Вельяминовы. Начало пути. Том третий

Голицын перебросил грамоту Болотникову.

—Где он? И Шуйский где? Как он пропал из-под Тулы, дак и не видели его!

—Воронцова-Вельяминова тоже никто не видел, — мрачно сказал Болотников, потирая обросшее бородой, усталое лицо. Посмотрев в серые глаза Голицына, он вспомнил ночь в подполе на усадьбе у князя Масальского.

—Я тогда сказал, что один глаз выжег ему и второй выжгу. Где пан Теодор? Я видел вас вместе ночью, когда ты с усадьбы его выходил. Где он? Только он ничего не сказал. Когда я горло ему перерезал, он прохрипел: «Мэри…». Сие жена его и девка еще у них была, дочь. Велели к приезду государя их в Кремль доставить вместе с Ксенией.

Встряхнув головой, Болотников твердо продолжил:

—Найдем мы его, князь Василий. Человек он видный, не пропустить. И Шуйского тако же. Рядом на плахе улягутся.

— Ну-ну, — процедил Голицын, поднимаясь. Болотников продолжал сидеть.

—Встань! – велел князь.

— Еще чего! — отозвался Болотников и его карие глаза заиграли злыми искрами.

—Я не как некоторые, — усмехнулся мужчина, — я государю еще в Польше поверил и помог ему поболе, чем те, которые потом в Тулу прибежали на верность присягать.

Голицын грубо сказал:

Баб сих сегодня ночью куда надо отправь, и тихо, чтобы не видел никто».

— Да уж понял, — лениво ответил Болотников, ковыряясь во рту.

Присев на лавку, Мэри пристроила голову дочери у себя на коленях. Детские пальчики Энни сжимали кинжал. Девочка подняла запухшие слезами красные глаза.

—Мама, а папу похоронили? Я хочу сходить к нему на могилу. Где она?

— Не сейчас, доченька, — поцеловав льняные локоны, Мэри показала на запертую дверь. —Нам отсюда не выйти и у меня забрали пистолет.

— Почему ты его отдала, — требовательно спросила Энни, — ты ведь смелая, взяла бы и убила их.

Лазоревые глаза матери помрачнели.

—Не след сейчас рисковать, доченька, — Мэри указала на измучено спящую Ксению. —У меня на руках ты и ее высочество, мне нельзя умирать, милая. Папы больше нет и я теперь отвечаю за все.

Мэри поняла:

—И священника нашего не увидеть больше. Я Рубца попросила, а он мне только в лицо рассмеялся и дверь захлопнул. И где Федор, один Господь ведает. Хорошо, что Лиза на Волге. Мы сбежим и проберемся туда. Пойдем нищенками, на нас никто не посмотрит.

Дочь задремала. Укачивая ее, Мэри услышала тихий голос:

—Марья Петровна?

—Поспите еще, Ксения Борисовна, — устало попросила женщина, — все равно здесь делать нечего.

В пустой горнице валялись только кучи соломы и стояло деревянное ведро. Ксения подперла рукой темноволосую голову:

—Мне так жаль, что вы мужа потеряли, Марья Петровна. Простите, пожалуйста.

Осторожно опустив голову дочери на грязную подушку, Мэри присела рядом с царевной.

—Спасибо вам. Сердце у меня по нему болит и сколь я жива останусь, дак рана сия не закроется.

Ксения вздохнула.

—Я знаю, что они у Романа Михайловича выведать хотели. Он тем вечером ходил к Федору Петровичу Воронцову-Вельяминову. Вы его видели, наверное. Они должно быть, и спрашивали о нем. Они Федора Петровича боятся. Батюшка рассказывал, что когда самозванца под Добрыничами разбили, Федор Петрович целые деревни сжигал.

На щеках девушки заиграл румянец и Мэри взяла ее руку.

— О нем вы говорили тогда в Кремле?

Ксения подалась вперед.

—Федор Петрович мне грамотцу прислал и написал, что ему жизни без меня нет, — девушка закусила губу. — Я знаю, что он женат. Мне бы хоша как, но быть с ним.

Марья вздрогнула от скрипа дверного засова. Встав на пороге, Болотников велел:

—Выходите, в иное место повезем вас, удобнее оного.

Ксения робко спросила:

—Куда?

—Увидите, царевна, — Болотников широко распахнул дверь.

Опираясь на косяк, он издевательски рассмеялся.

Федор потянулся за буханкой хлеба. Отрезав кинжалом толстый ломоть, он угрюмо сказал:

— Вы сами слышали, Василий Иванович. Голицын приказал удавить в подвале Тайного приказа каких-то монахов из Чудова монастыря.

— Чтобы не раскрыли самозванца, — Шуйский вытер ладони ручником. Зорко взглянув на Федора, он добавил:

—На Волгу нам надо, боярин. Я сегодня на Красную площадь заглянул. Когда Богдан Бельский на Лобное место взобрался, его аж слеза пробила. Он сказал, что православные должны благодарить Бога за спасение нашего солнышка, государя царя, Димитрия Ивановича. Крест с иконой поцеловал, понятное дело.

Федор молча налил себе кваса.

— Мы все равно должны раскачать город, — ответил Воронцов-Вельяминов, — вы говорили, что Бельскому из толпы свистели. Помяните мое слово, Василий Иванович, я самозванца видел, как вас сейчас. И года не пройдет, как свалим его. Еще и государыня, — Федор витиевато выругался, — к нему приедет, а она точно москвичам не по душе придется. Письма разбрасывать надо, а к зиме мы двинемся в Ярославль.

— Как Лизавета Петровна? – смешливо спросил Шуйский.

— В вотчинах сидит с детьми, слава Богу, — Федор тоже улыбнулся. — Вы говорили, Василий Иванович, что зла на меня не держите за то дело давнее.

—Не держу, — Шуйский широко зевнул. — Федор Петрович, вы о ту пору юношей были, а мне сорок сравнялось. Ясно, кто боле по душе девице пришелся бы.

Какая-то девчонка просунула белокурую растрепанную голову в горницу.

—Никифор Григорьевич меня прислал. Вы вместе будете, али по очереди?

Шуйский поднял бровь.

—Может, Федор Петрович, холостяком оно и лучше. Тебя как зовут-то, милая?

Он обнял девчонку и та покраснев, пробормотала:

—Дуня.

— Пойдем, Дунюшка, — велел Шуйский, — ты только не шуми, человеку выспаться надо.

Подмигнув Федору, он задернул за собой занавеску. Закинув руки за голову, Федор задремал, глядя в бревенчатый низкий потолок.

Ему снилась Ксения в той самой светелке, где он когда-то спал, вернувшись из Кром. Присев на лавку, девушка ласково погладила его по лбу. Федор, не открывая глаз, поцеловал прохладные пальцы. От нее пахло молоком и немного ладаном.

— Правильно, — вспомнил он, — мальчика крестили Иваном. Иван Федорович.

Он притянул к себе Ксению.

—Как Ванечка?

— Ест и спит, — девушка потерлась щекой о его щеку, — пойдем, посмотришь, только что уложила его.

В богатых палатах царила тишина и Федор мимолетно удивился:

—Где все? Где Петя, Степа, Марья? Они были здесь, когда я засыпал.

Ксения, улыбаясь, отодвинула наброшенное на колыбель меховое одеяло. Внутри никого не было. Темные глаза недоуменно посмотрели на Федора и Ксения прошептала:

—Ванечка.

Бросив один взгляд на кремлевский двор, Федор похолодел. Посиневший младенец вытянулся в петле. Деревянная виселица скрипела под сильным ветром, труп мотался из стороны в сторону. Федор обернулся, но Ксения пропала, оставив после себя только запах ладана. В пустой колыбели сияла золотом, переливалась алмазами шапка Мономаха.

Открыв глаза, он поцеловал нательный крест.

—Господи, убереги детей моих от всякого зла.

В открытых ставнях серебрился новый месяц и Федор всем телом почувствовал тоску.

— Ах, Лиза, Лиза, — он перевернулся на бок, — что же нам дальше делать? Без Ксении мне жизни нет и без тебя тоже. Совсем как тогда в Польше. Ладно, — он выпил кваса, — хоша бы узнать, где Марья с Аннушкой, где Ксения. Все легче станет.

Он крепко заснул, будто погрузившись в темную воду.

Остановившись у дверей палаты, Мэри низко поклонилась.

—Государь.

— Он похож на царевича, — женщина исподволь разглядывала Дмитрия, — а бородавки могли и позже появиться. Только глаза у него не такие. У Митьки были ореховые, как у дяди Матвея. Впрочем, когда Марья Федоровна его признает, сомнений ни у кого не останется.

Дмитрий носил русское платье. Богатый кафтан переливался камнями, на вороте синей рубашки блестела алмазная застежка. Погладив кудрявую темную бородку, он ласково сказал:

— Марья Петровна, благодарю вас за вашу преданность царевне после безвременной смерти ее семьи, — государь перекрестился. —Вечная им память. Я сожалею, что они приняли яд. Ваш муж тоже покончил с собой?.

— Да, — прошелестела Мэри, — он отравился.

— Примите мои соболезнования, — еще более ласково сказал Дмитрий. — Я понимаю, что вы хотите уехать из Москвы и не стану чинить вам препятствий.

Он подошел к распахнутому в летний полдень окну.

—Я намерен открыть границы государства. Мы живем в новое время. Местные купцы смогут сами торговать с Европой и я буду поощрять развитие ремесел, — Дмитрий поднял палец. —Надо строить свой военный флот, боярыня, надо выписать из Европы мастеров, — он широко улыбнулся, — работы предстоит много. А что царевна Ксения? – спросил он.

— Ксения Борисовна просит разрешения удалиться в монашескую обитель, дабы возносить молитвы за ваше здравие и за упокой своей семьи, — тихо ответила Мэри.

—Главное, — напомнила себе женщина, — спокойно доехать до монастыря, а там я все устрою. Возьму Ксению, Аннушку и доберемся до Новых Холмогор, где есть человек от нас. Он поможет. Я бы и Лизу с детьми забрала, однако она никуда не поедет отсюда без Феди. Ах, Федор, Федор, что ты за человек такой? Хотя он взрослый мужик, пусть сам решает, что ему делать дальше. Ксению я увезу, нечего ей здесь сидеть.

— В обитель, — царь сложил кончики длинных пальцев.

—В обитель Ксения отправится, — сказал себе Дмитрий, — но только не сейчас. Зачем рисковать? Еще украдут ее, замуж выдадут, станут под ее знаменами войско собирать. Однако так ее уже никто под венец не поведет и слава Богу.

— Сходите, пожалуйста, за Ксенией Борисовной, боярыня, — попросил он.

Женщина, поклонившись, закрыла дверь. Дмитрий щелчком пальцев позвал ждавшего на лестнице князя Голицына.

—Никого сюда не пускать, всем говорить, что я занят. Шуйского и Воронцова-Вельяминова нашли?

— Ищут, — подобострастно развел руками Голицын.

— Я не хочу, — холодно сказал Дмитрий, — чтобы мое венчание на царство омрачалось неприятными инцидентами. Понятно? – он вздернул бровь.

Голицын покраснел.

—Простите, государь.

—То-то же, — Дмитрий потрепал его по щеке. Легко взбежав в палаты, он закрыл на засовы все двери.

В окно вливался поток теплого, пахнущего лугами ветра. На кремлевском дворе звонко распевал жаворонок. Ксения тоскливо пожелала:

— Сейчас бы устроиться с Федей на косогоре у реки. В Коломенском все цветет, пчелы летают, вода прохладная. Можно туфли пошлепать по ней, а потом положить ему голову на плечо и пусть он меня обнимает, — девушка почувствовала, что краснеет.

— Я уважаю ваше желание принять святые обеты, — мягко сказал государь. Ксения, не поднимая глаз, ответила:

—Спасибо.

Дмитрий внезапно взял ее за руку и девушка вздрогнула.

— Однако я не могу разрешить вам покинуть мир, Ксения Борисовна. Такая красота не должна пропасть за монастырскими стенами.

— Государь, — она попыталась отнять руку, но Дмитрий хлестнул ее по щеке.

—Правильно, я надену венец царей московских. Поэтому все, что здесь есть, мое, — он обвел рукой палаты, — а что не мое, то будет моим. Как вы.

— Нет, — забормотала Ксения, — я прошу вас, не надо.

Вырвавшись, бросившись на колени, девушка разрыдалась. Дмитрий с треском разорвал ее простой сарафан.

— Марья Петровна! — закричала Ксения. Дмитрий ударил женщину по запястью, однако она не выпустила кинжал, только поморщившись от боли. Мэри твердо проговорила:

—Не трогайте Ксению Борисовну, государь.

Дмитрий усмехнулся.

—У вас, Марья Петровна, дочка есть, Аннушка, она в палатах ваших пребывает. Я сейчас велю привести ее сюда.

Взглянув в его холодные темные глаза, Мэри опустила кинжал. Дмитрий сбросил с ее головы бархатную кику. Белокурые косы, уложенные на затылке, распустились, упав на спину.

Царь все еще улыбался.

—Вы вдова, Марья Петровна, а царевна девушка невинная. Покажите ей, что надо делать, пусть поучится.

Его руки потянулись к подолу сарафана Мэри. Дмитрий шепнул:

—Ваш кинжал я себе оставлю, Марья Петровна. Я вижу, что за вами глаз да глаз нужен.

Осторожно постучавшись в дверь светелки, Мэри оглянулась на дочь. Аннушка спокойно спала, подложив под щеку Евангелие. Женщина поморщилась от горячего воска, капавшего ей на пальцы. В Кремле царила тишина. Птицы, в полдень вившиеся вокруг куполов, улетели. Из-за реки на город шла грозовая туча и над Замоскворечьем уже сверкали холодные молнии.

Мэри решительно нажала на массивную ручку. Оказавшись в полутемной каморке, присев на лавку, она погладила Ксению по голове. Сжавшись в комочек, обхватив руками колени, девушка раскачивалась из стороны в сторону.

— Больно, — простонала Ксения, — почему так больно?

Мэри обняла ее.

—Скоро пройдет, Ксения Борисовна. Я поискала в вещах вашей покойной матушки. Сундуки в кладовую побросали, однако травы я нашла и сделала отвар. Выпейте и поспите.

Темные заплаканные глаза взглянули на Мэри. Девушка прошептала:

—Мне бы в петлю сейчас, Марья Петровна, да сил не достанет.

Намочив тряпку в прохладной воде, Мэри приложила ее ко лбу девушки.

—Не надо, Ксения Борисовна, — мягко сказала она, — сие пройдет и забудется.

—Теперь и вправду только постричься, — неслышно сказала Ксения, — кто меня такую замуж возьмет?

Она засунула костяшки пальцев в рот, пряча рыдания.

—Господи, а я так хотела, чтобы это был он! Он и не посмотрит теперь на меня! Марья Петровна, — девушка зарделась, — а у вас тоже так было?

Мэри ласково ответила:

—Нет, Ксения Борисовна. У меня все по-другому было. И у вас еще так случится, обещаю.

Напоив девушку сонным отваром, Мэри уложила ее удобнее на лавке. Ксения попросила:

—Марья Петровна, полежите со мной, пожалуйста. Я глаза закрываю и сразу все опять вижу, — девушка вытерла лицо.

— Вы поспите, — Мэри устроилась рядом.

—Я вам колыбельную спою, хотите? Немецкую песню о дереве, с которого падают сны.

Она неслышно пела, поглаживая темные косы. Ксения задремала, шмыгая носом. Гроза дошла до Кремля и за окном полил холодный дождь. Перекрестив спящую Ксению, Мэри пошла обратно к дочери.

Расхаживая рядом с разложенным по берегу ручья холстом, Федор Воронцов-Вельяминов намечал углем линии. Обернувшись к целовальнику, он смешливо сказал:

— Пусть твои девки, Никифор Григорьевич, не дрыхнут до обедни, а пошьют нам сие к венчанию на царство. Корзину плетут?

— А как же, — кивнул целовальник, — все сюда принесут вместе с веревками.

Взглянув на рисунок, Василий Иванович Шуйский покачал головой.

—Да невозможно сие.

Воронцов-Вельяминов поднял бровь.

—А я говорю, что возможно. Давайте, Василий Иванович, они сюда, — Федор указал на холст, — палить зачнут, как увидят. Нам сие на руку. Писем в корзину надо положить поболе, пусть на толпу падают. Пойдемте, писать надо.

В светелке Шуйский сказал:

—У Масальского в усадьбе нет никого. Я там кое-кому золота дал, не сам, понятное дело. Царевну Ксению и тех, кто при ней был, отправили ночью в закрытом возке неведомо куда.

— Она может пребывать в любой обители, — вздохнул Федор, — хоша здесь, хоша под Москвой.

— Я еще в Кремле проверю, — пообещал Шуйский.

Федор похолодел.

— С чего бы ради Ксении Борисовне в Кремле оказаться? – спросил он князя.

Черные глаза Шуйского блеснули льдом.

— С того, что ежели самозванец ее силой возьмет, то на престол ей уже никогда не сесть. За кого она замуж выйдет после такого? Апосля сего он ее в монастырь и отправит, — князь вздохнул.

—Ладно, я у себя буду с грамотами возиться, если что.

Он задернул занавеску, а Федор все сидел, разглядывая рисунок невиданного.

—Шапка Мономаха, — он вспомнил свой сон, — брось, не бывать сему. Да и не престол тебе нужен, Федор Петрович, а только Ксения. Я ее найду, — пообещал себе Федор, — а с тем подонком я еще посчитаюсь.

Потянув к себе стопку бумаги, он занялся перепиской посланий.

Ветер раздувал на кремлевском дворе факельные огни. Дмитрий потребовал:

—Давайте еще раз, Богдан Яковлевич.

— Патриарх Игнатий в Успенском соборе возложит на вас шапку Мономаха, и корону, что вашему батюшке, царю Ивану Васильевичу, прислал в подарок австрийский император Рудольф, — ответил Бельский, — тако же и скипетр с державой вам вручит. Потом в Архангельском соборе у могил вашего отца и старшего брата, государя Федора Иоанновича, патриарх возложит на вас шапку Казанскую. На площади у соборов будут только приглашенные бояре и духовенство, — Бельский указал за кремлевские стены, — народ останется там.

Дмитрий задумался.

—Отправьте надежных людей на Красную площадь, пусть внимательно следят, — распорядился он, — кто-то из них наверняка появится там. Ежели увидят, что подметные письма раздают, дак пусть сразу вяжут мерзавцев и в Разбойный приказ. Что мать моя? – он повернулся к Бельскому.

Тот вспомнил пустые, серые глаза женщины и свой шепот:

—Марья Федоровна, это сын ваш, царевич Дмитрий Иванович. Помните, вам говорили, что он спасся.

Протянув морщинистую руку, инокиня недовольно сказала:

—Он ребенком был, почему он такой большой?

Дмитрий дернул щекой и Бельский поспешно сказал:

—Дак много времени прошло, Марья Федоровна. Он вырос, конечно.

Женщина, откинув полог возка, вскрикнула:

—Сыночек!

Бельский удовлетворенно улыбнулся.

— Инокиня Марфа пребывает в добром здравии в Кремлевском Вознесенском монастыре и шлет вам, государь, свое благословение, — отчеканил Бельский.

—Хорошо, хорошо, — пробормотал Дмитрий. — Дворец надо украсить, как положено и выстлать площадь бархатом.

— Разумеется, — вкрадчиво согласился Бельский. — Когда вы появитесь на пороге, бояре осыплют вас дождем из золотых монет, государь.

Дмитрий потрепал Бельского по плечу.

—Пусть на площади тоже раздадут серебро. Есть два способа царствовать, Богдан Яковлевич, — государь улыбался, — милосердием и щедростью или суровостью и казнями. Пока что я избрал первый.

Пожелав Бельскому спокойной ночи, государь вышел из палат и Богдан Яковлевич пробормотал себе под нос:

—Не будь проклятых поляков, заполонивших всю Москву, его даже можно было бы терпеть. Мог бы с Ксенией повенчаться, народу бы сие понравилось. Однако ж нет, еще и пани Марина сюда явится, не приведи Господь.

— Явится, явится, — подтвердил пан Ян Бучинский, личный секретарь царя, появившись на пороге.

—Сегодня доставили письмо от пана Ежи Мнишека. По весне он будет здесь с дочерью.

Бельский почувствовал, что краснеет.

—Ладно, пан Богдан, — отмахнулся Бучинский, — поляков на Москве и правда много.

Богдан Яковлевич усмехнулся.

—Пойдемте, князь Масальский и Болотников в трапезной ждут. Поговорим, как нам сих двоих поймать, потому что не один, дак другой на Красной площади непременно появится.

Спускаяясь по узкой лестнице в малую трапезную, Бучинский сказал:

—Вы же понимаете, пан Богдан, что пани Ксения в Кремле надолго не останется. Государь сие мне сам сказал еще утром. Незачем, — Бучинский помолчал, — давать пищу слухам.

— Пусть постригается в Новодевичьем монастыре и дело с концом, — удивленно ответил Бельский.

— Слишком он близко, — пан Ян выпятил губу, — еще подумаем.

Высунув голову из светелки, Федор прислушался. В тихом сумраке предрассветной Москвы едва начали распеваться птицы.

— Южный ветер, как по заказу, — усмехнулся он. Обернувшись, Федор велел:

—Собираемся.

— Может, вам не стоит, — сумрачно проговорил Шуйский, — зачем рисковать?

— Я на Красную площадь не пойду, — расхохотался Воронцов-Вельяминов, — не дурак же я.

Развернув искусно вычерченный план города, окунув перо в чернильницу, он поставил точку.

— Здесь все и сделаем, — улыбнулся Федор, — потом вы по мосту наплавному к Троицкой церкви переберетесь. Толпа из Замоскворечья повалит на Красную площадь, вы в ней затеряетесь, а я в лодку прыгну и сюда вернусь.

На берегу ручья стояла плетеная корзина со сложенным в ней холстом. Федор подмигнул Шуйскому.

— Понимаете, Василий Иванович, сего, насколько я знаю, не делал еще никто. Посмотреть-то хочется.

Шуйский вздохнул.

—Жаль, Федор Петрович, что вы заместо того, чтобы строить али такое придумывать, саблю в руки взяли.

— А что делать? – пожал плечами Федор. —Выгоним сию шваль, Земский Собор царя выберет, дак я меч деда своего на стену повешу, и за старое примусь. Буду месить раствор и таскать камни.

Натянув старый, в прорехах, кафтан, Федор поскреб в рыжей бороде.

—Обросли мы, Василий Иванович, аки святые отцы. Впрочем, оно и к лучшему, не узнают.

Шуйский присвистнул.

—Ваши пятнадцать вершков, Федор Петрович, всей Москве известны. Да и весите вы, должно быть, больше шести пудов.

— Больше, — согласился Воронцов-Вельяминов, — сия корзина меня бы не выдержала.

Шуйский перекрестился.

—Не приведи Господь, Федор Петрович, туда человека сажать.

— Это пока, — коротко заметил Федор. Отдернув занавеску, он велел появившемуся на пороге мальчишке:

—Зови всех, пора выходить.

Звонили колокола кремлевских соборов, звонили колокола Троицкой церкви. Энни прижалась головой к рукаву материнской душегреи.

—Мама, а мы скоро домой поедем?

— Очень скоро, — Мэри разглядывала запруженный людьми двор.

Фроловские ворота наглухо закрыли, на Конюшенный двор ей было не пробраться. Двери боярского крыла охранялись днем и ночью. Лишившись своего единственного оружия, кинжала, Мэри решила подождать. Рано или поздно их должны были отвезти в монастырь. Женщина очнулась от мечтательного голоса дочери.

— А в Лондоне красиво, — спросила Энни, — там бабушка, да?

Взяв нежную ладонь девочки, Мэри стала загибать пальцы.

—Бабушка, дедушка Виллем, тетя Тео, дядя Майкл, дядя Питер и дядя Уильям. Тетя Полли живет в Риме. У тебя трое кузенов и одна кузина. Дети тети Лизы и дяди Теодора, я тебе о них рассказывала, тоже твои кузены.

— Почему никому нельзя говорить, что дядя Теодор – твой брат? – Энни подняла серые глаза.

— Господи, — горько поняла Мэри, — как она похожа на Роберта. Тоже вроде и неприметная, а как улыбнется, то красавица.

Женщина поцеловала теплый затылок дочери.

—Потому что иначе может быть опасно, милая. Нам и так придется выбираться отсюда пешком.

— Да хоть чем, — мрачно ответила Энни, — только бы никогда больше сюда не возвращаться. Я им никогда не прощу, что они убили папу, — добавила девочка.

Обведя глазами богатые, раззолоченные палаты, Мэри вздрогнула. Низкая дверь приоткрылась.

Ксения, комкая в руках платок, тихонько позвала:

—Марья Петровна!

Темные глаза девушки покраснели от слез.

Мэри нежно сказала:

—Не плачьте, Ксения Борисовна, не надо.

— Такой стыд, — девушка засунула в рот кружево платка, — простите ли вы меня когда-нибудь, Марья Петровна? Это грех какой!

Опустив голову, она прошептала:

—Сколько буду жить, а не отмолю сие.

Мэри ласково погладила девушку по щеке.

—Оставьте. Его выгонят отсюда, вы выйдете из монастыря, найдете того, кто по душе вам придется, обвенчаетесь, деток родите, и забудете про сие. Ежели хотите, дак я вас заберу в Англию, где жить не в пример спокойней.

Опустившись на выложенный рыбьим зубом сундук, Ксения мрачно сказала:

—Надевши иночество, его уж не скинуть, Марья Петровна. Да и не уежу я никуда, — девушка жарко покраснела, — пока жив Федор Петрович, пока он здесь.

Присев рядом, Мэри положила голову девушки себе на плечо.

—Об иночестве, дак сие как вы сами захотите, так и будет, Ксения Борисовна.

— Он опять сегодня придет, — после долгого молчания шепнула девушка, — так стыдно, что даже в глаза вам смотреть не могу, Марья Петровна.

Мэри твердо сказала:

—Чтобы я больше сего не слышала, Ксения Борисовна.

Девушка только всхлипнула.

—Спасибо!

— Что сие? – Мэри взглянула в окно. —Смотрите, Ксения Борисовна, али птица летит? Дак не бывает таких птиц, больших-то.

Девушка вскочила с сундука.

—Никак Господь знак послал с небес!

Мэри незаметно усмехнулась.

—Ох, Федор, Федор! Один ты такой на свете, другого нет.

За плечом Дмитрия раздался шепот секретаря:

—Государь, посмотрите, что сие?

За кремлевскими стенами ропотала толпа и кто-то отчаянно закричал:

—Знамение! Сие знамение!

Стоя на паперти Архангельского собора, Дмитрий поднял глаза. Над Троицкой церковью, над Кремлем парило что-то невиданное, непонятное, и оттого еще более страшное. Из него шел дым, а сзади развевался кусок холста с какой-то надписью.

Прищурившись, побледнев, Дмитрий обернулся к Бучинскому: