entscheidungsmäßig), то теперь становится прозрачным основание этого. Свершение (Geschehen) есть не последовательность происшествий, а само по себе Überlieferung; «встроиться в свершение» означает: принять это предание, подчиниться ему. Свершение — это не само собой совершающийся ход, хотя такая видимость ему сопутствует и сбивает нас с толку.

Отсюда становится понятным, почему в этом вопрошании постоянно требовалось подчеркивать необходимость соответствующей установки (Haltung). Ибо уже само вопрошание имеет характер решения. Выдерживаем ли мы его, преодолеваем ли сопротивление — все это принадлежит к действительному вопрошанию. Ответ на вопрос об истории также является решением; он состоит не в фиксирующем высказывании, а в таком понимании (Begreifen), в которое мы сами втянуты (einbegriffen). Речь идет о таком роде ответа, в котором мы принимаем (übernehmen) сам ответ и тем самым впервые по-настоящему превращаем его в историю; речь идет об ответствовании (Ver-antwortung). Мы привыкли понимать ответственность морально или религиозно, однако здесь это понятие берется в философском смысле — как отличительный способ ответа, который никогда не может быть «улажен» (nie erledigt). Такие вопросы никогда не могут быть «отвечены» в смысле завершения.

§23. Отклонение двух недоразумений

Хайдеггер переходит к разъяснению двух возможных недоразумений, которые могут возникнуть ввиду текущего изложения.

a) Речь не о злободневной политической позиции, а о пробуждении изначального знания. При том, что вопрошание и ответствование носят решимостный (entscheidungshaft) характер, может показаться, что дело идет о простой практической позиции по отношению к происходящему в нашу историческую минуту. Это неверно в том смысле, что мы не выставляем некий набор тезисов. Конечно, речь идет о пробуждении готовности и способности к правильному действию, о постановке верных целей, но именно поэтому мы настаиваем на изначальном знании — на истине как открытости (Offenbarkeit), которая вводит и связывает нас в это бытие. Высшая задача здесь — привести в действие такие способы мышления, которые дадут нам возможность поставить существенные вещи под вопрос и сделать их постижимыми. Эти способы мышления имеют иной характер понятий, нежели в традиционной логике. Острота и мощь логики при этом не снижаются, а, напротив, возрастают, ибо понятия здесь высвобождаются из ложной противоположности между рациональным и иррациональным. Следовательно, речь идет не о назидательном призыве, а о выработке понятий, которые суть само средоточие (Inbegriff) нашего будущего бытия.

b) Спрашиваемое не может быть «улажено» мгновенно. Второе недоразумение состояло бы в ожидании, что все, о чем мы здесь спрашиваем и что получаем в ответ, может быть улажено как бы за одну ночь. Само это вопрошание не стоит вне истории, а, напротив, встроено в свое предназначение и простирается далеко за пределы сегодняшнего дня и года; оно не привязано к сиюминутным случайностям. Тем самым мы обрели почву для всей пройденной области вопрошания. Эта почва — само время как мощь, которую мы либо выстаиваем, либо нет; эта почва — наше Dasein как сама временность (Zeitlichkeit). Мы больше не можем говорить, что время «есть» или «не есть». Нужно понять, что само понимание бытия почерпнуто из времени. В отграничении становления от бытия само бытие понималось как постоянное пребывание; исходя из этого пребывания, «теперь» (Jetzt) считали как бы ядром времени, а будущее — еще не действительным, прошлое — уже не действительным. Когда же мы выявили, что Zeitigung времени происходит из будущего и бывшего, настоящее (Gegenwart) как исчезающее было перепрыгнуто. Здесь обнаруживается полное превращение сущности бытия. С этой позиции и надлежит вновь взяться за дальнейшие вопросы — о бытии как истории, о бытии человека и о бытии языка.

Первая глава (часть 2).

Историчность человека познается из преображенного отношения ко времени.

§§24—26: Хайдеггер раскрывает, что подлинный опыт времени достигается не через измерение, а через опыт нашего предназначения (Bestimmung), которое имеет тройной смысл: задание и посланничество (Zukunft и Gewesenheit), труд (Gegenwart) и пронизанность настроением (Stimmung). Это триединство показывает время как изначальную мощь, правящую нашим бытием. Обыденное представление о времени как пустой форме не ложно, а производно из этой изначальной временности. Для сущего, которое мы сами есть, вводится термин Dasein, отличный от бытия природы, жизни и идеальных предметов. Dasein временно в изначальном смысле (Zeitlichkeit) и потому исторично, в отличие от сущего, лишь находящегося «внутри» времени (Innerzeitigkeit). Далее рассматривается сомнение: не субъективирует ли такой подход время? Утверждается, что у животных нет времени в подлинном смысле, так как у них нет языка. Анализ исторического превращения понятий «субъект» и «объект» показывает, что новоевропейская метафизика, начиная с Декарта, определяет человека как замкнутый в себе субъект по образцу наличной вещи. Однако предлагаемое Хайдеггером понимание человека как Dasein, как изначальной временности и выставленности в открытое сущее, с самого начала взрывает эту субъективность, так что упрек в субъективизме теряет силу.

§24. Опыт времени через опыт нашего предназначения (Bestimmung)

Хайдеггер утверждает, что время изначально испытывается человеком не через взгляд на часы и не через соотнесение происшествий с временными точками. Подлинный опыт времени достигается только тогда, когда мы приводим себя к опыту в нашем предназначении (Bestimmung). Слово «Bestimmung» берется здесь в строго очерченном, полном и изначальном смысле, имеющем троякое значение, которое, однако, изначально едино.

a) Задание и посланничество (Auftrag und Sendung). «Предназначение» означает то, к чему мы себя определяем, что мы сами для себя добиваемся как свое задание (Auftrag). Это задание не устанавливается произвольно, оно пред-определено нам из нашей посланности (Sendung) — из того, что от давних пор (von früher her) существует в нашей сущности как наша сущность, пусть даже и было искажено и скрыто. Задание как посланность и есть предназначение в изначальном смысле; это сама власть времени, которая наделяет нас полномочием быть нашим будущим, завещая нам наследие нашего истока.

b) Труд (Arbeit). Второй смысл Bestimmung — Bestimmtheit (определенность), понятая как чеканка и сочленение всего нашего поведения и всей нашей выдержки (Haltung) исходя из того, что является для нас посланностью и заданием. Осуществлять свое предназначение, вводить его в творение и в произведение — это значит трудиться (arbeiten). Труд здесь — не любое занятие из нужды или для времяпрепровождения, а ставшее определенностью нашей сущности предназначение, чекан и скрепа свершения нашей посланности и осуществления нашего задания в соответствующем историческом мгновении. Труд есть настоящее (Gegenwart) исторического человека, так что именно в труде и через него произведение приходит к присутствию и действительности. Историческое настоящее возникает как труд из задания и посланности, то есть из Zukunft и Gewesenheit.

c) Пронизанность настроением (das von der Stimmung Durchstimmttsein). Третий смысл: мы всегда пронизаны тем или иным настроением (Stimmung). Как задание и посланность обретают свою определенность в труде, а труд перехлестывает из Gewesenheit в Zukunft, так и некое основное настроение (Grundstimmung) властвует над целым задания, посланности и труда. Настроение обычно ошибочно принимают за психологическую добавку, за окраску переживаний. Но настроения — это фундаментальные события власти времени, в которых наше Dasein существует изначально; они суть то, в силу чего мы глубочайшим и широчайшим образом открываемся сущему или же закрываемся от него. Единство этих трех смыслов впервые позволяет нам испытать задание и посланность, труд и настроение в их событийном единстве, а тем самым — и время как изначальную мощь, сочленяющую наше бытие и определяющую его как свершение. Время, испытанное как наше предназначение, есть не что иное, как строй власти (Machtgefüge), великая и единственная фуга нашего бытия как исторического.

§25. Изначальный и производный опыт бытия и времени. Временность (Zeitlichkeit) и внутривременность (Innerzeitigkeit)

Хайдеггер констатирует, что привычное представление о времени как о пустой форме, безразличном течении, в котором все помещается, не является ложным. Оно обладает своей истиной и необходимостью и само рождается из изначальной временности. Здесь же коренится и то обстоятельство, что фундаментальнейшее понятие нашего мышления — понятие бытия — почерпнуто из определенного представления о времени, а именно из представления о постоянном присутствии (οὐσία). Поворот в понимании времени влечет за собой и поворот в нашем понимании бытия и всей нашей позиции в мире.

Для сущего, которое мы сами есть, Хайдеггер вводит термин Dasein в строгом, отграниченном смысле. Растения и животные тоже суть, но их бытие есть жизнь (Leben); числа и геометрические фигуры суть как устойчивый состав (Bestände); Земля и камень суть как наличное (Vorhandenes). Человек же есть, но его бытие как историческое называется Dasein. Поскольку Dasein несомо властью времени, человеческое бытие как временное является историческим. Временность (Zeitlichkeit) есть отличительная черта сущности человека, а история — отличительный способ его бытия.

При этом необходимо строго различать временность (Zeitlichkeit) как власть, принадлежащую сущности человека, и внутривременность (Innerzeitigkeit) — свойство быть измеряемым временем, находиться «внутри» времени. Природа внутривременна, но не временна в изначальном смысле, и потому она неисторична. Она не знает ни истории, ни не-истории. Человеческое же свершение может быть как историческим, так и не-историческим (в смысле уклонения в Unwesen).

§26. Обсуждение сомнения: не становится ли время, согласно новому определению, чем-то субъективным?

Из того, что время в изначальном смысле принадлежит исключительно Dasein человека, а все нечеловеческое сущее вневременно, может возникнуть сомнение: не низводится ли тем самым время до чего-то всего лишь субъективного, помещенного в сферу внутренних переживаний? Это возражение предполагает, что человек есть «субъект», а его бытие состоит в «субъективности».

a) Обладают ли животные чувством времени? Можно сослаться на то, что биология говорит о «чувстве времени» у животных. Однако такие факты, как перелеты птиц, не доказывают, что животные имеют сознание времени и стоят под его властью. Достаточно того, что животное непосредственно встроено в общее природное свершение и реагирует на атмосферные и космические условия. Мы лишь задним числом вписываем эти условия в наш временной порядок. Утверждение о наличии у животных чувства времени есть непроверенная метафизическая предпосылка. Решающее основание для отказа животным во времени состоит в том, что животные не имеют языка. Если бы они были способны к языку, они должны были бы иметь отношение ко времени, ибо между языком и временем существует сущностная взаимосвязь.

b) Вопрос о субъект-характере человека. Чтобы разобрать упрек в субъективации времени, необходимо прояснить, что значит «субъект». Слово subiectum есть перевод греческого ὑποκείμενον — под-лежащее, то, что лежит в основании. У греков это одновременно и само постоянно присутствующее бытие вещи, и логическое подлежащее высказывания. В Средние века «субъект» означал просто наличную вещь, a obiectum — нечто представленное, «только субъективное» в нашем смысле. В Новое время значения полностью перевернулись. Этот переворот связан с фундаментальным сдвигом в бытии человека — с тройным «освобождением»: от сверхъестественного порядка церкви, от органически выросшей природы и от общины. Человек становится автономным индивидом, элементом новоевропейского общества и государства.

Метафизическое основание этому сдвигу положил Декарт. В поисках абсолютно несомненного fundamentum он обнаруживает, что даже при радикальном сомнении сам акт сомнения, то есть мышления, остается несомненным. «Я мыслю, следовательно, я существую» (ego cogito, ergo sum). «Я» становится тем постоянно присутствующим, которое удовлетворяет требованию, предъявляемому к subiectum. Тем самым «Я» вступает в статус выделенного субъекта. Все, что принадлежит этому «Я», становится «субъективным», а то, что ему противостоит, — «объективным».

c) Новоевропейское определение человеческого бытия как вещного бытия. В результате этого переворота человеческое бытие начинает определяться по образцу бытия наличной вещи. Субъект мыслится как замкнутая в себе сфера переживаний, ограниченная поверхностью кожи. Против этой предпосылки и направлено хайдеггеровское понятие Dasein как временности. Изначальная временность не замыкает человека в изолированное «Я», а, напротив, взрывает эту замкнутость. Мысля Dasein как изначальную выставленность (Ausgesetztheit) в открытое сущее и врученность бытию, хайдеггеровский подход с самого начала преодолевает субъективизм. Поэтому упрек в том, что время становится чем-то субъективным, теряет смысл: он остается в плену той самой субъект-объектной схемы, которую как раз и требуется преодолеть.