Путь Хайдеггера. Том 18. Путеводитель по GA 76

Ибо западная судьба обусловлена и определена немецкой. Немцы должны, выданные в широчайшие противоположности, воздвигнуть глубочайшую сущностную форму истории. К этому приходит над ними тайная и опасная и двусмысленная подготовка — исполнение крайнего в устройстве, планировании и селекции вплоть до края безосновности (Bodenlosigkeit) — дабы это обратилось в истинную бездну (Abgrund), когда не-сущность бытия-как-события (Seyn) уступает сущности и эта как решение ещё раз с сущим пытает единственное: борьбу за сущность бытия-как-события (Seyn), которое как со-бытие (Er-eignis) со-бытийствует богов людям и этих — богам. Между-игра (Zwischen-spiel), которая на время даёт властвовать ничто, дабы блеск дарения (Schenkung) лёг над испытанной сущностной формой вещей.

Эта история больше не знает места игрища не-сущности бытия-как-события (Seyn): «культуру»; она требует людей, которые, быть может, чужды сегодняшним своей тишиной и неиссякаемой силой почитания, если бы сегодняшний человек вообще мог иметь глаз для рода будущих, которым всё есть образующееся и становящееся охранение (Wächterschaft) бытия-как-события (Seyn). Так должен кто-то стоять далеко вне эпохи и тем не менее быть совсем близок ей; каждый должен учиться снимать с себя историческое вычисление (historische Rechnen) как привычку, которая тотчас расстраивает всякое обдумывание при любой попытке. Ибо только этот счёт — не обдумывание, которое не допускает осуждения не-сущности, — только вычисляющее «оценивание» ведёт к неистинному не-узнанию сущностных сил, т. е. к заблуждению «критики культуры», чья ревностная забота о «упадке» «культуры» обязывает человека к «культуре» ещё более тяжко, чем сам культурный бизнес, тем более что «заботы» со временем находят слух, так что медленно «хорошее прежнее» ценится всё больше и всё снова приходит «в порядок». Здесь тогда ещё основательнее преграждается путь к единственно необходимому: утверждать сущностные силы эпохи вне правил игры вычисляющего пессимизма и оптимизма и одновременно подготавливать другую эпоху, не впадая в жалкую роль «противника» теперешней. То «Да» относится не к наличному, сущему, но к истории бытия-как-события (Seyn), которая, правда, не нуждается в утверждении. Если вообще здесь можно говорить о гибельности, то её нужно найти в том, что «культурный бизнес» и «культурная забота» оба направляются к согласию (Einverständnis) под видимостью вражды; ибо оба загоняют себя взаимно назад в историческое освежение всего прежнего хорошего и прекрасного, народного и «подлинного» и замыкаются против решительного отплытия (Ausfahrt) сущностных сил эпохи в долгую дорогу их продолжительного господства. Или это согласие также есть составная часть в формировании решающего раздела Нового времени? Очевидно, ибо так махинация достигает наибольшего распространения в форме высочайшего расцвета — как «культура». История окончательно — для Нового времени — сокрыта через историю (Historie).

«История» (Historie) означает здесь представляющее, вычисляюще-оценивающее отношение к истории. «История» (Historie) как наука есть для того и к тому только ограниченное и используемое учреждение; история (Historie) в существенном смысле определяет, например, всякое «художественное» «творчество», поскольку оно есть пересчёт стилей под «культурно-политическими» ценностными точками зрения. Сами «художники» способны делать о своих «произведениях» только исторически-вычисляющие высказывания, что старо, что ново, что «сообразно» времени, что с той техникой, что с другой делается и т. п. «Борьбы» в «искусстве» суть «исторические»; «история искусства» (Kunsthistorie) есть систематическое обучение и воспитание в этом способе мышления, который теперь медленно проникает в «народ». История (Historie) есть подлинная и завершённая систематика субъектности субъекта, как только этот нашёл себя как переживающий свои переживания. В этом пере-живании (Er-leben) достигает принадлежащее к субъектности «самосознание» своей пустейшей пустоты, потому что всё в неё входит и потому что самосознание как переживающее находит теперь «жизнь» как высочайшую «ценность» непосредственно и всегда и повсюду подтверждённой. Тем самым безвопрошаемость всего сущего стала мерилом его истины, т. е. правильности, т. е. уверенности, т. е. переживательной безопасности (Erlebnissicherheit). Только теперь достигает во взаимодействии история (Historie) своего учреждения как движущей силы «культуры». Эта состоит в взаимном подтверждении «культурной политики» и «культурной заботы»: культура есть беспрепятственное, во всех колеях обеспеченное оперирование переживательным мероприятием (Erlebnisveranstaltung). И так необходимо ведёт утверждающее переживание и его рвение против малейшей заботы о его собственном делании вернее всего к отвращению взгляда от истории эпохи, потому что всякое обдумывание этого уже в себе есть отрицание, и уж совсем, если обдумывание должно натолкнуться на господство не-сущности бытия-как-события (Seyn) и как бытийно-историческое к тому же притязало бы считать не-сущность сущностно-принадлежащей и существенной.

Но в таком обдумывании, по Хайдеггеру, уже состоит подлинная будущность, которая, правда, в сегодняшнем — едва названная — столь же несомненно истолковывается неверно; как если бы речь шла о «культурно-политическом» выходе за пределы современности, о лучше-знающем недовольстве теперешними состояниями и тому подобном. Будущее истории бытия имеет свой Grund и свою сущность в сокрытом древнейшем восхождения «бытия-как-события (Seyn)» среди людей, каковое восхождение делает возможной несомую истиной сущего историю — западную историю. Тогда обдумывание в будущее есть древнее воспоминание — и ἀνάμνησις Платона есть предварительно окончательное отведение в сторону и неверное истолкование этого воспоминания.

3. Переход

Обдумывание Нового времени необходимо принципиально отличать от всякого исторического (historischen) рассмотрения, которое оперирует готовыми фактами и хронологией. Такое обдумывание есть обращенность к собственной эпохе — поскольку мы как действующие, мыслящие и «наличествующие» принадлежим её временному пространству. Но в то же время это обдумывание обращено к чужой эпохе, ибо оно мыслит в направлении Иного и имеет в этом Ином своё присутствие-бытие (Da-sein). «Иное» здесь — не будущее в смысле ещё не наступившего настоящего, а иной способ укоренённости человека в истине бытия. Из этого вытекает решающее различие: историческое положение, в котором обдумывание просто встречается как факт, и историческое место, которое обдумывание экзистенциально (daseinsmäßig) основывает и которым оно само является, — не совпадают и не совпадут никогда.

Здесь Хайдеггер вводит ключевое уточнение: такое обдумывание очерчивает минимальный исторический размах, в пределах которого только и может быть осмыслена «современность». Оно должно заранее быть способным на нечто, требующее двойного усилия: во-первых, отказаться от всякого близорукого осуждения сегодняшнего дня и от всякого дальновидного его прославления; во-вторых, одновременно утвердить существенную необходимость того, что сокрыто созревает в настоящем как историческое. Это утверждение совершается в «Да» (Ja), которое получает свою необходимую меру из уже предстоящего «Нет» (Nein). «Нет» здесь — не негация, а указание на пределы предшествующей эпохи. «Да», чей исток заключён в таком «Нет», превосходит по исторической силе всякое попутничество (Mitläufertum) с сегодняшним. Последнее, хотя и не может быть просто обойдено, постоянно нуждается в похвале и поддержке как якобы подлинная приверженность. Попутничество слагается из трёх групп: из озабоченных «культурой», из разлагающих и из тех, кто мнит себя «спасителями». Как бы различны и враждебны они ни были, в их кругу может быть понято только одно: что «Нет» происходит из «Да». Но то, каким образом «Да» должно происходить из «Нет», как даже это «Да» может быть существеннее того «Да» (которое всего лишь утверждает наличное), и в какой мере даже «Нет» может быть изначальнее, чем «Да», — остаётся непостижимым в горизонте попутничества. Ибо для этого требуется иное историческое место, то есть способность и сила совершать то двойное усилие и идти в самом переходе.

Совершая поворот, Хайдеггер показывает: обдумывание Нового времени оказывается обдумыванием западной истории в целом. Поскольку эта история имеет своим сущностным основанием (Grund) выступление сущего в истину бытия-как-события (Seyn) — причём таким образом, что эта истина скрывает себя и в этом растущем сокрытии всё более неудержанно отпускает сущее в открытость представленного, — постольку само обдумывание есть пред-мышление (Vor-denken) в сущность сущего и в сокрытую в ней истину бытия-как-события. «Пред-мышление» — это не проектирование, а движение мысли, которое стремится к тому, что всегда уже предшествует любому единичному сущему.

Такое пред-мышление в бытие-как-событие, в отличие от всякого пред-ставляющего объяснения сущего (которое лишь переставляет наличные элементы), должно совершить пере-ступ (Überschritt) в беспредметное, проложить там путь и суметь пребывать на этом пути. «Беспредметное» здесь — не пустота, а область, где исчезает противопоставление субъекта и объекта. Лишь в таком пред-мышлении обдумывание становится уверенным в своём оружии и достаточно сильным, чтобы выдерживать в своём назначении. Ему отказано во всех увертках в цели и «ценности», в «успехи» и в пользу. Также ему отказана и оборона, поскольку она тотчас отвлекает в превратный фронт — либо в сторону оглядывающихся назад, либо в сторону прогрессирующих вперёд.

Обдумывание исторично (geschichtlich) в двойном смысле. Во-первых, потому что оно мыслит (er-denkt) основание западной истории — истину бытия-как-события — и подготавливает решение о самом бытии-как-событии. Во-вторых, потому что оно в своей собственной необходимости и тем самым в своей сущности вынуждено историей бытия-как-события (тем сокрытием его истины) и единственно. Чем существеннее история собирается в свою собственную сущность, тем окончательнее она отвергает всякую историографию (Historie) как способ овладения прошлым. Что это означает для будущей истории, если предположить, что она проистекает из основания (Gründung) истины бытия-как-события? «Основание» здесь понимается не как закладка фундамента, а как творческое установление истины. Мы, сегодняшние и вчерашние, давно избалованные историографией, привыкшие к объяснимому, публичному и однородному, едва ли можем этому противостоять.

Хайдеггер фиксирует это следующим образом: история пребывает в одиночестве, она избирает замалчивание; долгая редкость произведения есть её закон; необычность судеб хранит отдалённую близость бытия-как-события. Это даёт лишь возможность того, что присутствие-бытие (Da-sein) на своей величине через это погибнет и так в гибели (Untergang) основа́ется. «Гибель» здесь — не конец, а переход в иную ипостась. В таком основании истины бытия-как-события властвует полная тишина величайшей борьбы — последнего Бога о его расточении в огонь раскола (Zwiespalt) между землёй и миром. Раскол — это не разрыв, а напряжённое единство противоположностей. Сущность земли и мира в этом споре воспламеняется и куёт того человека, который принадлежит бытию-как-событию как страж (Wächter) его высочайших мгновений. Рядом, где-то и когда-то, к его «времени», исторический (historische) человек, пребывающий в покинутости бытием, возможно, всё ещё продолжает длительность своего всё более пустеющего завершения и снова и снова устраивает свои учреждения как достижения, которые он «празднует», чтобы ещё иметь какую-то видимость того, что гонит его в безысторичность. Та же покинутость бытием с одинаковой решительностью разрушила для него как близость, так и даль к богам и оставила ему — чтобы довершить эту покинутость — лишь самообман его переживания: видимость безопасности самого себя как «субъектума» всего сущего.

Когда Новое время стало безусловно историографическим (historisch), когда для человека этой эпохи не осталось ничего недоступного и всё доступное превратилось в учреждение, когда масса людей вследствие этого учреждения самой себя в своих достижениях более не узнаёт себя как массового человека, которым она стала, когда сущность истории оказалась так защищена от историографии, — тогда, если только вообще ещё возможно, мгновения бытия-как-события могут ворваться между землёй и миром, воспламеняя их в интимности их спора, и основать тишину воспоминания для борьбы богов.

Хайдеггер делает решающий шаг в определении самого обдумывания: оно есть историческое мышление (Erdenken) бытия-как-события. Само мышление становится бытийно-историческим (seynsgeschichtlich). Такое обдумывание станет одним из путей, на которых это мышление освобождает начало (Anfang) западного мышления из его исторического о-предмечивания и даёт стать основанием будущей настроенности мышления. При этом обдумывание Нового времени никогда не может окостенеть в «самосознание» этой эпохи, пока оно остаётся обдумыванием, то есть мужеством к самому вопрошаемому. Напротив, оно должно принудить сильных этой эпохи к знанию о необходимой двусмысленности их творчества и из этого знания подвинуть перед их глазами возможность исторической установки (Haltung). Только сущностно-необходимое этой эпохи несёт в себе ручательство войти в завершение этой же эпохи и тем самым — в толчок к переходу, и притом уже сейчас.

Если эпоха достаточно близка к своему сущностному завершению, если уже само приближение к нему начинает устанавливаться как собственно учреждающийся процесс, тогда эта эпоха отодвинет на передний план своей публичности именно тех, кто суть лишь её «исторические экспоненты», объявители и аранжировщики. Исторически существенные люди этой эпохи, которые входят в круг действия её невычислимого (Unberechenbaren), должны уже действовать в неизвестном и неприметном; их публичное не будет их существенным. Таких обдумывание затрагивает впервые и, быть может, долго исключительно, ибо им уже дарована та расколотость (Zwiespältigkeit), которая — чаще всего едва предчувствуемая и никогда не объяснённая — есть основное условие создания-себя-за-пределы (Übersichhinausschaffens). Это отличается от тех, чьё творчество становится безответным выражением лишь наличного и уже достигнутого, в чём эпоха, всего лишь делая паузу, представляет себе своё произведение (Hergestellte). Но какой свободы знания нужно, чтобы быть прислуживающим сущностным необходимостям эпохи и одновременно мочь быть подготовителем её преодоления? Эти свободные должны прийти; они приносят к созреванию ту установку, которой обдумывание предлагает отзвук их воли.

Хайдеггер эксплицитно указывает на единственное, но никогда не вынудимое в переходе: это освобождение от всего историографического (Historischen) через вхождение в историю (Geschichte). И это в переходе оказывается незащищённым и неопоренным присутствием-бытием (Da-sein) — полным сокрытием всех целей и выставлением всех притязаний на цели. История и есть это «Нет» отказа (Verweigerung). Стоять в истории значит: не отказывать себе в этом отказе через историографические увертки, но обращаться к нему как к нужде, которая происходит от нуждаемости (Notschaft) Бога. Нуждаемость Бога в том, что он нуждается в «между» — в том промежутке, в котором он оборачивается против человека, чтобы быть себе самому уделенным. Отказ выдерживается, удерживается в открытом своего существования через отказ от историографически постижимых подмог и перетолкований. Этот отказ и есть сила развёртывания той нужды в настраивающем (stimmenden) мышлении, сказании и творчестве стражей бытия-как-события. Такая стражность (Wächterschaft) и есть вхождение в историю: переход.

Если бы мы захотели доставить этому переходу «цель», то это был бы знак, что мы ему не принадлежим, а лишь переносим прошедшее историографически в будущее. Пока человек имеет «цели», он хотя и удов-летворён, но также и изъят из нужды Бога. Человек отступает перед бытием-как-событием и снова занимается всё более тайным замедлением решения. Он становится всё жаднее до переворотов, в которых он перекатывается в безграничную эксплуатацию устроенного и на эту эксплуатацию всё более исключительно приуготовленного «мира».

В переходе история впервые становится историчной (geschichtlich), бытие-как-событие вдвигается в свою истину, со-бытие (Er-eignis) просветляется. Бог и человек стоят в широчайшей дали друг от друга и знают эту бездонную «между» как дарение своего сущностного основания. Когда основание стало без-основным (grund-los) вплоть до бездны (Ab-grund), от-каз (Ver-weigerung) и есть само со-бытие (Er-eignis). Бытие-как-событие более не есть добавление к сущему, но происхождение его истины. Это и есть подготовка времени бытия-как-события.

Переход есть одновременно изменение прежней сущности человека, а не просто переворот внутри прежней сущности (animal rationale). Это изменение сущности переносит определение человека в тот определяющий Grund, который есть само бытие-как-событие. Последнее как со-бытие (Er-eignis) вынуждает присутствие-бытие (Da-sein) и как ин-зистентного (Inständigen) его — человека. «Изменение» (Wandel) есть эмиграция человека из его прежней сущности, которую он может оставить лишь в существенном рывке (Ruck). Силою этого рывка он вдвигается в единицу удаления (Ent-rückungseinheit) присутствия-бытия. Последняя форма прежней человеческой сущности, ещё находящаяся в своём завершающем развёртывании, есть субъектум (Subjektum) — человек, понятый как несущее основание всего сущего. Из его магического круга человек не может выйти «из себя», если здесь «самость» означает деятельность произведённых им учреждений для о-предмечивания сущего как обеспечения субъектума.

Хайдеггер вводит здесь решающее различие между толчком и рывком: чтобы тот рывок случился и случился так, как он должен случиться как сущностно-исторический — а именно в предельной тишине простого и единственного, — рывок должен произойти (entspringen) из толчка (Stoß), каковым и является со-бытие (Er-eignis) самого событийствования (Ereignung). «Событийствование» — это свершение события как такового. Само событие (Ereignis) не даёт себя пред-чертить и не может быть доказано в сущем. Ибо то, что до сих пор значило для сущего, остаётся действительным и впредь для всех, кто доводит прежнее до завершения и должен долгое время держаться в нём — для тех, кому всё встречающееся становится историографическим (historisch), кого ничто иное не может затронуть, если оно не было бы уже заранее историографически пересчитано.

Тому толчку, которому рывок сущности в истории человека проистекает, человек может только соответствовать и следовать через прыжок в незащищённое и неопоренное присутствия-бытия (Da-sein). Высочайшее, то есть созидающее обособление (Vereinzelung) единичного в присутствие-бытие не может больше измеряться через «субъективизм» и «объективизм». В присутствии-бытии всякий взгляд и шаг, всякий удар и каждое слово исторически ин-зистенциально (geschichtlich inständig) в истине бытия-как-события — как крик нужды ликования в между-основании решения, которое поворачивает Бога к человеку, а человека удаляет от Бога.

4. Мышление бытия-как-события (Seyn) и история

Мы знаем будущее, предчувствуем бывшее (Gewesene) и не знаем настоящего. Будущее мы знаем, потому что заданное — то, что вверено человеку как его историческая задача, — стоит в истине, а именно поскольку оно есть основание истины бытия-как-события (Seyn). Это знание будущего есть вопрошающее знание. Мы знаем — именно вопрошая — будущее бытия-как-события, но не знаем заранее грядущее сущее. Хайдеггер подчёркивает: знать грядущее сущее не только невозможно, но и недостойно человека, поскольку такое знание тотчас и навсегда лишило бы его возможности творчества. Творчеству же свойственно именно не знать, куда (в какое состояние сущего) оно идёт.

Бывшее мы предчувствием. Ибо с-данное (Mitgegebene) — то, что сопринадлежит нам как переданное, — хранит как сущее некое бытие-как-событие (Seyn), которым мы хотя и не властны более, которое мы также никогда не осуществляем в его прежней истине, но которому мы тем не менее можем следовать в мысли (nachdenken). Мы должны быть способны на это в предчувствии бывшего, если начальное (Anfängliche) нашего происхождения должно бытийно-исторически перерасти собственную современность и так встроить нас в необходимость бытия-как-события. Настоящего мы не знаем, потому что наличное (das Vorhandene) всегда остаётся прежним — в образе именно того, что подлежит изменению в ближайшее время. Перед современностью — понимаемой как проход переходящего мгновения истории — вдвигается как раз вычисляемая смесь прошедшего и спланированного. Поэтому современное в этом смысле (наличное) производит острейшее оттеснение от того, что в это время собственно случается. Каждая эпоха знает эту современность менее всего. Так случается, что все пред-приятия (Vorkehrungen), которые на переднеплановой современности делаются для овладения действительным и его продолжения, никогда не делают историю. Они, в свою очередь, только делаются — и не фактами и мнимыми обстоятельствами, но историей бытия-как-события, чей проход сама современность к своему времени себе заслоняет.

Здесь Хайдеггер совершает поворот к определению особого рода знания: предчувствующее, не-знающее знание есть в себе же из изначального собирания подготовка другой истины бытия-как-события — той, в которой вообще эта истина как таковая становится нуждой основания и тем самым само бытие-как-событие собственно как изначально исторически испытанное. Мышление становится теперь не впервые историческим на основе истории (Historie) — то есть историографии как способа овладения прошлым — и исторического включения его прошлого, но из сущности самого бытия-как-события и его истины.

Правда, кажется, что в гегелевской систематике история истинно включена, так что собственная позиция Гегеля предстаёт как необходимая ступень внутри истории. В самом деле, история включается в систематику — это не только кажется. Но через это выходит на свет, что систематика (как диалектика абсолютного представления Абсолютного) нуждается в ступенях представления, которые в своей необходимости одновременно как формы переносятся назад в прошедшее. В истине не систематика исторична (самое большее — абсолютно историографична), но история систематически сделана и тем самым в своей сущности уничтожена. Гегель предстаёт только как необходимый в единстве ступеней его абсолютной систематики, и его мышление поэтому исторично лишь на основе того, что он делает историографию абсолютной, в смысле диалектики исчисляет историю. Тем не менее с тех пор остаётся некоторая связь между мышлением (философским) и историографией, и в течение XIX века приходит к образованию того загадочного вопроса, который бьётся над отношением «систематики» и истории, не приходя к ясности, так как для обсуждения этого вопроса не подготовлена почва. С тех пор обозначают вообще мышление — без исторической ориентации и опоры — как «систематическое», даже если оно не направлено на изготовление систем. Перенесение «правильности» и «значимости» на философское мышление и обратное отношение значимости к ценностям ведёт затем наконец в «проблему» отношения ценностей самих по себе к «историческому» развитию и изменению. Результат полного удаления от мышления и истории есть «проблема» «историзма».

Иначе, чем Гегель, Ницше приводит историю во внутреннюю связь своего мышления. Хайдеггер отмечает: не так, как будто изготовление такой связи было бы для него задачей, но его мышление принуждает его в историю с принуждением, имеющим сущностно-определяющий характер. История становится для Ницше историей «идеала» (морали), и его мышление есть не только переворачивание «идеала», но его устранение. Из усмотрения необходимости этого устранения открывается ему история как история «идеала». Преодоление же «идеала» необходимо, если эпоха должна быть выведена из её слабости и бесцельности. Ницше мыслит в широких проходах по крайней мере по форме «мировоззренчески». «Идеал», «ценности», мораль и прежде всего «человек» — схваченный биологически-психологически — господствуют над его областью мышления, которое впервые с «волей к власти» и «вечным возвращением» — и также с этим не в последней решительности — возвращается в собственно всегда им разумеемую область метафизического. Историчность истории проистекает не как у Гегеля из абсолютности исторической систематики, но мышление, которое уже выпадает из времени систем, испытывает себя в необходимости решений истории. Тёмным остаётся при этом — согласно неопределённости оформления «метафизической» области — повсюду связь между «историей» и «вечным возвращением», если не хотеть довольствоваться внешней связкой.