Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76

C. Граница этих понятий. Переход к метафизическим понятиям

Заголовок «Основные понятия метафизики» выглядит сначала так, как если бы речь шла о «главных понятиях» метафизики при оставлении в стороне особенного. Но подлинные Grund-понятия, вопрошающие назад в основанные царства сущего как такового, суть единственные понятия метафизики. (Здесь нет главных и побочных понятий; каждое метафизическое понятие мыслит каждый раз сущее в целом.) Заголовок говорит поэтому просто: продумывать метафизические понятия, т. е. мыслить метафизически; быть собственно перенесённым в метафизику; осуществлять её и знать осуществление и его область, и в этом знании, быть может, натолкнуться на существенные вопросы и т. е. здесь на решения. (Испытать сущность метафизики — это нечто иное, чем размышлять о её понятии вообще, не входя в «содержание». ) Итак, всё же исходить из метафизики, хотя метафизика только в своих понятиях как Grund-понятиях есть то, что она есть. Пред-понятие метафизики. Исходить из словесного понятия.

Резюмирующий пред-взгляд. Основные понятия наук и основные понятия метафизики как единственные и подлинные понятия этих. Основные понятия наук суть только мнимые и в определённом отношении Grund-понятия, поскольку они обосновывают род понятийного представления наук, т. е. здесь несут и ведут; но не хватают в Grund самого сущего как такового; они делают возможным о-предмечивание и никогда не схватывают то, что само в себе должно быть, чтобы стать способным к предметности. Соответственно эти Grund-понятия суть только главные, ведущие и областные понятия. Как таковые они имеют свою собственную границу. 1. Они представляют в направлении на каждый раз особенные и многообразные предметы. 2. Они мыслят прочь от своего что-содержания, поскольку они отказываются от представления мнимого всеобщего и это внутри наук с правом. (Промежуточное существо основнопонятийного размышления в науках.) 3. Ибо они вообще могут только схватить само сущее, которое в них областно о-предмечено, а именно не могут в способе их постижения и с его средствами. (Науки как таковые не господа своей сущности.) 4. Поэтому они постоянно распространяют и укрепляют видимость, будто недоступное им есть только улетучившееся, пустое; именно науки (не впервые газеты) помогают заблуждению придти к власти, что размышление о не-схватываемом, не-осязаемом и не-съедобном есть интеллектуализм. Но что такое подлинные Grund-понятия, мы этим ещё не знаем. (Сущность основания.) Пока можно только сравнительно сказать: метафизические Grund-понятия суть: 1. не главные и всеобщие понятия, но мыслят единственное, полное и ближайшее; 2. не ведущие понятия, т. е. в о-предмечивание как отгораживание от сущего направляющие и в том закрепляющие понятия, но в сущее как таковое вы-ставляющие (aussetzende) и посреди него перемещающие «понятия»; 3. не областные понятия, но каждый раз целое сущего как такового в себе постигающие. Однако это сравнение остаётся как раз тогда, несмотря на все указания, недостаточным, если «науки» по своей сущности не способны ничего привнести, откуда могла бы определяться метафизика; даже не понятие «науки» самого. Правда, метафизика, и особенно со времени её критики Кантом, мыслится как «наука»; заголовок кантовского разъяснительного сочинения к Кр. ч. р. гласит: «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, которая может выступить как наука» (1786), и заголовок вскоре «выступающей» метафизики, в которой вообще начинается завершение западной метафизики, гласит: «Система науки», первая часть — «Феноменология духа», 1807. Творец этого произведения есть Гегель. «Наука» означает здесь не «одну» науку среди прочих, а именно «философскую», но «наука» есть здесь заголовок для существенного и высшего и единственного подлинного знания, перед которым так называемые «науки» суть только отростки и отречения; и всё же спустя несколько десятилетий всё перевернулось, так что от «позитивных наук» как единственных и подлинных метафизика предстаёт как пустое и произвольное порождение мозга. (Есть ещё сегодня писатели, которые хотят считаться образцовыми «немецкими» и которые перед лицом высочайшего немецкого мышления не могут привести ничего другого, кроме утверждения, что философия «немецкого» идеализма есть «далёкие от жизни» спекуляции — и «частные системы», так даже Дильтей.) Заголовок «наука» и «наука» говорит каждый раз разное.

Основные понятия метафизики суть единственные понятия, которые могут быть названы «метафизическими»; «Grund-понятия» разумеется здесь не в отличие от производных и побочных понятий. Метафизическое понятие есть мыслящее в Grund и только Grund мыслящее понятие — основывающее понятие как совокупность (Inbegriff) (причём уже метафизика как таковая понята бытийно-исторически); метафизическое есть совокупность: 1. поскольку каждое мыслит сущее в целом (например, история); 2. поскольку оно со-включает самого мыслящего (например, истина). (Почему? Потому что бытие мыслимо — но? В метафизике как раз не истина бытия-как-события (Seyn); только в бытийно-историческом мышлении совокупность!) Мы можем даже натолкнуться на метафизические понятия, если последуем тому кажущемуся объяснению наук и примем его всерьёз; согласно ему, каждый раз общие понятия всегда пусты и ничтожнее; их предоставляют «философии». Самое общее понятие этого рода есть, вероятно, понятие самого «ничто». Но что, если ничто было бы тем же самым, что и бытие? А бытие? Его принято, если в нём как «генеральнейшем понятии» ничего больше не находят, характеризовать через противопоставления, которые могут быть вынуты из своей случайности в более резком и собственном рассмотрении (ср. SS 35): бытие и становление, бытие и видимость, бытие и мышление, бытие и долженствование, бытие и действительность, бытие и ничто. Всё метафизические Grund-понятия. Но, быть может, это для нас только слова и звучания слов, и к тому, что они говорят, мы должны впервые искать путь, чтобы схватить это в-совокупности и совокупно (inbegrifflich und inbegriffen); следует попытаться мыслить метафизически; для этого пред-понятие метафизики.

Новое время

Хайдеггер ставит вопрос: Оставили ли мы его уже позади, или же наша эпоха только ещё «новее»? Что значит «новое»? Наша эпоха? Вопрос: где мы стоим? Какой смысл во всём рассмотрении? Только силой обдумывания (Besinnung)! И это значит? Здесь только подготовка обдумывания. Видимость голого рассмотрения. Чистые утверждения! Существеннее, чем правильности, если они вторгаются в область истины. При этом многое не-правильно, т. е. в горизонте правильности тотчас нужно правильно устанавливать и схватывать противоположно.

Хайдеггер подчёркивает, что не столь существенно, какое содержание имеет эта картина мира (Weltbild), как она выглядит, но что теперь вообще впервые нечто вроде картины мира возникает и определяется. Он спрашивает не о «возникновении», но об обосновании — бесконечность вопросов о возникновении и влиянии — существенные условия — исторически — историе-созидающие (Geschichte schaffend), независимо от того, насколько и как чисто осуществлено, как в деталях, как медленно и регрессивно и сегодня ещё не решено, это развивается. Здесь — только мыслительное историческое обдумывание, о котором, быть может, можно сказать и можно, что оно исторически ложно. Тем лучше, историческая правильность не содержит никакой исторической истины.

Хронологическое ограничение по столетиям направляется согласно постижению и истолкованию сущности Нового времени и согласно положению и точке отсчёта истолкования. Чем существеннее постижение этой эпохи, тем шире размах её хронологии. Если Новое время будет понято из истории бытия-как-события (Seyn) и истины, то определяющее истолкование истины, а тем самым и бытия вообще. (Сущность (Seiendheit) как предметность (Gegenständlichkeit), махинация (Machenschaft).) Правильность (Richtigkeit) и значимость (Gültigkeit) стали ценностями сами по себе, оба соотнесены с предметностью.

Одновременно это стало, в Grund’е махинационным, само махинационно развёртываться: организация науки. Чистая объективность, по Хайдеггеру, направлена не на истину, а на изготовление правильности, которая отключается от всякого возмущения (целеполагание иного рода). Поэтому также так или иначе прислуживающая наука — политически-народная — не есть противоположность той, но оба в разных способах одно и то же и оба отмечены отказом от вопроса об истине — оба только следствие махинационной сущности — оба поэтому после краткой кажущейся вражды теперь согласны: это даёт уверенность, что наука безусловно помогает последнему распространению махинации (Machenschaft), что от неё всегда менее ожидать знания, потому что его никогда и не ожидали. Уже действующая, но ещё не собственно познанная творческая прасила искусства и веры и мышления помогла в конце XIX века поднять науку на особую роль (научные мировоззрения и т. п.).

Поскольку же «наука» теперь окончательно устраивается как составная часть «техники», всё же не выиграна истина о ней; ибо, однажды, она закрепляется в прежней роли культурного фактора, а с другой стороны, она препятствует обдумыванию знания в существенном смысле. С предоставленным ей политическим признанием удовлетворены и одновременно перед публикой пропагандистски спасли притязание на культурную способность. Что, однако, происходит за всем этим, очерчивает впервые отношение науки к знанию. А именно теперь под видимостью признания знания всякое настоящее рискование знанием — вопрошания — невозможно, потому что прежде каждый раз делается излишним. И страх перед вопрошаемостью бытия-как-события (Seyn) знает себя обеспеченным. За защитным щитом правомерной борьбы против интеллектуализма обеспечивает себя трусость перед всяким усилием для решения относительно знания или хотя бы его подготовки.

Газетная и радионаука (Zeitungs- und Rundfunkwissenschaft). Если теперь нечто подобное возникает, то большинство думает, если они вообще при этом что-то думают: здесь наука применяется к областям, которые до сих пор двигались только на краю научного знания, и прежний круг дисциплин расширяется, отчего возникают науки сомнительного характера. Это заблуждение. Процесс, по Хайдеггеру, совершенно иной; то, что кажется пограничной областью, становится Grund-наукой, т. е. чеканит, если ещё не распознаваемо для большинства, будущий характер гуманитарных наук. (Наука о газете; ср. География.) Газета не столько предмет и тема, сколько способ подхода. Публикация — публицистика, пропаганда — это не как безразличная форма, но то, что впервые решает, что, какое содержание может быть содержанием науки. Равным образом машинная наука: не машина предмет, но как подхода. Названия из сущности подхода теперь впервые сущностно-плодоносны (wesensfritig). (Совместная принадлежность обоих.)

Наука и мышление. Всегда вопрос о пользе и губительном науки, чьё обожествление ежедневно возрастает. Одновременно становится ясным бессилие мышления и поэзии перед этим жутким процессом, который должен быть мыслим назад в область посылания бытия (SeinsGeschick). Но, что делать? Против этого во всяком случае: ничего. Всякое сопротивление становится рабством перед мнимо боримым. Нужда в том, чтобы учиться, что само мышление есть делание (Tun), но делание, которое ничего не производит, а скорее помогает подготовить место, место для возможного обдумывания в тот миг мира, когда рассчитывающий мир в своей собственной пустыне (Odnis) рушится и становится сытым прогрессом. Но не есть ли это подготовление тоже действование? И не гонится ли оно за утопией? Хайдеггер думает: нет. Это усмотрение в конечность присутствия (Dasein) человека, которое, правда, открывается только долготерпению выжидающего мышления. Необходимо выжидание и передача такого выжидания под отказом от планов, моделей, оперативного и голой информации. Трудное и непривычное этого способа мышления скрывается в его простоте, в его неприметности. Его сияние не знает ничего сравнимого.

Но всё ещё растёт, т. е. разрастается ложное мнение, что человек делает себя сам, и род его делания есть производство и процесс. Также анти-искусство (Anti-Kunst) ещё висит в нововременном понимании искусства. Только когда испытанные в поэтическом придут к слову, мышление будет спасено от разрушительного напора современной науки.

К сегодняшнему изменению мира. Выдавать такие рассмотрения за обычные пессимистические представления состарившихся людей, которые больше не поспевают, сегодня уже не позволено. Следует видеть уникальное тотальное изменение мира, но человек увидит его только тогда, когда найдёт для этого верное слово. Это, в свою очередь, требует, чтобы оно было искомо. Это удаётся не без мышления. Это же становится среди универсального счёта всё более редким.

Наука и университет. Пока спорят об основных порядках (Grundordnungen), т. е. мечутся в пустых организационных вопросах, совершается решительное вторжение социологии в область «гуманитарных наук». Последняя преграда против единодержавия «науки» в смысле «science» устраняется. Индустриальное общество делает себя правилом для измерения того, чем должен стать университет. Бессмысленность торжествует. Для размышляющего нет больше смысла участвовать. Тем необходимее становится для немногих, без публичности, спасти тихую власть духа, который уклоняется от мероприятий голого разума.

Из окружности обдумывания Нового времени (Переход)

1. Новое время и переход

Издалека поступают знаки, указывающие на подготовку перехода — наступление великой дали Иного. Здесь «Иное» означает не просто смену исторических эпох, а сдвиг в самом способе, которым сущее являет себя человеку. Ничего не стоит деловитое провозглашение Нового, равно как и ложное мужество, проявляющееся в дешёвых попытках перепрыгнуть через собственную эпоху. Такие попытки лишь рисуются как нечто значительное, оставаясь при этом незатронутыми её подлинной сущностью. Единственное, что действительно имеет значение — это решительное выдерживание того состояния, которое можно назвать длительной безрешительностью (Entscheidungslosigkeit) в отношении всего сущего. Эта безрешительность — не недостаток воли, а, скорее, открытость перед лицом фундаментальной неопределённости, предшествующей любому окончательному решению о том, что такое сущее.

В такие времена особый почёт получают две основные увертки. Первая — это бегство в переданное, в традицию, которая, хотя и кажется испытанной, на деле уже стала несозидательной. Вторая — это замыкание на одном лишь настоящем, на сиюминутной «жизненности» только что совершённых деяний. Обе увертки очаровывают: одна — иллюзией надёжности проверенного, другая — обманчивой непосредственностью актуального. Кажется, что они сломали всякую безрешительность, но на самом деле они лишь прикрывают её, не позволяя ей стать определяющей силой. Безрешительность способна не только задавать направление, но прежде всего — настраивать (stimmend), то есть создавать ту фундаментальную расположенность, из которой только и может вырасти подлинное историческое действие.

Одни ищут успокоения в уже обеспеченном, другие — уверенности в своих достижениях. Оба стремления по-своему правомерны, однако оба же в такой увертке удаляются от тех мгновений, когда в самом сердце нерешительного вдруг начинает себя возвещать невычислимое (Unberechenbare). Невычислимое — это не просто то, что не поддаётся расчёту в силу сложности; это то, что по своему существу ускользает от любой попытки планирования и прогнозирования, составляя подлинную глубину исторического момента.

Возникает вопрос: стояла ли когда-нибудь какая-либо эпоха в такой близости к крайним возможностям нужды бытия-как-события (Seyn)? Термин «Seyn» (бытие-как-событие) с его архаичным написанием указывает здесь на бытие, мыслимое не как наличная основа, а как само свершающееся событие (Ereignis). И если да, то отклоняла ли когда-нибудь эпоха эти возможности от себя с такой же ревностной настойчивостью? Как мы можем это знать? Здесь следует признать: мы ничего не знаем до тех пор, пока упорно отказываемся стать «слышащими» нашей истории (Hörige unserer Geschichte). Быть слышащим означает не просто знать факты, а быть внутренне созвучным её глубинному зову. Вместо этого мы предпочитаем оставаться «историческими говорителями» лишь передних сторон событий, довольствуясь поверхностным описанием.

И всё же, возможно, никакой эпохе внутри Нового времени нельзя вменить в обязанность отрицать свои собственные установления и видеть в них лишь доведение-до-конца некоторого конца. Здесь важен решающий шаг: именно такой род величия исторического бытия-как-события сам порождает переступ через Новое время в качестве условия этого переступа. Поскольку требование такого отрицания собственной сущности кажется почти невозможным, постольку подготовка перехода от Нового времени к «другому Anfang» (другому началу) оказывается делом трудным и изматывающим. В этом изматывании те, кто знает (die Wissenden), усматривают свидетельство близости бытия-как-события. Эта близость, однако, не может быть простым присутствием предмета. Она есть единственно форма отказа (Verweigerung). Отказ — это не просто отсутствие или лишение, а способ, которым бытие-как-событие удерживает себя, тем самым призывая человека к подлинному вопрошанию. Быть затронутым этим отказом и означает основать ту принадлежность (Zugehörigkeit) бытию, в которой может быть испытан сущностный луч бытия-как-события — само событие (Ereignis). Именно Ereignis есть то, что впервые дарит человеку его собственную суть в меру его принадлежности истине бытия.

2. Обдумывание сущности Нового времени

Обдумывание сущности Нового времени, по Хайдеггеру, должно уже знать, как оно постигает западную историю и в чём оно полагает сущность истории западной и тем самым будущей. Древнейшее будет сильнейшим и сокровеннейшее будет иметь господство широчайшей власти. Всякое накопление разнообразнейших знаний об эпохах ничего не может, если уже не пред-светит (voranleuchtet) обдумывание и не даёт всякому вопросу положения и опоры. Пестрейшие, нарисованные с сегодняшним искусством ошеломляющего изображения картины порождают только всё больше отвращение к вопрошанию и неохоту пребывать в долгом обдумывании. Мгновенность (Augenblicklichkeit) всякого исторического обдумывания меряется по изначальности решений, в пространстве которых оно движется. Если же само бытие-как-событие (Seyn) стало решающим (Entscheidungshaften)? Тогда только история бытия-как-события (Seyn) может давать пространство-созидающее для всякой истории.

Но уже то, что бытие-как-событие (Seyn) должно «иметь» историю, загадочно и чуждо. Под историей охотно понимают более раннее и более позднее некоторого процесса изменения. Но если бытие-как-событие (Seyn) имеет сокровеннейшую сущность в единстве и не допускает ничего другого другого существа для своего определения, то и сущность бытия должна впервые дать Grund и строение сущности истории. И если нечто глубочайшим образом исторично и настолько стоит вне всякого счёта, что оно даже не может называться не-вычислимым (unberechenbar), то это есть сущность истории внутри истории сущности и тем самым бытия-как-события (Seyn).

В первом наброске сущность истории может быть прояснена так: история есть обратное-основание (Rückgründung) в сокрытое и забегание (Vorsprung) в ещё нерешённое. То, что приходит в «историю» стоять, впервые становится историческим. Тот обратно-основывающий забег нуждается в человеке как в том, кто им несом и одолевается, но никогда так, будто бы история впервые делается через человека. Поэтому сущность человека должна быть основана в истории, что включает в себя, что сущность истории может быть мыслима только тогда, когда она понята без отношения к человеку и не как «человеческий» род бытия. Это трудно для ходячих способов мышления, тем более что выходит на свет, в чём сочленена сама сущность истории — в бытии-как-событии (Seyn), которое ведь уж тем более уклоняется от обычного представления и самое большее может предстать глазам как пустейшая схема предметности вообще.

Отсылка всякого обдумывания истории в область истории бытия-как-события (Seyn) тотчас достигает существенно более изначального положения вопрошания, чем всякое «метафизическое» рассмотрение. Ибо это всё ещё оставляет бытие-как-событие (Seyn) невопрошенным и получает самое большее ту почву, которую сама западная история уже положила как свой Grund, если и не перенесла в истину знания. Только в преодолении «метафизики» сущность истории становится зримой. Она показывает себя тогда как соединяющая (sich vereinigende) сила сокрытого нерешённого, того, что в себе есть решение и событийствование (Ereignung), — бытия-как-события (Seyn). Западное черпает из этого в свою истину понуждающего бытия-как-события (Seyn) свою сущностную силу, но также все пути и ложные пути не-сущности своей истории, странное первенство среднего определяются им.

«Метафизическое» истолкование «Нового времени» хотя и перепрыгивает уже всякое «историческое» объяснение и тем не менее остаётся тоже лишь первым передним планом. Своей собственной эпохе мы, кажется, всегда слишком близки, даже если она обладает протяжениями, через которые Новое время указывает на столетия назад и на столетия вперёд. Несмотря на это, собственная эпоха — не простое «настоящее» — отодвинута от нас снова дальше — силой непосредственного развёртывания её чуждых сущностных сил. Поэтому обдумывание собственной эпохи может скорее встряхнуть безрешительное, если это должно было стать властью времени. Обдумывание может тогда послать указание в нерешённое, как стрелу во тьму.

Указание на бытийно-историческую сущность Нового времени, по Хайдеггеру, подготавливается через «метафизическое» истолкование, которое узнаёт, что и как сущее вступает в пред-ставленность, причём представления, в котором человек представляет сущее перед собой так, что он может быть уверен в сущем и истина может считаться для него как уверенность: мир становится картиной и «субъектумом» человек. В этом истолковании «мир» и «человек» различены как «полюсы»; оно само нововременно и потому ещё доступно нововременному человеку, так что он в нём не узнаёт почти ничего, кроме само собой разумеющегося, которое ещё можно высказать, но с которым — для нововременного счёта — уже ничего больше «не поделаешь». Уже «метафизическое истолкование» превосходит меру нововременного обдумывания, что означает не что иное как прекращение метафизики. Поэтому размышление может быть побуждено только к следующему шагу, в котором вопрошается ещё, в какой мере именно оба эти процесса — становление-картиной мира и становление-субъектом человека — принадлежат вместе и где следует искать Grund совместной принадлежности. Она не может быть определена ни только от мира (объекта), ни от человека (субъекта) и уж тем более не из отношения субъект-объект. Ибо это уже основано в правильности представления, в том, что истина стала правильностью и начала становиться в конце греческой философии, которая не знает ни «субъекта», ни «объекта». (Бытийно-историческое происхождение правильности из необоснованности ἀλήθεια и из бессилия φύσις.) Нововременная метафизика — её истолкование сущего и истины — стоит под сущностной властью более старого бытийно-исторического решения, и притом способом, который принуждает постигать Новое время бытийно-исторически из господства не-сущности бытия-как-события (Seyn). Чем менее мы следуем близлежащему заблуждению — считать не-сущность только негативно, тем беспрепятственнее развёртывается прасила (Urmacht) не-сущности. При этом развёртывании она приводит в игру свою собственную власть: что она скрывает себя в свою не-сущность и толкает эпоху всё больше на то, чтобы сделать свою собственную величину (гигантское) прислуживающей этому сокрытию. Гигантское есть сокрытие махинации (Machenschaft) — одной необходимости φύσις и φύσις — той нужды сокрытого Anfang’а истории бытия-как-события (Seyn).

С сокрытием не-сущности бытия-как-события (Seyn) само это удерживается в безразличие (Gleichgültigkeit); отдалённое, уже не понимающее себя как таковое следствие есть отчуждение по отношению к философии, и причём из-за действительного больше-не-нуждания в ней из действительности нововременного мира и действительного переживания (Erlebens).

Покинутость бытием (Seinsverlassenheit) сущего есть следствие развязанного господства не-сущности бытия-как-события (Seyn), махинации (Machenschaft). Развязанное скрывается вернее всего и полнее в связи (Bindung), которая всецело принадлежит счёту, в устройстве, селекции и планировании. Здесь махинация ищет себе свою «сущность» в сущем. Уничтожит ли не-сущность бытия-как-события (Seyn) сущее или должно оно толкнуть на нужду и сослужить сущности острейшую службу? Откуда же тогда не-сущность в бытии-как-событии (Seyn) и почему сокрытие не-сущности? Это кажутся «спекулятивными» вопросами, но это только исторические вопросы нашей длиннейшей истории, что мы впервые полностью узнаем тогда, когда упростимся до безжалостности обдумывания и согласимся в вопрошаемости.