Вельяминовы. Начало пути. Том третий

Болотников приподнялся на локте.

—Но с Рахманом-эфенди надо покончить, что бы он здесь ни делал, а человек он опасный. Я бы еще с паном Теодором по-свойски поболтал, узнал бы, где жена его, но сие придется отложить. Ничего, я подожду, — он закинул руки за голову.

—Тихо-то как, даже собаки не лают.

Незаметно выбрашись из подвала, он остановился на берегу серебрящейся лунным светом Яузы. Рядом белой громадой возвышались стены Андроникова монастыря. За Москвой-рекой простиралась бескрайняя черная равнина. Взглянув на редкие огоньки, Болотников прошептал:

—Недолго осталось.

—Милый, а что там читают? – выглянувший из-за лотка торговец поймал за рукав мальчишку, бегущего по Красной площади к Троицкой церкви.

— Грамоту царя-батюшки законного Димитрия Иоанновича! – выпалил парень. Прибрав товар, торговец тоже поспешил к толпе, окружающей Лобное место.

Федор Воронцов-Вельяминов, в простой рубашке и невидном кафтане, приставил ладонь к глазам. Рукоять его сабли, изукрашенная алмазами, сверкала под жарким солнцем. В высоком небе вокруг золотых куполов каркали вороны. С Воздвиженки и Китай-города на площадь стекались люди.

— Кто сие, — прищурился Федор, — ах, Пушкин и Плещеев, шваль худородная и казаков вокруг них две сотни.

Он, было, засучил рукав, но опомнился.

—Сих мы перехватить не успели, — Федор сдержал ругательство, — ишь, как Гаврила Григорьевич надрывается. Видать не понравилось ему воеводой в Пелыме сидеть, под самозванцем кормление лучше выходит. Слушать там нечего, надо делом заняться.

Надвинув шапку на глаза, он широким шагом пошел к Боровицкой башне. На Конюшенном дворе, царила суматоха. Царские сундуки грузили второпях. Семен Никитич Годунов, с плетью за поясом, сорванным голосом кричал:

—Выносите все, ничего им не оставляйте.

— В Лавру вы не уедете, — Федор тряхнул его за плечо, — улицы народом запружены. Возки остановят, вас вытащат и на части разорвут. Бросьте барахло, — он пнул валяющийся в луже отрез бархата, — выводите царя и семью и везите их в усадьбу Годуновых. Запритесь внутри. Шваль первым делом к винным погребам бросится. Спьяну вас искать не станут.

Годунов кивнул.

—А вы куда, Федор Петрович?

— У меня одно дело осталось, — Федор помолчал, — а там посмотрим. Не с руки мне сейчас по Москве гулять, больно заметен я. Как успокоится все, отправьте их в Лавру. Может, ночью и удастся выехать из Москвы.

Зятя он нашел в оружейной. Сэр Роберт проверял пищали.

— Возьми себе одну, — обернулся мужчина.

Федор взвесил на руке красивый пистолет немецкой работы.

—Как царь?

— Бельский на него наседает, чтобы гонцов от Боярской думы в Тулу отправить, — сэр Роберт выругался, — как будто сие что-то изменит.

Низенькая дверь отворилась и Марья прислонилась к косяку.

—Ворота Фроловской башни трещат, надо выезжать.

Федор, наклонившись, поцеловал сестру в лоб.

—Если все же удастся уехать, то сидите в Лавре, а лучше в Ярославль их отвезите.

Мэри перекрестила его.

—Ты Шуйского искать будешь?

Федор усмехнулся.

—Хоша его невеста во время оно ко мне сбежала, но князь Василий Иванович человек умный и зла на меня не держит, да и воевал он достойно.

Федор высунулся в окно оружейной.

—И правда, они сейчас во дворце окажутся. На Троицкой церкви все колокола звонят.

Энни, в невидном сарафане, ждала родителей в золоченом коридоре. Федор погладил племянницу по белокурым косам.

—Ничего не бойся, милая.

Девочка, серьезно кивнув, ушла во двор, держась за руку матери. Федор подтолкнул сэра Роберта.

—На Воздвиженку не ходи, от нее сегодня, наверное, и не останется ничего. Помнишь кабак у ручья на Чертольской улице? Целовальник будет знать, где я.

Зять тоже перекрестил Федора.

—Храни тебя Господь.

Воронцов-Вельяминов прислушался.

—Стрельцы оружие бросили, ворота им открыли. Быстро, чтобы духу вашего здесь не было!

Роберт сбежал по узкой каменной лестнице, а Федор, оглядев стены, выбрал себе еще и кинжал. Возки исчезли со двора, только сундуки громоздились у стен дворца. Из-за кремлевской стены доносилось лошадиное ржание. На Красной площади все били в набат. Немного подождав, выскользнув из ворот, Федор пошел к Москве-реке.

Болотников потянулся за флягой с водкой.

—Хорошо Москва погуляла, трупы до сих пор на Красной площади валяются.

Вытерев жирные губы, кнзяь Масальский—Рубец отрезал себе еще кусок поросенка.

— Еще не конец, — он хмуро жевал мясо, — как бы они в Лавру не сбежали. С Богданом Яковлевичем Бельским я встретился, — он выплюнул на стол хрящ, — посольство Воротынского государь к руке не допустил, поздно приехали.

Кривые зубы Рубца оскалились в усмешке.

—Сейчас в Туле Мстиславский со вторым посольством государю присягнет. Надо кончать с сучкой. Димитрий Иоаннович на Москву хочет двинуться, — Болотников рыгнул.

—Истинная правда. Борькино тело из Архангельского собора вынесли, на булыжнике валяется. Всяк прохожий плюнуть не преминет.

— Государь велел потом его с отродьем на кладбище при Варсонофьевском монастыре зарыть, — Рубец тоже выпил водки, — где самоубийц хоронят и трупы, что на улице нашли.

— Им там самое место, — отозвался Болотников, — народу мы скажем, что семья его ядом себя опоила, как раз и похоронят без отпевания.

— Где Воронцов-Вельяминов, — спросил Рубец, — государь хочет видеть его голову на помосте у Троицкой церкви.

— Пропал, как сквозь землю провалился, — Болотников выматерился, — в усадьбе городской его нет, там хоть шаром покати. Он все, сука, вывез. Никто его не видел с того времени, как Пушкин с Плещеевым грамоту читали.

Рубец потрещал толстыми пальцами.

—Сию Ксению государь велел не трогать.

Болотников усмехнулся.

—Не трону, князь. Разве ж я пойду супротив желаний государя?

— Хорошо, — кивнул Рубец, — потом сюда ее привезем. Пущай государя ждет, а он решит, что с ней делать. О бабах, кои при ней, Димитрий Иоаннович ничего не говорил, то забота наша.

Болотников погладил черную бороду.

—Не нравится мне, Василий Иванович, что Воронцов-Вельяминов сбежал, ох как не нравится. Я еще в Самборе понял, что непростой он человек.

— Ничего, — Рубец поднялся, — на колу они все орут одинаково, Иван Исаевич, что простые, что непростые.

Князь ушел. Оглядев грязный, в объедках стол, Болотников попробовал на ногте кинжал.

—Сие дело не мое, коли пока пани Марина сюда приедет, он голову свою сложит. Только перед этим он мне расскажет кое-что.

Царь Федор Борисович принял от Богдана Бельского запечатанную грамоту. Быстро просмотрев ее, юноша вздернул черноволосую голову.

—В монахи я постригаться не собираюсь, так пусть ему и передадут.

Ожидая у двери крестовой палаты в усадьбе Годуновых, сэр Роберт вспомнил изящный почерк тещи.

—Нет сомнений, что Бельский и Годунов убили царя Ивана. Борис Федорович меня в Углич не только за тем отправил, чтобы потом, если нужда придет, в смерти царевича обвинить, но и потому, что боялся. Выпусти он меня с Москвы, я рассказала бы, что на самом деле случилось с Иваном.

Бросив письмо в камин их гостиной в Копенгагене, подождав, пока бумага не рассыплется в черные хлопья, Роберт поворошил их кочергой.

Царь Федор Борисович стоял в парчовом, богатом кафтане, на его щеках горели красные пятна.

— Совсем мальчик, — понял Роберт.

Вернувшись с похорон отца, Федор сказал ему:

—Я не думал, Роман Михайлович, что так быстро придется царский венец надевать. Справлюсь ли, один Господь ведает.

Роберт искоса посмотрел на обрюзгшее, тяжелое лицо Бельского. Разозлившись, он напомнил себе:

—То отец, а то сын. Федор не виноват, что Борис Годунов взошел на трон по трупам.

Когда Богдан Яковлевич ушел, Роберт тихо сказал:

—Ваше величество, давайте сегодня ночью я вывезу вас из Москвы. Коли вы, законный царь, окажетесь в Ярославле, там легче будет народное ополчение собрать, чтобы самозванца отсюда выбить. Я вам рассказывал, что так делали многие монархи и ничего стыдного в сем нет.

Федор перекрестился.

—Пойду к матушке и Ксении, велю им складываться. Роман Михайлович, найдите моего дядю. Пусть готовят самый невидный возок.

Сэр Роберт облегченно выдохнул.

—Вроде тихо на улицах, народ еще не проспался. До Лавры бы доехать, все легче будет.

Он прошел к себе в комнаты. Энни сидела у окна, грустно глядя на улицу.

—Батюшка, — обрадовалась девочка, — мама с ее высочеством и матерью царя, читает им. Когда нам на улицу можно будет выйти, а то здесь скучно? — девочка потерлась головой о руку отца.

— Мы сегодня ночью уедем, милая, — улыбнулся сэр Роберт, — а ты, пока матушка занята, сложи вещи. Много не бери, только самое простое.

Энни серьезно сказала:

—Его величество подарил мне кинжал, когда мы еще в Кремле были. Смотри.

Порывшись в сундучке, девочка показала отцу маленький дамасский клинок.

— Его тоже уложи, — велел сэр Роберт. Присев, он взглянул в серые глаза дочери.

—Мне сейчас надо уйти, милая, но я скоро вернусь.

— Обещаешь? — Энни обняла его.

— Обещаю, — ответил сэр Роберт.

Выйдя из усадьбы Годуновых, он хмыкнул:

—Может, стоило Энни отправить? Нет, она плохо знает Москву, заблудилась бы еще. Я быстро, вниз по ручью и обратно.

Колокольный звон плыл в зеленоватом сумраке, окутавшем город. Роберт пробирался по подгнившим мосткам вдоль ручья.

—Хорошо на Москве. Дай Бог, все вскоре успокоится. Хотя, — он вздохнул, — сколько у нас Йорки с Ланкастерами враждовали? Долго. Предку моему кто-то из них голову отрубил, сейчас и неведомо кто.

Деревянную галерею кабака перебросили с одного берега ручья на другой. Роберт полюбовался крепко срубленными башенками.

— Ох, Теодор, — пробормотал он, — вот что ты прошлой осенью строил. Еще шутил, что отвык топор в руках держать.

Низенький седой целовальник дремал за стойкой. Роберт шагнул на порог и целовальник приоткрыл один глаз.

—До Немецкой слободы путь неблизкий, — заметил целовальник, — и опасно нынче на улице.

— Ничего, — ответил Роберт, — с пищалью и саблей не страшно, мил человек.

— Никифор Григорьевич меня зовут, — буркнул целовальник. Не спрашивая, он налил Роберту стакан водки.

—Он вас описывал, боярин. Пейте, я его позову.

Федор приоткрыл пестрядинную занавеску.

—Пойдем.

Маленькое окошко выходило прямо на ручей. Воронцов-Вельяминов улыбнулся.

—Если здесь кто-то появится, дак легко выпрыгнуть будет. Я мальчишкой всю Москву обегал, уйду от них. Что у вас?

Выслушав зятя, Федор удобно устроился на лавке.

— Хорошо, — кивнул он, — Марью Григорьевну и Ксению в Ярославль не тащи, в Лавре оставь. Я Шуйского дождусь, заберу их оттуда и на Волгу привезу. Начинайте народ поднимать, чтобы к следующему лету мы сих мерзавцев выбили отсюда.

Взглянув на зятя, Роберт заметил, что тот немного покраснел.

— А Шуйский где? – спросил он.

— Под Тулой с отрядом своим бродит, — Федор выпил, — братья его самозванцу присягнули. Я к нему надежного человека отправил. Скоро князь здесь окажется и попробуем город растревожить. Авось и получится.

Федор протянул зятю сложенную грамоту.

—Сие Ксении Борисовне передай, в тайности. Я о Лавре ее предупреждаю, чтобы не сомневались они и не боялись. С Богом, езжайте.

Мужчины обнялись и Роберт ушел.

Высунувшись в окно, Федор полюбовался золотистым закатом. Гулко бил колокол собора Зачатия святой Анны. Опускаясь на широкую, затрещавшую под его тяжестью лавку , он смешливо подумал:

—Ксению бы сюда, под бок. Забрать бы сейчас ее с усадьбы, хоша бы одну ночь вместе побыли. Но что потом? Я головой рискую, незачем ее в сие тащить. Пусть в Лавре сидит, я успею ее своей сделать.

Привалившись к бревенчатой стене, он выругался сквозь зубы.

—И угораздило же тебя, Федор Петрович, на старости лет, а?

Заставив себя не вспоминать Ксению, он потянулся за чернильницей. Закончив, Федор перечитал грамотцу.

—Неплохо получилось, коротко и ясно. С Никифором Григорьевичем мы хоша с пять десятков перебелим. Пущай его мальчишки до рассвета по округе разбросают. Не одному пану царевичу, — Федор выматерился, — подметные письма составлять.

Плеснув в лицо водой, пригладив рыжие кудри, Федор спустился вниз.

—Жив, значит, Федор Петрович, — тихо спросила Ксения, стоя на крыльце усадьбы Годуновых, — вы же к нему ходили, да?

— Жив, и здоров, — Роберт рассмеялся, — однако же, не след, ваше высочество, о сем говорить кому-то, да вы и не скажете. Он вам насчет Лавры пишет. Потом сожгите, пожалуйста.

Ксения Годунова приняла грамоту.

—Мы уж и собрались, Роман Михайлович. Дядя велел лошадей закладывать.

Взглянув на ночное небо, Роберт прислушался.

—Опять тихо вокруг, не нравится мне сие. Господи, только бы до Лавры доехать без неприятностей.

Он ушел, а Ксения, взбежав в светелку, при свете единой свечи развернула записку. Девушка прижала ладонь к сарафану. Сердце бешено колотилось, она едва дышала.

— Милая моя Ксения! – по щекам потекли слезы.

—Милая моя Ксения! — повторила девушка, пробормотав:

—Господи, за что мне счастье такое!

—Езжай с матушкой в Лавру и ничего не бойся. Закончив дела на Москве, я вас оттуда заберу и отправимся в Ярославль. Один Господь ведает, что случится потом, — его перо остановилось, — но помни, что мне без тебя не жить. Разобьем самозванца и решим, что дальше делать, а пока жди меня, я за тобой вернусь. Вечно твой, Федор.

—Мне без тебя не жить, — Ксения перекрестилась. —Спасибо тебе, Господи.

Она хотела спрятать грамоту в шелковый мешочек рядом с нательным крестом, однако одернула себя.

—Нельзя! А если в чужие руки попадет? Не след никому знать, что он на Москве остался.

Поднеся бумагу к свече, растоптав серые хлопья по полу, девушка быстро сбежала вниз.

Свесив голову с крыши дома напротив усадьбы Годуновых, Рубец сказал Болотникову:

—Молодец, что юродивого в церковке напротив посадил. У них коней закладывают. Давайте к воротам, их откроют, мы и зайдем. И помни, что Годуновых только руками душить, а с остальными делайте, что хотите.

— Сделаем, — Болотников спустился по веревке с крыши, — заодно я Рахмана-эфенди поспрашиваю, куда он ходил по вечерней прохладе.

Ворота распахнули изнутри и вооруженные люди обступили два невидных возка.

— Мама, — тихо спросила Энни, — кто сие?

Леди Мэри искоса взглянула на двор. В темных глазах Ксении плеснул испуг. Женщина спокойно сказала:

—Я рядом, ваше высочество.

Дочь потянулась за своим сундучком и Мэри велела:

— Достань кинжал, Аннушка, но спрячь его и никому не показывай.

На дворе трещали факелы. Кто-то из раненых холопов Годуновых катался в пыли, пронзительно визжа. Кровь расплывалась под копытами коней.

— Это князь Масальский, — Ксения взглянула в окошко, — он в прошлом году сдал самозванцу Путивль. Марья Петровна, что с нами будет?

Темные глаза Ксении набухли слезами и девушка вздохнула.

—А Федор? Даже если нам удастся сбежать, как его теперь искать? Роман Михайлович не сказал мне, где они виделись.

Леди Мэри достала изящный, по женской руке сделанный пистолет.

—Ваше высочество, один Господь ведает, что с нами случится, но я сумею вас защитить.

Рывком открыв дверь возка, Масальский грубо велел:

—Вылезайте!

Во втором возке царила тишина. Князь приказал:

—Окружите его и не давайте никому выйти.

— Пропустите законного царя московского, — фальцетом сказал Федор Борисович, — пропустите и я сохраню вам жизнь.

Рубец выругался:

—Всякое отродье Борькино еще указывать нам будет.

Марья Григорьевна только часто, глубоко дышала. Роберт бросил один взгляд на двор.

—Плохо дело. Их по меньшей мере два десятка c оружием, а они боятся пожилой женщины, подростка и девушки. Может, и прорвемся.

Он неслышно шепнул старшему Годунову:

—Стреляйте, Семен Никитич.

Сухо затрещали пищали и Энни отчаянно крикнула:

—Там папа! Матушка, там папа!

Девочка попыталась выбраться из возка, но дверь наглухо закрыли. Энни заколотила в нее кулачками.

—Выпустите нас!

— Марья Петровна, — тихо, как во сне, сказала Ксения, — смотрите.

Царицу с сыном выволокли из возка.

— Кончайте с ними! – зло велел Рубец, зажимая окровавленную руку.

— Матушка! – сорванным голосом крикнула Ксения.

Марья Григорьевна прижала к себе сына.

—Стреляйте, что вы тянете-то.

Кто-то из холопов Рубца хотел сбить ее с ног, но, покачнувшись, упал. Пуля вонзилась ему прямо в глаз.

— Уберите руки, — раздался холодный голос. Сэр Роберт, вытирая рукавом кафтана кровь с лица, вышел из возка, поддерживая раненого Семена Годунова.

— Взять их! – велел Масальский. Высокий чернобородый мужчина остановил его.

—Нет, князь, с ним я сам разберусь.

Роберт осторожно опустил стонущего Годунова на землю.

—Вот, значит, где встретились, Иван.

— Встретились, Рахман-эфенди, — кивнул Болотников. Он зашипел от боли, едва отклонившись от удара сабли. Одним незаметным движением сэр Роберт рассек ему плечо.

—Взять, — повторил Масальский. Роберт успел пожалеть:

—Надо было уехать на день раньше. Только бы девочки ничего не видели. Не надо им на такое смотреть.

Сунув за пояс пустой, бесполезный пистолет, он вынул саблю.

Трое холопов, оторвав Марью Григорьевну от Федора, швырнули женщину в грязную лужу. На шею накинули удавку и царица захрипела, пытаясь вывернуться. Одутловатое лицо посинело, глаза закатились. На губах пузырилась слюна. Федор Борисович выхватил свой клинок.

Ксения, не отрываясь, смотрела в окно возка. Мэри прижала к себе Энни.

—Не надо, доченька, не бойся, пожалуйста.

Масальский со всей силы пнул израненный труп царя. Выматерившись, Рубец плюнул в мертвое лицо.

—Ладно, оденем его и никто ничего не заметит. Поехали, мы и так здесь слишком долго проболтались. Трупы киньте в бабский возок.

Болотников наклонился к избитому лицу сэра Роберта.

—Мы, Рахман-эфенди, еще с вами потолкуем на усадьбе у князя.

Рассеченные, окровавленные губы задвигались:

—Гори в аду, Иван.

Болотников от души хлестнул мужчину по щеке и тот потерял сознание. Дверь возка открылась. Мэри, наведя на нее пистолет, твердо сказала:

—Не смейте нас трогать.

— Не тронем, — ухмыльнулся Масальский. —Сюда их кидайте.

К ногам Ксении швырнули труп матери, со сломанной шеей, в окровавленном сарафане. Засунув пальцы в рот, раскачиваясь, девушка громко завыла.

—Не надо, ваше высочество, — Мэри прижала ее голову к своей груди, — не надо, прошу вас.

Изрубленное саблей тело царя бросили поверх трупа его матери.

—Мама, — спросила девочка тихо, — а где папа?

— Не знаю, милая, — неслышно ответила леди Мэри.

Проснувшись рано утром, девочка огляделась. Мать и ее высочество еще спали, измученно вздрагивая. В маленькой голой светлице стояли только две широкие лавки. Ночью князь Масальский запер дверь на висячий замок и опустил засов.

—Здесь безопасно, — ухмыльнулся он, издевательски добавив:

—Царевна.

Небольшое окошко светелки выходило во двор. Приоткрыв ставни, Энни отшатнулась. Из рассветного тумана выплыло мертвое, покрытое засохшей кровью лицо отца. Один глаз превратился в чернеющий ожог, горло перерезали от уха до уха.

В покрытой мухами ране торчало деревянное острие кола. Опустившись на изуродованную голову, ворона погрузила клюв в глазницу. Вырвав оставшийся глаз, хлопая крыльями, птица хрипло закаркала.

Энни едва смогла прошептать:

—Мама!

Поднявшись с лавки, рванувшись к дочери, Мэри спрятала девочку в своих руках. Она молчала, слушая сдавленные рыдания Энни, сухими глазами глядя на тело Роберта. Стая воронья кружилась над уставленным колами двором усадьбы.

Князь Шуйский, в запыленном армяке, шагнул в крохотную светелку.

— Смотри-ка, — хмыкнул Федор, — ему шестой десяток идет, а седины нет почти. Хотя лицо у него – краше в гроб кладут.

Василий Иванович, не здороваясь, присел на лавку. Князь налил себе водки.

— Пироги свежие, с рыбой, — Воронцов—Вельяминов подвинул ему мису, — ешьте. Что там? – он кивнул на улицу.

Закрыв глаза, князь тяжело прислонился к стене.

— Там, Федор Петрович, — он горько усмехнулся, — самозванец в селе Коломенском шатры раскинул. Он пиры устраивает, ему хлеб-соль несут, те кто в Тулу не успел приехать. Бориса Федоровича с семьей вчера ночью тайно зарыли на кладбище при Варсонофьевском монастыре.

Князь внезапно улыбнулся.

—Подметные письма ваши народ читает. На Красной площади из рук в руки их передают. Что с людьми у нас?

— Есть кое-кто, — отозвался Федор, — не обессудьте, Василий Иванович, не все бояре. Сами помните, чем я во время оно занимался, дак остались у меня знакомства кое-какие.

— Да все равно, — Шуйский отломил половину пирога, — а в вашей подмосковной все тихо. Коней мы там оставили, дальше пешком шли, — он указал на свое заросшее бородой до глаз лицо.

—Вряд ли меня узнал бы кто-нибудь, — он окинул взглядом Воронцова-Вельяминова, — однако вам на улицу не след выходить. Больно вы человек заметный.

— Говорят, что Масальский за вдовствующей государыней Марией Федоровной поехал.

Федор тоже выпил.

— Она совсем помешалась, — махнул рукой Шуйский, — ей вас покажи, дак она вас своим сыном признает. Что за колы у Троицкой церкви стоят с трупами?

Федор не мог забыть исклеванное птицами до костей лицо зятя. Он пришел на Красную площадь перед рассветом, когда Москва спала. Потом, отыскав захолустную церквушку, Федор долго стоял на коленях перед образом Спаса.

Воронцов-Вельяминов помолчал.

—То люди, что с царем Федором Борисовичем погибли, защищая его. Семен Никитич Годунов, говорят, в Разбойном приказе умер. Пытали его, раненого.

Шуйский покачал головой.

—Ксения Борисовна где?

— С той ночи пропала, — ответил Федор, чуть не добавив:

—Тако же и сестра моя, и племянница.

Князь потрещал грязными, с обломанными ногтями, пальцами.

—Лучше бы ей постричься было, когда жених ее, брат короля датского, умер.

Отодвинув бутылку водки, Федор жестко сказал:

— Вот что, Василий Иванович. О том, кто на престол царей московских сядет, мы подумаем, когда голова самозванца с плахи покатится. Покамест Ксения Борисовна, коли жива она, дай Бог ей здоровья, — Федор перекрестился, — законная наследница трона. Сами помните, — Воронцов-Вельяминов усмехнулся, — как вы Борису Федоровичу помогали державой завладеть. Царевна Ксения дочь его, а не кто-нибудь.

Шуйский побагровел.

— Будь у вас больше ума, — вздохнул Федор, — ничего бы сего не случилось, да только Борису Федоровичу царствовать хотелось. Дак посмотрите, чем все закончилось – колами у церкви Троицкой и страной, которую сейчас всякое отрепье начнет разворовывать. Не тяните пока руки к Москве. Не надо, мой вам совет.

Князь хотел что-то ответить, но сдержался.

— Помыться можно здесь, — мрачно спросил Шуйский, — мы вторую неделю в канавах ночуем. Хорошо, что лето на дворе.

— Мойтесь, — Федор показал на занавеску, — у Никифора Григорьевича одежу возьмите, он краденое скупает. Если девка потребуется, скажите ему, он на ночь пришлет кого-нибудь.

Федор прислушался к звону соборных колоколов.

—Опосля заутрени народ начнет собираться. Приходите, поговорим с ними.

Когда Шуйский ушел, Федор, отворив дверь, тихонько свистнул.

— Что у Масальского на усадьбе, — спросил он чумазого парнишку, взобравшегося по лестнице, — никто не выходил?

— С тех пор, как сам уехал, все тихо, — прошепелявил мальчик, — там остался толстый, с бородой русой.

— Голицын, — пробормотал Федор.

— А с черной бородой, тоже высокий мужик, — поинтересовался он, — я тебе его описывал?

— Того не видел, — развел руками мальчик.

— Возвращайся туда и следи, — Федор отпустил парнишку с медной денежкой. Высунувшись в раскрытые ставни, он сплюнул в быстро бегущий к Москве-реке ручей.

— Куда же ты, сука, делся? – прошептал Федор.

—Неужели Масальский царицу с Ксенией на Шексну отвез? Вдовствующая государыня там вроде обреталась, в Горицком монастыре? Ладно, — он задумался, — сначала пан царевич, а потом все остальное.

Князь Голицын брезгливо повертел грамотцу.

—Сие не царь Димитрий Иоаннович, а самозванец, который хочет православную веру истребить и церкви разрушить, — он взорвался:

—Что, сии грамоты с неба падают на Красную площадь и на Китай-город? Государь завтра в Москву въезжает под звон колокольный со свитой боярской, духовенство его во вратах Кремля с образами ждет, и здесь сие.