Путь Хайдеггера. Том 7. Путеводитель по GA 38–42.

§4. Необходимая задача потрясения логики

Хайдеггер заявляет, что не собирается принимать ни одну из этих трех позиций. Задача состоит не в том, чтобы спорить о полезности или бесполезности существующей логики, так, как и в том, и в другом случае мы остаемся в одной плоскости с ней. Те, кто отвергает логику как пустой свод правил, не совершают этим ничего; отворачиваясь от вещей духа, их еще не преодолевают — они возвращаются с удвоенной силой и без нашего ведома. Даже те, кто мнит себя свободным от нее, на деле движутся в привычных мыслительных ходах этой двухтысячелетней традиции. Возникает почти комичное зрелище, когда именно многие посредственности, ополчающиеся против рационализма и интеллектуализма, безнадежно в них погрязают.

Задача, следовательно, в том, чтобы потрясти эту логику с самого её основания, пробудив и сделав ощутимой некую изначальную задачу под этим названием. Это делается не из прихоти и не ради новизны, а из необходимости. Простым поношением интеллектуализм не преодолеть, но лишь твердостью и строгостью совершенно нового и обеспеченного мышления. Такое мышление не приходит ни за одну ночь, ни по заказу. Оно не придет до тех пор, пока господство и власть унаследованной логики не будут сломлены в корне. Это требует борьбы, в которой решается наша духовная и историческая судьба, — борьбы, для которой у нас сегодня еще нет оружия и в которой мы даже еще не знаем врага, так что рискуем незаметно для себя действовать с ним заодно. Необходимо осознать, что наша духовная история вот уже две тысячи лет скована этим прошлым. Эта история в своей формирующей силе и сегодня продолжает оставаться настоящим, даже если большинство об этом не догадывается.

Для этой борьбы Хайдеггер сохраняет простое унаследованное слово «логика». Оно служит напоминанием о том, что все наше историческое бытие (Dasein) и вместе с ним всякое размежевание несет на себе печать логики греков. Это название должно стать поручением (Auftrag) — более изначально и широко вопрошать о том, что надвинулось на греков вместе с логикой как творящая мощь, как величие их исторического бытия, и что затем, в качестве западной логики, приняло господство над духом. Только долгое и мучительное отрешение выведет нас на свободу и подготовит возможность участвовать в создании нового образа речи. Следует отказаться от всякой видимости дешевого превосходства, видящего в логике лишь формальный хлам. Необходимо научиться принимать всерьез мощь этого давнего мышления и его творческое преодоление, без которого любое изменение нашего бытия останется беспочвенным. Из этого стремления становится понятным, что преобразование наук, если оно вообще еще возможно, осуществимо лишь через переворот в самой науке всех наук. Логика для Хайдеггера — не натаскивание на лучшую или худшую технику мышления, а «вопрошающее обхождение бездн бытия», не засушенный сборник вечных законов мысли, но место вопрошания о человеке, его величии. Но в таком случае логика — это уже ни в коем случае не распущенная болтовня о мировоззрении, а трезвая, связанная подлинным побуждением и сущностной нуждой работа.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ.

Вопрос о сущности языка как основной и ведущий вопрос всей логики

Поскольку логика — это наука о λόγος’е, то есть о речи, а мышление в греческой философии понимается как некое говорение, то вопрос о сущности языка оказывается основным и ведущим вопросом логики как таковой.

§§5—6: Хайдеггер рассматривает возможные возражения против того, чтобы делать вопрос о сущности языка ведущим для логики. Эти возражения касаются: отнесения языка к ведению частной дисциплины — философии языка; кажущегося сужения логики до одной из наук; представления о языке как о чем-то вторичном, лишь средстве; и, наконец, того, что сам доступ к языку всегда уже пред-определен традиционной логикой. В ответ на эти трудности Хайдеггер проясняет характер подлинного вопрошания. Сущностный вопрос является «пред-вопросом» (Vorfrage) в трояком смысле: он прорывается в новую область, высвечивает основное устройство искомого и предшествует всякому конкретному исследованию, имеющему дело с этим сущим. Философствование понимается как постоянное пребывание в этом пред-полье вопросов.

§5. Возражения против того, чтобы делать вопрос о сущности языка путеводной нитью для вопроса о логике

После того как было заявлено, что вопрос о сущности языка должен стать основной и ведущей нитью для всего предприятия логики, Хайдеггер рассматривает ряд естественных возражений, которые возникают против такого подхода. Эти возражения не отбрасываются, а последовательно продумываются, чтобы выявить их предпосылки и скрытые в них ловушки.

a) Язык как предмет философии языка. Первое возражение заключается в том, что вопрос о сущности языка есть, по общему мнению, задача философии языка. Если принять этот взгляд, то наша попытка сделать язык темой логики означала бы, что философия языка становится преддверием логики. Но, утверждая, что эта задача относится к философии языка, мы, сами того не заметив, уже уклонились от поставленной задачи. Произнося такой приговор, мы уже вынесли определенное решение о сущности языка: а именно, что язык есть нечто такое, что может быть предметом философии языка. Мысль о «философии языка» возможна лишь в рамках определенного членения: ее отличают от философии религии, философии истории, философии государства, права, искусства и так далее. Все эти «философии» при этом располагаются рядом друг с другом как отдельные дисциплины внутри некоего всеобъемлющего понятия философии, которое заранее предопределяет их характер. Относя язык к ведению такой специальной дисциплины, мы с самого начала оказываемся в плену совершенно определенного его понимания. Вопрошание о языке тем самым, по сути, пресекается. Возможно, это просто предрассудок — считать, что язык, наряду с искусством, религией, государством, историей, представляет собой одну из обособленных областей, которую можно исследовать в рамках частной дисциплины. Может статься, что язык вовсе не является такой специальной областью, а есть нечто совершенно иное, о чем мы до сих пор не имеем даже понятия. Быть может, дело обстоит как раз наоборот: именно из достаточного понимания языка впервые возникает сама философия. Следовательно, нельзя с самого начала втискивать вопрос о языке в рамки философии языка.

b) Сужение логики через язык. Второе возражение касается оправданности столь широкого обращения к языку, если нашей целью является логика. Можно спросить: стоит ли вообще, имея в виду логику, столь пространно заниматься сущностью языка? Не погружаемся ли мы тем самым в некую специальную область знания, будь то филология или общее языкознание? Языкознание — это наука, которая напрямую не касается, скажем, медиков или историков, в то время как логика способна заинтересовать любого ученого и вообще всякого мыслящего человека. Есть опасность непозволительно сузить поле исследования, так что оно утратит свой всеобщий интерес и будет служить лишь полезным побочным размышлением для филологов. Такие сомнения, замечает Хайдеггер, естественны и в определенных границах оправданны, пока мы привыкли смотреть на мир сквозь призму факультетского деления наук. Однако этот взгляд правомерен лишь при допущении, что целое сущего может быть изначально доступно только на путях наук. Это допущение — заблуждение. В философии, если уж где-либо, этого заблуждения следует избегать. Философия ищет знание, которое предшествует всякой науке и возвышается над ней. Если мы с порога объявляем вопрос о сущности языка излишним с точки зрения юриста, несуразным с точки зрения естествоиспытателя, неважным с точки зрения медика или коварным с точки зрения филолога, то мы тем самым уже выносим суждение о языке и его сущности, даже не задав о нем вопроса. Такое поведение — вынесение приговора без предварительного основательного вопрошания — есть легкомыслие, а в данном случае — смехотворная претензия ограниченного рассудка на превосходство.

c) Вторичность языка: язык как средство. Но даже если отбросить эти обывательские оценки, в отношении вопроса о сущности языка остается нечто смущающее. Кажется, что этот вопрос захватывает нас не в нашем существе, а лишь по краю и на поверхности. Ведь язык очевидно есть лишь средство для взаимопонимания, орудие общения, инструмент для выражения; он — всегда лишь средство для чего-то другого, всегда нечто последующее, вторичное, оболочка и скорлупа вещей, но не само их существо. Так это выглядит. И хотя никто не станет отрицать, что дело обстоит именно так, из этого все же не следует, что тем самым сущность языка уже исчерпана или хотя бы задета.

d) Восприятие языка пред-образовано логикой. Наконец, последнее и самое серьезное затруднение. Допустим, мы всерьез намереваемся спросить о сущности языка, то есть не связывать себя заранее никаким его определением. Первое условие — язык должен быть нам понятен, чтобы мы могли его исследовать.

А где же язык нам наиболее осязаем? Казалось бы, надежнее всего он зафиксирован в словаре и расчленен в грамматике. Словесные формы и их разграничения (части речи, типы предложений и т.д.) даны нам именно грамматикой. Однако все это привычное нам членение языка само возникло из основных определений логики. Оно сложилось в ориентации на определенный язык (греческий) и определенный способ мышления, впервые пробивший себе путь в греческом бытии. Так мы оказываемся перед тем фактом, что та самая логика, для которой мы хотели создать преддверие через тематизацию языка, сама же исторически является местом происхождения нашего грамматического представления о языке. Наш вопрос о сущности языка ввиду логики превращается в безнадежное предприятие: мы движемся по кругу, поскольку всякий доступ к языку уже пред-определен логикой.

Собирая все сказанное воедино, Хайдеггер констатирует, что ясный, как казалось, замысел немедленно запутывается в величайших трудностях. Язык оттесняется в особую предметную область, которая кажется менее всеохватной, чем формальное мышление логики; он представляется чем-то вторичным, всего лишь средством выражения; а главное — само восприятие языка для нас всегда уже пред-сформировано господствующей логикой.

§6. Два способа вопрошания. Характер сущностного вопроса как пред-вопроса (Vorfrage) и три аспекта сущностного вопроса

Столкнувшись с этими затруднениями, необходимо, по Хайдеггеру, глубже осмыслить само существо вопрошания. Вопрошание и вопрошание — не одно и то же. Подлинное, сущностное вопрошание обладает своей собственной дисциплиной, то есть строгостью. Это не безудержное сомнение и не простое провозглашение придуманных мыслей. Настоящее вопрошание движимо темным повелением, из которого оно возникает; тот, кто впервые ставит вопрос, не властен над ним, а сам становится лишь проводником для истории народа. Для обывателя в сфере знания острая воля к вопрошанию неудобна; для посредственности духа всякая длительная вопросительность немедленно становится подозрительной как разрушительная. Однако из этого не следует, что мерой подлинного и существенного является обыватель. Истинное вопрошание требует призвания, образования и длительного воспитания; ему нельзя научиться через красивые речи, оно упражняется лишь в самом вопрошающем выдерживании существенных вопросов.

Теперь необходимо вновь обратиться к вопросу о сущности языка, помня, что его превращение во всеобщую задачу ввергает нас во всевозможные сомнительности. Задача состоит в том, чтобы высвободиться из-под власти постоянно навязывающихся пред-мнений о языке, даже если это будет выглядеть как бегство от его сокрытой сущности и отступление. На деле необходим своеобразный отход назад — как разбег для далекого прыжка. Постепенного и непрерывного перехода от несущественного к существенному не существует; этот прыжок каждый должен совершить сам.

Всякий сущностный вопрос имеет характер пред-вопроса (Vorfrage), и его можно охарактеризовать в трех аспектах.

Во-первых, сущностный вопрос есть пред-вопрос в том смысле, что он, подобно наступлению, прокладывает путь, пробивает просеку, впервые открывает некую область, чьи границы и размеры еще долго остаются неясными. Применительно к нашей теме это означает: куда мы, собственно, спрашиваем, вопрошая о языке? Где язык вообще находится, и каков способ его бытия? Действительно ли язык зафиксирован в словаре, или же он где-то еще?

Во-вторых, сущностный вопрос есть пред-вопрос в том смысле, что он не только забегает вперед, к целому сущности, но и вопрошающим образом впервые извлекает, добывает определенные основополагающие черты этой сущности. Для языка это значит: что вообще относится к языку? Что делает его внутренне возможным? Что является его основой и где эта основа становится бездной?

В-третьих, сущностный вопрос есть пред-вопрос в том смысле, что он не только устремлен вперед, но и пред-шествует каждому отдельному, конкретному вопрошанию в соответствующей области. Во всякой философии, во всяком языкознании, в любом акте речи и в любой человеческой установке уже невыговоренным образом всегда содержится определенный ответ на вопрос о сущности языка.

Таким образом, пред-вопрос имеет троякий смысл: он спрашивает, устремляясь вперед; он добывает первые основные черты; и он предшествует. В отличие от обычных вопросов, пред-вопрос принципиально никогда не может считаться разрешенным. Как только сущностный вопрос начинают считать улаженным, тут же начинается упадок и безграничное искажение смысла. Философствование, заключает Хайдеггер, есть не что иное, как постоянное пребывание-в-пути в этом пред-полье пред-вопросов.

Первая глава.

Вопрос о сущности языка.

§§7—9: Хайдеггер начинает собственно разыскание сущности языка с вопроса о том, где язык находится. Попытка обнаружить язык в словаре приводит к выводу, что словарь — лишь хранилище мертвых остатков, а не сам живой язык. Тогда язык пытаются схватить как событие разговора, но и здесь его бытие ускользает: он не сводится ни к одновременному говорению всех, ни к отдельным актам речи. Наконец, ссылка на метафизическое определение человека как «живого существа, обладающего речью» заводит в круг: бытие языка хотят прояснить через бытие человека, но само бытие человека уже определено через обладание языком. Вместо того чтобы уклоняться от этого круга, Хайдеггер предлагает удерживаться в нем, всерьез принимая это кружение как философский водоворот.

§7. Язык — сохраняемый в словаре

В §7, озаглавленном «Язык — сохраняемый в словаре», Хайдеггер предпринимает первый, исходный шаг в своем разыскании, стремясь выяснить, где именно находится язык как сущее и какова его действительность. Самый очевидный и, казалось бы, неопровержимый ответ гласит: язык зафиксирован, пойман и сохранен в словаре. Действительно, словарь, несомненно, есть нечто от самого языка, а именно — необозримая, огромная масса его отдельных кусков и обрывков. Здесь сразу важно отметить характерное различие в самом немецком языке: мы говорим «словарь» (Wörterbuch), то есть книга слов (Wörter), а не речей (Worte) и не чего-либо действительно сказанного. Это различие проводится строго: слова как отдельные лексические единицы — еще не живая речь.

Слова в словаре, продолжает Хайдеггер, вовсе не разрознены и не хаотически перемешаны; они упорядочены в строгой алфавитной последовательности. Однако этот алфавитный порядок по своему существу есть нечто совершенно иное, нежели порядок и последовательность слов в живой, произносимой речи. Тем не менее, в определенном смысле эта сумма слов, безусловно, принадлежит языку и составляет его наличный инвентарь.

Но как только мы признаём эту принадлежность, немедленно возникают развернутые и все более заостряющиеся вопросы, которые ставят под сомнение достаточность такого представления о языке. Все ли вообще слова собраны в словаре? Можно ли в принципе ограничить язык определенным, конечным числом слов? Не происходит ли в языке постоянное обновление, при котором он, с одной стороны, непрестанно образует новые слова, а с другой — отбрасывает произнесенные речи и слова, которые затем внезапно и бесследно исчезают? Более того, какое именно состояние языка должен фиксировать словарь — ведь язык не стоит на месте, он исторически изменчив.

Эти вопросы подводят к важному образу, в котором Хайдеггер резюмирует недостаточность словарного понимания языка. Словарь, говорит он, подобен склепу на кладбище, где аккуратно и обозримо сложены кости и костные останки давно умерших людей. Сама эта упорядоченная раскладка не скрывает, а напротив, лишь делает очевидной всю полноту совершившегося разрушения и омертвения. Отдельные элементы налицо, но живое целое утрачено безвозвратно.

Вывод из этого первого шага разыскания гласит: язык мы не находим в словаре, даже если весь его лексический инвентарь там и записан. Словарь фиксирует лишь омертвевший осадок языка. Язык в своем подлинном бытии есть только там, где на нем говорят, где он сбывается как событие, а именно — среди людей. Следовательно, для того чтобы приблизиться к вопросу о том, где и как существует язык, необходимо обратиться от застывшего инвентаря к живому событию речи.

§8. Язык как событие в разговоре

Итак, язык осуществляется в разговоре, в событии говорения. Один говорит с другим, они вступают в разговор, а затем расходятся и перестают говорить. Прекращает ли язык в этот миг быть? Или, может быть, в это время где-то в другом месте говорят другие люди? Язык как будто перескакивает от одной группы к другой, пребывая в постоянной смене. Когда одни говорят, многие другие всегда молчат. Где же и когда существует этот язык? Только ли там, где все люди одной языковой общности говорят одновременно? Является ли тогда язык полным и действительным? Или же язык вообще никогда не может быть действительным в этом смысле, а всегда существует лишь отрывочно, так что его полное бытие никогда не наступает?

Но допустим даже, что все члены языковой общности заговорили одновременно. Гарантирует ли это, что заговорен и весь язык целиком, что он полностью приведен к речи? Вероятно, и даже наверняка, многое осталось бы невыговоренным; язык был бы реализован лишь в определенном отношении, скажем, как обиходная речь, но как поэзия, например, он остался бы совершенно неосуществленным, а значит, снова не был бы самим собой в своем полном бытии. Наконец, если предположить немыслимое — что язык заговорен во всех своих направлениях и возможностях, а затем внезапный удар землетрясения заставляет всех в ужасе оцепенеть и умолкнуть, — прекратил ли бы язык свое существование? Существует ли язык только тогда, когда на нем говорят, и перестает быть, когда молчат? Или язык вообще не «есть», а постоянно возникает лишь в миг говорения? Тогда он был бы непрерывным возникновением и исчезновением, не имел бы бытия, а был бы становлением, хотя тогда и встает вопрос, не является ли само это становление неким бытием. Все эти вопросы высвечивают крайнюю многозначность и проблематичность утверждения «язык есть там, где говорят». В философии языка, замечает Хайдеггер, этот вопрос о способе бытия языка обычно даже не ставится, и именно это упущение является причиной того, что спекуляции о языке беспочвенно витают в пустоте.

§9. Язык — определяемый из способа бытия человека. Ответ метафизики

Против этой констатации можно выдвинуть возражение: способ бытия языка давно и надежно установлен. Язык — это человеческая деятельность, следовательно, способ его бытия определяется из способа бытия человека, ибо только человек, в отличие от камня, растения и животного, говорит. Бытие человека охватывает собой бытие языка. А что есть человек? Это известно с давних пор. Греческая философия определяет человека как ζῷον λόγον ἔχον, римляне переводят: homo est animal rationale, человек есть живое существо, а именно разумное. Человек, таким образом, обладает способом бытия живого, но выделен внутри живого как разумный, то есть как тот, кто располагает речью (λόγος). Это привычное, но уже поблекшее для нас определение сущности человека изначально было осуществлено греками именно ввиду языка, с опорой на то, что язык отличает бытие человека.

Однако здесь, указывает Хайдеггер, мы попадаем в крайне затруднительное положение. Только что было сказано, что загадочное и темное бытие языка должно получить прояснение из бытия человека. Но теперь выясняется, что бытие человека, в свою очередь, определяется через отсылку к бытию и сущности языка. Это очевидное движение по кругу. Если же не уклоняться от этой круговой структуры и не устранять ее дешевыми отговорками, а всерьез принять этот круг, то в конце концов мы попадем в совершенно определенное воздушное течение, которое возникает вокруг этого круга. Это кружение постепенно превращается в водоворот, который медленно затягивает нас в бездну. Вопрос о сущности языка становится вопросом о сущности человека. Можно, разумеется, уклониться от него, но выбор — всерьез принять эту необходимость или нет — стоит в нашей свободе. Хайдеггер подчеркивает, что вопрос о языке — это не дело филологии или философии языка, а нужда самого человека, если только человек всерьез принимает самого себя. Поэтому, решившись на этот вопрос, мы должны принять и его круговую природу; возможно, вопрос о языке следует не обособлять, а спрашивать о человеке как о говорящем человеке. Так разыскание подводится к необходимости обратиться к вопросу о сущности человека.

Вторая глава.

Вопрос о сущности человека.

§§10—15: Хайдеггер разворачивает переход от вопроса о языке к вопросу о человеке, показывая, что правильная постановка вопроса о сущности человека должна быть не «Что-вопросом», а «Кто-вопросом». На вопрос «Кто?» человек отвечает как самость (Selbst). Однако самость не сводится к «Я», а равно охватывает «Ты», «Мы», «Вы»; она не является и родовым понятием для этих форм. Постоянное соскальзывание с Кто-вопроса на Что-вопрос коренится в само-потерянности человеческого бытия. Заострение вопроса до «Кто мы сами?» ведет к ответу: «Мы — народ», но этот ответ дается не как описание, а как решение (Entscheidung). Тем самым возникают два промежуточных вопроса: «Что такое народ?» и «Что значит решение?». Многозначность слова «народ» (тело, душа, дух) возвращает к неверной Что-установке, поэтому подлинный вопрос должен звучать: «Есть ли мы этот народ?», что ставит под вопрос само бытие человека. Анализ решения показывает различие между однократным актом и длящейся решимостью, которая понимается как вдвинутость человека в будущее свершение.

§10. Правильная постановка пред-вопроса. Что-вопрос и Кто-вопрос

Хайдеггер напоминает, что сущностный вопрос всегда является пред-вопросом, поэтому способ его постановки имеет решающее значение. От того, как и в каком направлении задан вопрос, зависит, будет ли он вообще способен схватить искомое. В отношении вопроса о человеке сразу же возникает подозрение: не является ли вопрос «Что есть человек?» ложным с самого начала? Такой вопрос заранее полагает человека чем-то вроде вещи, наличного предмета, который можно встретить, классифицировать по роду и виду и выставить для обозрения. Однако, возможно, сущность человека устроена так, что Что-вопрос постоянно отводит нас в сторону, вместо того чтобы приближать к искомому сущему, превращая вопрошание в спрашивание мимо цели.

Можно попытаться спросить иначе: «Как есть человек?», то есть каков способ его бытия. Но и этот вопрос в конечном счете сводится к «Что», ибо способ бытия камня или числа определяется именно из того, что́ они суть. До тех пор пока мы не поймем, в каком именно отношении Что-вопрос применительно к человеку оказывается ложным, смена формулировки не выведет нас из тупика. Всякий вопрос, особенно сущностный, поднимается перед лицом чего-то нас затрагивающего, задевающего (Befremdendes). И когда таким затрагивающим оказывается человек, мы спрашиваем его не «что?», а «кто?». Мы узнаем человека не в измерении «что» или «как», а в измерении «этот», «эта», «мы». Сущностный вопрос о человеке есть не Что-вопрос, а Кто-вопрос: не «Что есть человек?», а «Кто есть человек?». На такой вопрос отвечают «я» или, если их несколько, «мы», либо называют собственное имя. Соответственно, пред-вопрос всегда звучит: «Кто ты?», «Кто вы?», «Кто мы?».