Вельяминовы. Начало пути. Том третий

—Стрелять немедленно!

Пан Ян непонимающе спросил:

—Куда!

— Туда! – взорвался Дмитрий.

На площади кричали:

—Самозванец! Самозванец!

Государь злобно пробормотал:

—Врали, что на Москве грамотных нет. Как поглядеть, так все оными стали.

Затрещали залпы пищалей и холст опал. Из накренившейся корзины на толпу посыпались грамоты.

—Их там сотни, — понял Дмитрий, — даже неграмотные все поняли. Я Воронцову-Вельяминову сам пальцы отрублю и глаза выколю, попадись он мне только в руки.

— Быстро послать стрельцов к Москве-реке, на Варварку и на Воскресенский мост, — велел государь, — чтобы ни одного человека не пропустили, всех осматривали.

Он повернулся к Бельскому и Мосальскому.

—Вы тоже идите туда, вы сих двоих знаете в лицо. И серебра не жалейте, — добавил он вслед боярам.

— Сие всего лишь неприятность, государь, — прошелестел Бучинский, — получив достаточно денег, горожане сразу начнут молиться за ваше здоровье.

Дмитрий кисло отозвался:

—Вашими устами, пан Ян, только бы мед пить. Пойдемте, — велел он боярам и патриарху, — я не позволю всяким мерзавцам портить светлый день моего венчания на царство. В трапезной накрыт пир, — государь улыбнулся, — приглашаю всех к столу.

— Хорошо получилось, — князь Шуйский надвинул шапку на глаза, — Москва такое любит и надолго запомнит, еще и внукам расскажет. Ежели б я своими руками угли в корзине не поджигал и веревки не перерезал, дак тоже не поверил бы, — он оглянулся.

Возбужденная толпа валила на Воскресенский мост над Неглинной рекой. Поперек моста выстроилась цепь стрельцов. Узнав в плюгавом боярине с кривым носом князя Масальского, Василий Иванович решил не навещать своего знакомца на Конюшенном дворе. Пытаясь вырваться из давки, князь заработал локтями.

—Береженого Бог бережет, — напомнил он себе, — хоша меня и не узнать теперь. Кафтан на мне самый бросовый, борода не чесана, кинжал спрятан подальше.

Белокаменные кремлевские стены вздымались над зеленой водой Неглинки. Попытавшись проскользнуть меж стрельцами, князь услышал голос Масальского:

—Здравствуйте, Василий Иванович, мы вас обыскались.

Дюжие стрельцы заломили ему руки за спину. Поймав взгляд замурзанного мальчишки, сидящего с удочкой под мостом, Шуйский незаметно кивнул в сторону Чертольской улицы. Подхватив лубяной короб с бросовой рыбешкой, мальчишка припустил по берегу Неглинки к Москве-реке.

Дмитрий Иванович, сложив длинные пальцы, разглядывал женщин. Государь незаметно усмехнулся.

—Марью Петровну я оставил бы при себе, она не чета царевне Ксении, которая только и знает, что рыдать. Однако боярыней я бы еще потешился, да нельзя. Мнишек мне отписал, зачем я при себе Ксению держу, и не пора ли ей постригаться.

— Завтра утром вас отвезут в Новодевичий монастырь, Ксения Борисовна, — сухо сказал государь, — вы примете святые обеты, как и просили меня, и оттуда поедете в обитель.

— Спасибо, — еле слышно ответила девушка, — я буду молиться за ваше здравие и благополучие вашего царствования.

Погладив темную бородку, Дмитрий Иванович подошел к Марье Петровне. Боярыня стояла, опустив ресницы на лазоревые глаза. Вдохнув запах трав, государь шепнул:

—Тако же и вас, Марья Петровна, постригут, а дочь ваша в послушницах будет.

— Я не православная, государь, — она мимолетно улыбнулась, — а лютеранка, как ваш секретарь, пан Ян Бучинский.

— Сие вовсе не препятствие, Марья Петровна, тако же и патриарх Игнатий мне сказал, — легко ответил Дмитрий.

— Ах, вот как, — она все улыбалась. Дмитрий, не отнимая губ от ее уха, четко сказал:

— Я к вам на богомолье приеду, Марья Петровна, да и дочка ваша скоро вырастет.

Боярыня спокойно спросила:

—А ежели я не захочу постригаться?

Подойдя к окну, Дмитрий указал на Троицкую церковь.

—Рядом помост построили. Не сегодня-завтра князь Шуйский на плаху ляжет, а вас мы рядом к столбу привяжем. Говорят, что на Москве заплечных дел мастера с пятого удара человека напополам пересекают, заодно и проверим. Скажем, что вы с Шуйским в сговоре были и меня отравить хотели.

Мэри только кивнула.

—Хорошо, государь.

Ксения все молчала. Дмитрий похлопал ее по щеке и девушка вздрогнула.

—Вы, Ксения Борисовна, сегодня вечером меня навестите вместе с Марьей Петровной, — усмехнулся царь. — Теперь я вас нескоро увижу, только осенью следующей, когда мы с царицей приедем святыням поклониться. Скучать будете за мной? – Дмитрий все еще гладил лицо Ксении.

Девушка опустила голову и царь вытер мокрую руку о кружевной платок.

—Вижу, будете.

Когда он ушел, Ксения разрыдалась, опустившись на ковер. Присев рядом, Мэри рассудительно сказала:

—Он только о Шуйском говорил, Ксения Борисовна. Попадись к ним Федор Петрович, он не преминул бы сим похвастаться, уж поверьте.

Ксения взяла ее руку.

—Но как же весточку передать Федору Петровичу, коли жив он, в какой монастырь нас повезли?

— Придумаю что-нибудь, — Мэри поцеловала темные волосы девушки, — мы сами о сем только опосля пострижения узнаем, но не думаю, что обитель близкой будет, ино опасно вас рядом с Москвой держать.

Внезапно покраснев, Ксения отвернула голову.

—Ежели жив Федор Петрович, и Господь нам встретиться приведет, дак я все ему расскажу без утайки и пусть он решает, люба я ему, али нет. Он женат, дак я сей грех отмолю.

Мэри помолчала.

—Вы, Ксения Борисовна, не девочка уже, за двадцать вам. Подумайте, может, не стоит? Коли жена его узнает, так больно ей будет. Сказано в Писании – не чини ближнему того, чего не хочешь, чтобы тебе причинили.

— Да не узнает она, — отмахнулась Ксения, — а что человек не знает, то не тяжело ему. Сего самозванца свалят непременно. Тогда я из монастыря выйду и буду с Федором Петровичем, хоша в полюбовницах, мне сие неважно, как.

Обхватив руками колени, девушка мечтательно сказала:

—Сына ему рожу, Марья Петровна.

Ксения облегченно, счастливо улыбнулась.

Федор хмуро сказал целовальнику:

—Значит, не врал человечек с Конюшенного двора? Завтра с утра ему возок закладывать велели на Девичье поле?

Никифор Григорьевич кивнул.

—Два десятка стрельцов вооруженных при сем возке будут, Федор Петрович. Вы как хотите, а туда сейчас соваться — все равно, что рядом с Василием Ивановичем на плаху лечь.

Федор посмотрел на план Москвы:

—Вот что, Никифор Григорьевич, Дуня твоя спит еще, наверное?

Целовальник помялся.

—Хоша вы, Федор Петрович, меня за сие не похвалите, однако мне девки отродясь столько денег не приносили. Поляки хорошо платят. У нее вчера трое разом побывало, дай Бог, опосля обедни встанет.

Воронцов-Вельяминов рассмеялся.

—Как проснется, одень ее поплоше, и пущай каждый день в обитель ходит, ни одной службы не пропускает. Как увидит девочку, белокурую, сероглазую, годков восьми, дак пущай грамотцу ей передаст, кою я напишу.

Никифор Григорьевич почесал в бороде.

—Точно, остальные-то у меня, как их не наряди, а глаза себя выдают. Дуне шестнадцатый годок еще. Она платочком голову повяжет, дак вроде и девица невинная. Что с Василием Ивановичем-то делать будем?

Федор, помрачнев, оглядев стол.

—Водки мне поставь и поесть чего, о сем поразмыслить надо. В Разбойный приказ никак не пробраться?

Никифор Григорьевич выматерился:

—Если б можно было, Василий Иванович уже в Ярославль бы ехал вместе с вами. Там сейчас поляк на поляке. Бучинский, что секретарем при самозванце, целую тайную канцелярию, как они ее называют, учинил, и везде своих людей насажал. Но сами видите, князь молчит пока, — целовальник улыбнулся.

— Из них к твоим девкам никто не ходит? – поинтересовался Федор. — Из тех, что в Разбойном приказе?

— Дак разве они бумаги свои показывают? – развел руками целовальник. — У нас деньги на стол клади и все.

Федор вздохнул.

—Принеси мне требухи-то, а то снизу так пахнет, что думать ни о чем другом невозможно. И хлеба каравай. Что-нибудь да устроим.

Никифор Григорьевич пошел за едой. Быстро написав грамоту, Федор наклонился над планом города.

—Кажется, придется со стрельбой из Москвы выезжать, иначе не получается.

Впереди возвышались массивные белые стены монастыря. Наклонившись к уху Мэри, Ксения тихонько сказала:

—Батюшка здесь все отстроил, когда тетя Ирина Федоровна постриг приняла после смерти царя Федора Иоанновича. Он ей и палаты возвел Ирининские. Говорили, что мы там жить будем.

— Будете, будете, — закивала идущая рядом маленькая, сухая игуменья Домника.

—Там церковь домовая имеется во имя Иоанна Предтечи и трапезная особая. Во всем отдельное у вас житье, с другими не соприкоснетесь. Когда постриг примете, вместе с вдовствующей государыней инокиней Марфой поедете в Горицкий монастырь. Там спокойно, не то, что у нас.

—Куда спокойнее, — Мэри обвела глазами караулы стрельцов на стенах, — у вас безопасно, мать Домника, столько охраны.

— Четыре сотни. Для них и палаты возведены за стенами обители, — гордо сказала Домника.

Мэри вдохнула запах цветов. Луг у Новодевичьего монастыря напомнил ей старую подмосковную усадьбу Вельяминовых.

— Можно моей дочери на службы в Смоленский собор ходить? – невинно глядя на игуменью, спросила Мэри. —Аннушка не монахиня, она послушницей будет. Мне говорили, что в соборе есть список с иконы чудотворной, Смоленской Божией матери. Пусть дитя на него посмотрит.

— Конечно, — игуменья сжала морщинистые ручки, — но вас я туда пустить не могу. Не принято сие, да и государь распорядился, чтобы окромя Ирининских палат, вы более никуда не ходили. А дочка что? Пусть молится в соборе.

— Спасибо, матушка, — искренне ответила Мэри.

Она надеялась, что Федор найдет способ с ними связаться. Незаметно пожав руку Ксении, Мэри остановилась. Навстречу им странными подпрыгивающими шагами шла худенькая бледная монахиня.

Что-то недовольно пробормотав, игуменья строго спросила:

—Тебя кто выпустил?

Монахиня затрясла головой и что-то замычала, показывая на общую трапезную. Домника вздохнула.

—Не обессудьте, юродивая это наша, безъязыкая. Обычно она в подземной келье пребывает, как положено.

Взяв монахиню за плечо, Домника громко сказала:

—Скоро на Шексну поедешь. Велено было, как мать твоя преставится, туда тебя отправить!

— Мать ее тоже юродивая была, — Домника кивнула на башню, — ее там держали, да волей Божией она на Пасху померла. Давно у нас жила, двадцать годов, а то и более. Мы даже имени ее не знали. Что с ней, что с дочкой ее запрещено говорить было, хоша они и умалишенные обе. Теперь можно, как мать скончалась, да не умеет она, — игуменья развела руками.

—Сейчас придут, отведут ее в келью обратно. Она тихая, не обидит.

Взглянув на истощенное лицо монахини, Мэри ласково спросила:

—Зовут-то тебя как?

Юродивая задергала губами. Подняв васильковые глаза, она с усилием, разбрызгивая слюну, проговорила:

—Мааааша!

— И меня тоже, — обрадовалась Мэри, — а сие Ксения. Поедешь с нами на Шексну?

Монахиня звонко, по-детски рассмеялась.

—Мааааша!

Мэри нежно взяла ее за тонкие пальцы и девушка слабо улыбнулась.

Мэри завязала платок на голове у дочери. Энни капризно сказала:

—Да не хочу я в собор, я в нашу церковь хочу! Что мне эти иконы!

Женщина поцеловала мягкую щеку девочки.

—Ты больше смотри вокруг. Если кто-то захочет тебе что-то передать, то возьми, но так, чтобы инокини не увидели. Сможешь?

— Смогу, — серьезно кивнула девочка. Энни сбежала на монастырский двор, где собралась стайка послушниц.

— Думаете, Федор Петрович кого-то сюда пошлет? – спросила вышивающая на лавке Ксения.

—Конечно, — Мэри помахала дочери. В Смоленском соборе звонили к обедне. Женщина скрыла вздох.

— Роберта зарыли Господь ведает где, и на могилу не прийти. Когда мы в Лондон вернемся, надо поехать на север, поставить камень на их кладбище родовом. Он был единственный сын, а я ему сына так и не родила, — Мэри дернула губами.

— Хотели, как Энни четыре годика исполнилось, но потом сюда уехали. Может и хорошо, что так. С двумя детьми на руках сложнее было бы. Королева оставила особым указом и поместье и титул за Энни. За кого бы я замуж потом ни вышла, земли достанутся девочке. Ее бы вырастить, не до замужества.

Мэри опять вздохнула и Ксения осторожно спросила:

—Случилось что, Марья Петровна?

— Я мужа своего покойного вспомнила, Ксения Борисовна, — тихо ответила женщина, — я схожу к юродивой, помолюсь у нее в келье за упокой души его.

Резная дверь закрылась и Ксения повертела пяльцы.

—У нее хоть муж был, а я теперь до конца жизни порченая останусь. Еще и не захочет он меня!

Отобросив вышивание в угол, девушка горько расплакалась.

На сырой стене кельи чернели пятна плесени и Мэри поежилась.

—Господи, бедная девочка. Она больше двадцати лет здесь просидела и даже солнца не видела. Сие она, сомнений нет. Матушка писала, что у нее глаза васильковые, как у матери ее, Марии Старицкой. Царь Иван и вправду свое обещание выполнил, живы они остались.

Худая спина юродивой сгорбилась перед иконой Богоматери. Девушка, раскачиваясь, что-то мычала. Мэри, перекрестившись, опустилась рядом.

— Ммма-маа, — показала Маша на икону. —Ммма-мма!

— Правильно, — Мэри взяла худую ручку с обгрызенными до крови ногтями. Внезапно вскочив, подпрыгивая, Маша порылась в куче соломы.

— Мма-мма! – сказала она гордо, протягивая Мэри простой деревянный крестик.

—Как Федор человека пришлет, — решила Мэри, — надо отписать в грамоте, что Маша жива. Когда мы с Шексны выбираться будем, я увезу ее с собой. Пусть под отцовским крылом поживет. Здоровой она теперь никогда не станет, но дяде Матвею семьдесят этим годом. Пусть он хоша в конце жизни с дитем своим побудет. Потом мы за ней присмотрим, не обидим, все же кровь наша.

Она положила на ладонь крестик. Опустив уголки губ, Маша жалобно замычала. Апостольник сбился, обнажив золотистые, словно копна сена, волосы девушки.

—Она совсем молодая, — вздохнула Мэри, — на год старше Ксении, а все лицо в морщинах, но хоть зубы целы, слава Богу.

— Так поедешь с нами, — нежно спросила Мэри, — со мной и с дочкой моей, Аннушкой?

Маша затрясла головой. С бледных губ потекла слюна.

—Д-дааа!

Энни попыталась вздохнуть глубже. В соборе удушливо пахло ладаном и девочка натужно закашлялась.

—Зачем все это? Мы в Копенгагене ходили в церковь и здесь, на Английском Дворе, тоже. Там спокойно, прохладно, кроме креста над алтарем нет ничего, а здесь все в золоте и блестит, словно не церковь, а дворец.

Она подергала инокиню за рукав.

—Можно я Богоматери свечку поставлю? За здравие матушки моей.

— Иди, — разрешила та.

Энни пробралась через толпу к огромному образу, закрытому изукрашенным драгоценными камнями окладом.

—И за папу тоже помолюсь, — решила девочка, — пусть хоть здесь, все равно.

Кто-то тихонько коснулася ее руки. Невысокая, в простом сарафане девушка едва слышно шепнула:

—Матушке своей передай, что я завтра здесь буду, найди меня.

Незаметно спрятав грамотцу за рубашку, Энни облегченно улыбнулась.

Мэри развернула бумагу.

—Жив Федор Петрович, не плачьте, Ксения Борисовна. Просит, чтобы отписали вы ему в кою обитель поедем.

На ступенях трапезной гомонили девочки-послушницы. Ксения шмыгнула носом.

—Что же он отсюда меня не заберет?

Мэри потянула к себе перо и чернильницу.

—Здесь стрельцов четыре сотни, Ксения Борисовна, — сухо сказала женщина, — а князя Василия Ивановича, как вы сами слышали, казнить будут. Да и потом, — Мэри подняла лазоревые глаза, — вы где с Федором Петровичем жить собираетесь? Они самозванца с престола скинуть хотят. Недосуг Федору Петровичу с полюбовницей встречаться. Ради вас он об долге своем не забудет.

Губы Ксении дернулись и Мэри обняла девушку.

—Простите, Ксения Борисовна, коли не про нраву вам сие. Однако хуже нет доли, чем у женатого человека в подхозяйках ходить.

Девушка сжала длинные пальцы.

—Мне хоша как, Марья Петровна, я под него на Красной площади улягусь на глазах у всей Москвы! Вы не любили никогда, коли так говорите так!

— Отчего же, — Мэри вернулась за стол, — любила. Однако окромя любви, есть еще и честь, Ксения Борисовна, и не след о ней забывать.

— Мне все равно, — девушка обернулась на пороге, — чести девичьей у меня нет более. На ваших глазах я ее лишилась, если помните.

Мэри помолчав, заметила:

—Господь вам судья, однако, помните, что мы по воле своей делаем, дак за то у престола Всевышнего и ответ держать придется, а более ни за что.

— Вот и отвечу, — резко сказала Ксения, — а если любишь, дак и чести не знаешь.

Девушка захлопнула за собой дверь светелки.

Приняв от Дуни грамотцу, Федор улыбнулся.

—Молодец. На Английский Двор сбегаешь еще, и завтра в монастырь вернешься, а потом все, спи до обедни опять.

Девушка внезапно покраснела.

—Я слышала, что князю Василию Ивановичу голову отрубят. Как же так, Федор Петрович?

Воронцов-Вельяминов отложил перо.

—Да не отрубят, не бойся, иначе зачем я здесь сижу, — он подмигнул девушке. — Что, соскучилась?

Та что-то смущенно пробормотала и Федор велел:

—Иди, трапезничай, да возвращайся. Я записку отдам, что на Варварку надо отнести.

Холщовая завеса задернулась и он откинулся к бревенчатой стене.

—Нашлась, значит, дочка дяди Матвея, — задумчиво сказал Федор, — она праправнучка Ивана Великого получается. Будь она в себе, дак вот и наследница престола царей московских. Шуйский рассказывал, что Борис Федорович покойный все бумаги царя Ивана пересмотрел вместе с патриархом, но так и не отыскал ее. Мудрено ли, юродивая да безъязыкая. Пусть Марья ее забирает, не хватало смуту из-за нее устраивать. Она долго не проживет, два десятка лет под землей провела. Преставится, и Господь с ней.

Набросав грамоту священнику при Английском дворе, Федор закрыл глаза.

—Ах, Ксения, Ксения, недолго терпеть осталось.

Достав из мешочка рядом с нательным крестом грамотцу, он вчитался в торопливые строки:

—Знай, что я буду тебя ждать, хоша сколько, хоша до конца жизни моей, потому что окромя тебя, Федор, никого другого мне не надо.

— Весной к ней приеду, — решил Федор, — к тому времени я отыщу надежных мужиков. На сей Шексне меня никто не видел и не узнает. В монастыре всегда найдется, что починить, али крыша протекает, али стены надо подновить. Однако забирать Ксению оттуда не пока не след.

—Я к Троице на Москву вернусь, самозванца кончать. Пусть лучше она в обители сидит, так спокойнее.

Задумавшись, Федор тряхнул головой.

—Лизавету я оставлю в подмосковной с детьми, а сам заживу здесь с Ксенией, — он сладко потянулся, — посмотрим, что из сего выйдет.

Занавесь заколебалась и с порога раздался тихий голос:

—Как вы и сказали, Федор Петрович, Боярская Дума казнить Василия Ивановича приговорила.

— Ты проходи, — Федор убрал со стола грамоты.

Налив себе кваса, неприметный мужичок вытер клочковатую русую бороду.

—Самозванец прямо соловьем разливался. Наши, понятное дело, уши и развесили, — он усмехнулся, — да и кто там сидит Федор Петрович? Али те, кто от государя сего вотчины получил, али те, кого он из ссылки вернул. Остальные, как вы, затаились, али в деревню уехали.

—Ты не поедешь? – зорко взглянул на собеседника Федор.

Михаил Татищев сцепил пальцы.

—Мне и ехать некуда. Мы хоша и Рюриковичи, однако по богатству с вами не сравнимся. Вас уделов лишать будут. Указ о сем готов, как Василия Ивановича на помост возведут, дак прочтут его.

— Ничего, — присвистнул Федор, — я жену с детьми в глухомань отправил, в старые владения воронцовские. Пока туда о сем весть дойдет, мы скинем самозванца.

— Летом следующим, — утвердительно заметил Татищев, — тогда вы с Василием Ивановичем уезжайте, а опосля Троицы всем и займемся.

— На Пасху-то Маринка, — Федор выругался, — сюда явится с отцом своим и тысячи две поляков с ними приедут. Вчера здесь Бучинский был, Никифор Григорьевич показал мне его. Дак он хвалился спьяну, что на венчание самозванца столько потратят, сколько никто еще не тратил.

— Вы бы не рисковали, Федор Петрович, — озабоченно сказал Татищев.

— Сие кабак хитрый, Михаил, — ухмыльнулся Федор, — во времена царя Ивана жил тать на Москве, Данило Волк. Он все здесь держал, а как голову ему отрубили, дак дело к Никифору перешло. Должен был сын Данилы всем заниматься, Михайло, однако ж парень в Сибирь с Ермаком ушел, да и сгинул там. Сей Данило здесь все разумно устроил. В каждой светелке в стенах дырки есть, все увидишь и услышишь. Сюда люди и важнее Бучинского ходили.

Федор рассмеялся.

—Поэтому ждите нас и пока готовьтесь. Что с площадью Красной?

— Все сделано, — Татищев потянулся за пирогом и Федор одобрительно сказал:

—Рыба свежая, на рассвете в реке плавала. Никифор Григорьевич кухней на всю Москву славен. Ты переселяйся сюда, когда я уеду. На усадьбе не след тебе сидеть, мало ли что, а здесь и кров, и стол, и девки веселые. Конь мой готов?

Татищев усмехнулся.

—Привели из подмосковной вашей, пока там не разорили все. То не конь, Федор Петрович, то, как у купца тверского, Никитина Афанасия, зверь такой индийский, слон.

— Какой меня еще выдержит, — пожал плечами Воронцов-Вельяминов, — и Василия Ивановича ему на себе нести придется до первой подставы на дороге ярославской.

Дуня просунула белокурую голову в горницу.

—Надо на Варварку-то бежать?

— Давай, — добродушно отозвался Федор, — только косы платком повяжи, а то невместно девице по Москве одной ходить, обидят еще.

— Девица, скажете тоже, — расхохоталась Дуня.

Приняв записку, девушка застучала босыми ногами по крутой лестнице.

—Что Ксения Борисовна? – поинтересовался Татищев.

—Постригается и едет в Горицкий монастырь, на реку Шексну, — хмуро ответил Федор, — однако в постригах патриарха Игнатия силы нет. Государь самозванец, тако же и патриарх.

Татищев помолчал.

—Знаете, какие слухи по Москве бродят.

—Знаю, — коротко отозвался Федор, — когда мы его обратно в Польшу трупом отправим, дак и решим об сем. Сейчас у нас другие заботы есть. Ты оружие раздал?

— А как же, — Татищев улыбнулся, — они в воздух палить станут. Не след людей-то ранить, зачем оно нам? А у вас что есть?

— Сабля да пищаль, — Федор зевнул, — ничего, Михаил, я справлюсь. Коня моего в Китай-городе у Яузы спрячьте. Никифор вам покажет, где. Я по утренней прохладе лодку возьму и появлюсь там.

Татищев ушел. Слушая перезвон колоколов, Федор распахнул ставни в чудный золотой закат над Замоскворечьем. Он пробормотал себе под нос:

—Какие бы слухи не ходили, сие мне нисколько не важно. Окромя меня, ничьей она не будет никогда, пока жив я. Вот и все.

Вернувшись к столу, он налил себе водки.

— Марья пусть по весне в Новые Холмогоры едет. Я их провожу и отправлюсь на Москву. Пусть Земский Собор решает, кому царствовать, хоша бы и Василию Ивановичу. Для сего завтра надо его с плахи снять, но ничего, мы справимся.

Федор вытянулся на лавке.

—Прости, Господи, а ведь Лизавета и умереть может. Я, правда, тоже, даже и завтра, — он невольно улыбнулся, — но все в руке Божьей. Приеду на Волгу, Марья и не узнает меня. Она маленькая была, как уезжали, годик только исполнился. Как самозванца выгоним, надо, чтобы Лизавета еще родила. Двоих сыновей мало, а ежели она родами преставится, дак с Ксенией под венец можно идти.

Он закинул руки за голову.

—Иван Федорович. Так и назовем сына.

В церкви Иоанна Предтечи было сумрачно. Ксения оправила черный апостольник.

—И не скажешь, что лето на дворе, прохладно как.

— Возок заложили, — Аннушка заглянула в притвор, — матушка спрашивает, можно с нами юродивая поедет, Машенька? Она тихая.

Сзади зашуршала ряса и Марья Петровна тихо сказала:

—Государыня вдовствующая, инокиня Марфа, рядом с собой никого не терпит.

— Конечно, — Ксения попыталась улыбнуться, но по щеке девушки медленно скатилась слеза. Мэри велела:

—Беги, доченька, глянь, что с поклажей нашей. Хоша и немного ее, а все одно, вдруг что перепутают, — девочка исчезла и Ксения вздрогнула.

Марья Петровна крепко взяла ее за руку.

— Сами знаете, что патриарх Игнатий самозванцем ставлен. Постриги его гроша ломаного не стоят, — она помолчала, — по весне я придумаю, как с Шексны уехать. Ежели хотите, дак со мной отправляйтесь.

Ксения упрямо помотала головой и Марья Петровна вздохнула.

—Как знаете, однако я вам травы начну давать, а вы пейте, а когда из обители уйду, дак вам их оставлю.