Вельяминовы. Начало пути. Том третий

—Думаешь, Иван Исаевич лично сюда с порохом приплывет? – хохотнул Шуйский. – Перебежавши к нам, Ляпунов говорил, что он, мерзавец, осторожен сверх меры и сам на опасные дела не ходит, а других подставляет.

Голубые глаза Федора засверкали льдом.

— С Иваном Исаевичем у меня свои счеты, — он помолчал. — Нет, государь, не позволю же я всякой швали дело рук своих портить, — Федор полюбовался мощной плотиной.

Он добрался до своей избы к вечеру, проверив по дороге пушки в строящемся для штурма войске. Белые стены кремля таяли в серой мороси. За трапезой Шуйский, хлебая горячие щи, сказал:

—Когда мы здесь закончим, надо, бояре, в Брянск наведаться, к царю Дмитрию Иоанновичу.

За столом расхохотались и Федор заметил:

—Завтра, когда мы возьмем кремль, его племянник, самозваный царевич Петр, в Москву поедет, в Разбойный Приказ. Отчего бы и не навестить Брянск? Заодно и дядю к нему посадим.

—Жалко, что атаман Заруцкий отсюда ушел, — вздохнул Михайло Скопин-Шуйский, — иначе бы мы всю шайку вместе взяли. Говорят, что он к самозванцу в Брянск отправился. Там его и захватим.

Прочли молитву и Шуйский поднялся.

—Хоша щей нам налили, — усмехнулся государь, — и то хорошо, ино не до разносолов сейчас. Федору Петровичу дайте отдохнуть, ему сегодня всю ночь на плотине быть, а мы гуляй-города для завтрашнего дела посмотрим, все ли там ладно. Пошли, пошли, — он подогнал бояр.

В окна избы вползали холодные осенние сумерки. Федор вышел на крыльцо. В стане вздували еще тусклые костры. В низком небе каркали, метались птицы. Всем телом почувствовав тоску, он вытер слезы рукавом кафтана.

—Нельзя, — сказал себе Федор . — Ничего нельзя. Все завтра.

Взяв из сеней факел, он зажег его у какого-то костра, пошутив со стрельцами. Спешившись у плотины, Федор на мгновение остановился.

—Какие ивы золотые. Сколько мы ядер уже выпустили, а они все равно стоят. Господи, — он взглянул на молчаливый кремль, — помоги нам.

Факелы капали смолой на влажный каменный пол. Засунув руки в карманы истрепанного кафтана, Болотников рассматривал в узкой бойнице костры, мерцающие вдалеке, в царском стане. Тульский Кремль возвышался заболоченным, промозглым островом над залитой водой равниной.

—Суки, — бессильно подумал Болотников, — они знают, что у нас подвалы затоплены. Вся провизия там и людям нечего есть. Летом я говорил, что надо перенести зерно в верхние ярусы башен, но воевода Григорий Петрович не послушал. Зачем боярам холопа слушать, хоша сей холоп на своем веку побольше сражений выиграл, чем все они, вместе взятые. Ладно, если удастся взорвать плотину и вода начнет спадать, может быть, мы и выберемся. К царю надо бежать, в Брянск, и оттуда опять идти на Москву.

Заметив на плотине движение, он присвистнул:

— Ничего, не век они там простоят. Лодки готовы, тако же и порох. Сегодня ночью здесь все взлетит на воздух.

В темной воде под стенами Кремля виднелись смутные очертания трупов.

—Хорошо, что я велел кипятить воду на кострах, — устало вздохнул он, — иначе мы бы передохли за месяц. Сие дело рук мерзавца пана Теодора, потому что никто, кроме него, такое Шуйскому не подсказал бы. Я приказал прицельно по нему стрелять, однако он из стана без кольчуги не выходит. Да и попробуй достань его, — Болотников прищурился, — их лагерь за версту отсюда.

Он измучено потер лицо.

— Где же ты, Господи? Я и Путивль весь перевернул, и все, что окрест, однако не видел вас никто. Больше года прошло. Жива ли ты, Лизонька, любовь моя?

У порога кашлянули и Болотников, не открывая глаз, сказал:

— Готовы люди, Илья Иванович? Спускайте лодки и грузите порох.

—Может, не стоит? – осторожно спросил воевода Илейко Муромец, однако сразу же отшатнулся. В лоб ему смотрело дуло пищали.

—Я бы тебе прямо сейчас голову прострелил, дорогой царевич Петр Федорович, — издевательски сказал Болотников, — однако я должен доставить тебя к государю в целости и сохранности. Иди, распоряжайся.

—Шуйский нам жизнь сохранить обещал, ежели ворота откроем, — дрожащим голосом сказал казак.

Железными пальцами ухватив его за потертый воротник кафтана, Болотников подтащил воеводу к бойнице.

—Вон воронье клюет мясо с тех, кого мы к Шуйскому говорить отправили, — прошипел атаман. — Тако же и с тебя будет, и с меня. Я Шуйскому не верю, и тебе не советую, Илья Иванович. Поговори с народом, пообещай им, что рать царя Димитрия Иоанновича сюда придет на подмогу.

—Иван Исаевич, — сглотнул казак.

—Даже если здесь один человек останется с оружием, — жестко сказал Болотников, — и то им ворота не откроют. Что встал, иди! И лодками займись, наконец.

Муромец, бормоча что-то, спустился по сырой лестнице. Болотников взглянул на стоячую воду.

—Ежели с плотиной ничего не получится, надо завтра уходить отсюда. Плаваю я хорошо, выберусь по ходу из Тайницкой башни и никто ничего не заметит. На западе разберемся, что дальше делать.

Плотину окутывала густая тьма. Вглядевшись в сумрачную ночь, Воронцов-Вельяминов обернулся к стрельцам.

—Вот и они.

—Как вы узнали, Федор Петрович? – изумился кто-то.

—Услышал, — усмехнулся боярин. — Факелы зажигайте!

Стена огня озарила воду, сухо затрещали пищали. Груженые порохом лодки взлетали в воздух.

—Когда все закончится, — пообещал себе Федор, — надо поработать. Синьор Марко Поло писал, что китайцы создают из пороха огненные цветы и животных. Мы тако же красиво сделаем.

Полюбовавшись отражением пылающих лодок в черной воде, он пошел на правый берег. В избе было тихо, только Шуйский писал что-то при свете свечи.

—Что там, Федор Петрович? – отложив перо, царь запечатал грамотцу.

—Пороха они достаточно потратили, — Воронцов-Вельяминов налил себе водки, — да только без толку. Горят их лодки, тако же и Кремль завтра сгорит.

—Думаете? – Шуйский тихо свистнул. Пестрядинная занавеска отодвинулась и в горницу скользнул неприметный мужичок в потрепанном армяке.

—Жив? – Федор, наклонившись, обнял Михаила Татищева. — Я уж и не чаял. Ты, как под Калугой в их стан ушел, дак и не видел я тебя почти год уже.

Татищев легко рассмеялся.

—Ты у нас, Федор Петрович, мужик видный, а я моргни, и не заметишь.

Выпив водки, он поморщился.

—Не обессудьте, бояре, я хоша в сухое и переоделся, но все одно мертвечиной тянет. В озере, кое вы так разумно устроили, трупов не перечесть, а я по нему плыл, и обратно еще отправлюсь.

Шуйский поднял бровь.

— На рассвете нам ворота откроют без всякого штурма. Рассказывай, Михайло Никитич, что о самозванце слышно. Сия шваль, — Шуйский брезгливо махнул в сторону Кремля — нам более неинтересна, потому что завтра она сдохнет на виселицах.

Татищев закончил и Шуйский испытующе посмотрел на Федора:

— Ты Болотникова допрашивать будешь, дак теперь тебе легче станет. Покажи ему, что мы их планы знаем, и он быстрее тебе все расскажет, а ежели не расскажет… — государь со значением помолчал.

—На сие клещи у нас имеются, — Федор рассмеялся.

—Проводи Михайлу Никитича, — велел Шуйский. — Посмотри, чтобы он спокойно добрался, а я невесте своей отпишу. Опосля Рождества венчаемся, а она, бедная, с Успения от меня ничего не слышала.

Они медленно шли по спящему лагерю.

—Я, видишь ли, — наконец, сказал Татищев, — не был уверен, что у меня получится, поэтому вы готовились к штурму. С плотиной ты, Федор Петрович, отлично придумал. У нас все подвалы затопило, люди уже и кошек съели. Ничего, прямо завтра на рассвете и возьмем Ивана Исаевича. А что там за невеста?

—Марья Буйносова-Ростовская, дочь князя Петра, — ответил Федор. — Я у него сватом был, тако же и дружкой стану.

Татищев помедлил, вспоминая.

—Перестарка за себя берет, — хмыкнул он, — ей как бы не к тридцати.

—Помилуй, Михайло Никитович, — отозвался Федор, — ему пятьдесят пять сим годом. Да и по нынешнему времени девицам особо выбирать не приходится. Сам знаешь, где сейчас все женихи. Кто в могиле лежит, кто к самозванцу переметнулся, а кто воюет.

—И все равно, — упрямо сказал Татищев.

—Сей разговор ты брось и более к нему не возвращайся, — Федор покачал головой. — Я тебе еще тем годом сказал, Михайло, что не будет сего. Ладно, вот и озеро наше. Давай, друг, завтра увидимся.

Татищев легко, даже не вздрогнув, нырнул в стоячую воду. Взглянув на догорающие остатки лодок и черную громаду плотины, Федор пошел обратно к избе.

Проснувшись до рассвета, Болотников полежал, рассматривая низкий потолок башни.

— До того, как они стрелять зачнут, я успею отсюда выбраться.

Вскочив с рассохшейся лавки, он быстро оделся. Засунув за пояс саблю и пистолет, Болотников взглянул в бойницу. Над серой водой и окутанным белесым туманом царским лагерем стояла мертвая тишина.

—Взять Муромца и убираться отсюда восвояси, — сказал себе Болотников. Атаман даже поежился, таким одиноким показался ему собственный голос.

—Плотину подорвать не удалось, значит, незачем здесь сидеть.

Пройдя по широкой крепостной стене к башне, где обретался Муромец, он услышал сзади чей-то тихий голос:

—Иван Исаевич!

—Что за… — выматерился Болотников, и, обернувшись, застыл. На него смотрело дуло пищали.

—Не надо за оружием тянуться, Иван Исаевич, — посоветовал невидный человек.

—Я его встречал, — понял Болотников. — Я помню. Я думал, что сие наш.

Попытавшись взмахнуть саблей, он схватился за окровавленные пальцы. Незнакомец оказался быстрее.

—Ворота открыты, Иван Исаевич, — рассмеялся он, — сами посмотрите.

Болотников бросил взгляд вниз. Стрельцы рассыпались по всему кремлю, а войска переходили по плотине в крепость.

—Золото, — неподвижными губами сказал он. — У меня много золота.

—Я и не сомневался, — вежливо ответил незнакомец, — однако же, какая незадача, мне оно совершенно не нужно. Пойдемте, Иван Исаевич, вас ждет старый приятель. Торопитесь, мы и так задержались.

Он шагнул в зал, чувствуя лопатками упершееся в спину дуло пищали. Внизу сухо трещали выстрелы и кто-то истошно орал. У бойницы стоял огромный рыжеволосый мужик в потрепанном кафтане и тусклой кольчуге. Не оборачиваясь, он заметил:

—Придется новые виселицы строить, ино на старых помостах места не хватит.

Отступив на шаг, упершись в закрытую дверь, Болотников пробормотал:

—Пан Теодор…

Федор с размаха ударил его кулаком в лицо.

—Теперь ты мне, сука, расскажешь, где моя жена и дочь! Что ты с ними сделал?

Выплюнув кровь изо рта, Болотников прошлепал разбитыми губами:

—Я не…

—Не лги мне, мерзавец, — холодно потребовал Федор. — Я знаю, как ты их выследил, как выжег глаза невинной девице, и как в спину человеку стрелял. Где они?

Болотников мертвенно побледнел и Федор опять занес руку. Выбитый зуб полетел на пол.

—Сие поклон от поляка того, он передать просил. Не тому человеку ты дорогу перешел, Иван Исаевич, ох, не тому. Впрочем, — Федор холодно рассмеялся, — тако же и мне. Сейчас тебя на Москву отвезут, в Приказ Разбойный, где я с тобой дальше говорить буду.

Открыв дверь, Федор велел:

—Увести его.

Проводив взглядом сгорбившуюся спину Болотникова, Федор пошел вниз. Из разобранной плотины надо было сколотить виселицы.

Часть шестая

Джеймстаун, Виргиния, февраль 1608

Вытащив шлюпку на мелкий песок, он достал из кармана карту. На горизонте темнела полоска континента.

—Так вот куда плавал дорогой папа, — Майкл рассматривал искусно вычерченный изящный рисунок. На полях рука отца вывела столбик цифр.

—Надо же, — Майкл удивился, — он сюда наведывался тридцать лет подряд и успел заглянуть на остров даже за месяц до гибели. Посмотрим, что мне достанется.

Сухие коричневые камыши шелестели под ветром, а серая вода океана немного топорщилась. Майкл вспомнил, как они с братом, стоя у борта «Святой Марии» следили за белым парусом, удаляющимся в бесконечный морской простор.

—А куда сэр Стивен плывет? – робко спросил брат у Берри.

— По делам, — усмехнулся кок, подогнав их:

—Что застыли, пора разносить ужин.

Отряхнув черный плащ, Майкл пробормотал:

—Сложи мерзавец Ник себе голову в Картахене, мне стало бы легче. Придется что-то делать с этой девкой, отродьем шлюхи, моей так называемой сестрой. Ладно, сначала деньги, а потом все остальное.

Денег Майклу требовалось много, потому что через два года он хотел двинуться на запад с верными ему людьми. На каждой проповеди он внушал общине, что в Джеймстауне нет благодати.

—Здесь один разврат и бесчестная жизнь, — хмыкнул преподобный, — и только в земле обетованной мы обретем спокойствие и праведность.

Майкл ожидал, что паства не преминет принести ему свои сбережения. Как глава церкви, он собирался распоряжаться всем ее имуществом.

На вершине небольшого холма завывал ветер. Майкл пристроил заступ поудобнее.

—Дорогой папа Библию знал назубок.

—А теперь она пересажена в пустыню, в землю сухую и жаждущую, — прочел Майкл на полях карты, — и вышел огонь из ствола ветвей ее, пожрал плоды ее, и не осталось на ней ветвей крепких.

Среди серого, поросшего высохшей травой песка возвышалось обгоревшее, расколотое молнией дерево. На западе, над континентом собиралась набухшая грозой туча. Ветер усилилился и священник решил на обратном пути положить парус в галфвинд. Иначе его могло отнести далеко на север.

Он хотел оставить все привезенное в своем кабинете, куда не смели заглядывать ни Мэри, ни, тем болеее, Энни. После неминуемой смерти жены Майкл собирался обвенчаться с падчерицей в своем новом поселении на западе. Он намеревался разрешить мужчинам брать по несколько жен.

— Тогда у меня не будет отбоя от неофитов, — усмехнулся священник, — и я сам тоже возьму пять женщин или даже больше. Мне надо много детей.

Он спустился к почерневшему дереву, вздымающему потрескавшиеся ветви в холодное небо. Легкая земля посыпалась ему под ноги и вскоре заступ ударился о крышку шкатулки. Старое серебро тускло заблестело из ямы.

Майкл наклонился, тяжело дыша, чувствуя краску на щеках.

—Не думай, — велел он себе, — не смей думать о развратниках и прелюбодеях, которых ждет адское пламя!

Высокая женщина в шуршащем шелке, протянув ему руку, весело сказала:

—Здравствуйте, кузен Майкл! Вы меня не знаете. Я ваша свояченица, Полли, сестра Мэри. Полина Говард, вдовствующая графиня Ноттингем. Это мой сын, Александр Филипп.

Темноволосый мальчик вежливо поклонился.

—Рад знакомству, дядя Майкл.

—Будь ты проклята, — злобно подумал священник, глядя на ее красивое, смуглое лицо и темно-красные губы, — плод насилия, убийца мамочки.

Черные глаза блеснули непокорным золотом и она взмахнула пышными ресницами, напомнившими Майклу материнские. Почувствовав прикосновение мягких рук мамочки, вдохнув запах свежего хлеба, Майкл невольно повел носом. От женщины веяло сладкими розами.

—Вы хорошо укрепились, — одобрительно сказал Ник, рассматривая мощную ограду поселения. Коричневая вода реки сверкала под августовским солнцем.

—И гавань здесь отличная, глубокая, — добавил брат, — с защитой от ветра. Кузина Полли два года жила на севере, во французском поселении Порт-Рояль. Ей надо выступить перед советом и рассказать о планах тамошних колонистов.

Ребенок переминался с ноги на ногу и кузина кивнула.

—Беги в наши комнаты и начинай раскладываться. Я потом приду.

Мальчик исчез за дверью и Майкл неприязненно сказал:

—Женщинам запрещено выступать публично, тем более на заседаниях совета поселения. Это идет вразрез с учением церкви.

—Какая чушь! – ее темная бровь взлетела вверх. — Или я выступлю, или ваш Джеймстаун расстреляют французские корабли, дорогой кузен. Выбирайте, — она улыбнулась.

Ник присвистнул:

—Дорогой брат, не лезь туда, куда тебя не звали. Я не учу тебя проповедовать, а ты не учи меня воевать. Кузина Полли знает то, что здесь никто не знает. Пусть совет ее выслушает, если вы не хотите, чтобы сюда явились французы.

—Хорошо, — Майкл искоса взглянул на ее шелковое платье. — Только у нас не принято одеваться вызывающе.

—Как хочу, так и одеваюсь, — отрезала Полли. – Однако не беспокойтесь, кузен, у меня есть платья для церкви. В Порт-Рояле у нас тоже был священник, и служили мессы.

Майкл даже отшатнулся.

—Католические?

—Разумеется, — удивилась женщина. — Я и венчалась в католической церкви. Во второй раз, так надо было по работе. Александра же крестил его Святейшество папа Климент.

—Ты так не бледней, — брат рассмеялся. — Я тоже отправлюсь в Картахену не капитаном Николасом Кроу.

—А где Мэри? – озабоченно спросила Полли. — И где моя племянница, Энни? С ними все хорошо?

—Энни сейчас убирается в церкви, — ответил Майкл, — а Мэри заболела речной лихорадкой. Я сам за ней ухаживаю. Немочь заразна, кузина Полли, но дня через три Мэри встанет на ноги, и вы с ней увидитесь.

—Да, — хмыкнул тогда Майкл, — дня через три у нее сойдут синяки с лица, а что останется под одеждой – неважно. Все равно этого не видно. Дрянь, мерзавка, она без моего разрешения пригласила индианок, некрещеных тварей, в дом, и все там осквернила. Хорошо, что я вовремя пришел.

Вечером, поднявшись к жене, он сказал:

—Приехали твоя сестра Полли и племянник Александр. Их привез мой брат и они проживут здесь до весны. Если ты, Мэри, больше не выйдешь из моей воли, я разрешу тебе с ними видеться.

Подняв запухшие, подбитые глаза, жена тихо спросила:

—Как Энни?

Майкл, не отвечая, пристально посмотрел на нее.

—Мне больно, — прошептала жена. – Ты сломал мне ребро, Майкл. Пожалуйста, не надо. Я ношу твое дитя, Майкл, зачем ты так?

—Ну! – только и сказал он. Покорно отодвинув одеяло, подняв рубашку до пояса, Мэри только сдавленно заплакала.

—Энни хорошо, — застегнувшись, он поцеловал жену в щеку. — Я принесу тебе поесть, сделаю примочку и почитаю из Евангелий. Ладно, милая?

—Спасибо, — она смотрела на яркое небо в окне. — Спасибо, Майкл.

Протянув руки к шкатулке, священник не справился с дрожью в длинных пальцах.

—Не думай, — велел он себе. — Не вспоминай.

Притаившись в гуще леса, он рассматривал залитую солнцем зеленую лужайку. Их одежда валялась в траве, темные волосы женщины разметались вокруг. Откинув голову, она застонала:

—Еще!

—Полли, — тяжело дыша, пробормотал брат. — Полли, любовь моя!

—Мы неосторожны, мой капитан, — весело сказала женщина. Брат, отдышавшись, ответил:

—Обещаю через несколько мгновений быть еще более неосторожным, дорогая жена.

Женщина рассмеялась, а Майкл отвел от них взгляд.

—Ничего, я подожду.

Достав кинжал, он подцепил крышку шкатулки. Хлынул крупный дождь, а над морем загрохотали молнии. Окунув руки в ледяной блеск золота и россыпи драгоценных камней, Майкл благоговейно закрыл глаза.

Выбравшись на берег, развернув сверток с одеждой, Александр натянул бриджи и рубашку. Мальчик быстро поднялся по откосу холма к густому девственному лесу. Отсюда весь Джеймстаун был как на ладони. Черные точки рыбацких лодок дрейфовали по реке, а за частоколом, окружающим поселение, зеленели огороды. На горизонте вздымались стройные мачты кораблей, пришвартованных в бухте на восточной оконечности острова. Заметив церковный шпиль, мальчик презрительно скривил губы.

Третьего дня, сидя с Энни на речном песке, Александр недовольно сказал:

—На твоем месте я бы вырвал эти розги и ткнул ими прямо ему в глаза. Он тебе не отец, а всего лишь отчим и какое он имеет право?

—Других родители тоже наказывают, — прошептала девочка, — отец Чарли Уильямса бьет его почти каждый день, и не розгами, а плетью.

Александр взял ее маленькую, с обгрызенными ногтями и заусенцами, руку.

—Твой отец, сэр Роберт покойный, да хранит Господь его душу, хоть раз тебя ударил?

Девочка помотала головой, укрытой коричневым, грубой шерсти чепцом.

—Никогда, — Энни шмыгнула носом. – Он был очень добрый, и даже никогда меня не ругал. Папа Майкл говорит, что я плохая, и Господь забрал к себе моего отца потому, что я дурно себя вела. Еще он сказал, что если я буду такой же непослушной, то Господь заберет к себе маму и не рожденное дитя! Тогда я останусь круглой сиротой и он станет обо мне заботиться — испуганно сказала девочка и ее губы задрожали.

—Еще чего не хватало, — сплюнув в реку, сочно ответил Александр. — Мой отец погиб, когда мне исполнилось только шесть лет, но я помню, что он тоже ни разу меня не ударил. Я так твоему отчиму и сказал в школе, еще в сентябре.

—Ты очень смелый, — восхищенно вздохнула девочка, вспомнив ледяной блеск серых глаз и высокий, ломкий голос мальчика:

—Вы мне не отец, ваше преподобие, и не отчим. Если у вас есть жалобы, то вызовите мою мать и поговорите с ней. Только она имеет право меня наказывать, а никак не вы.

—И поклонился так изящно, и вышел, только не удержался и хлопнул дверью, — хихикнула Энни.

—Я все-таки граф, дорогая моя леди Энни, — ухмыльнулся Александр. —Мне положено красиво кланяться и у меня есть шпага. Правда, пока детская, — помолчав, он добавил:

—Что хорошего в такой смелости? Меня преподобный отец теперь боится трогать, а вам достается в два раза больше. Уехали бы вы с нами, а? – тоскливо сказал мальчик. – Весной вернется дядя Николас и мы поплывем в Плимут, к бабушке и дедушке Виллему.

—Мама никуда не уедет, — вздохнула девочка, — потому что в марте у нее родится дитя и я никогда не брошу ее здесь одну. Может быть, когда у папы Майкла появится ребенок, он от меня отстанет, — с надеждой добавила Энни.

—И примется за него, — мрачно подытожил кузен. – Почему все так его любят? В вашем совете ему смотрят в рот и делают все, что он говорит.

—Из-за денег, — Энни презрительно усмехнулась. — Дочка капитана Рэдклиффа, главы совета, по секрету сказала мне, что там нет никого богаче папы Майкла. Он вложил в поселение очень много золота.

—Хоть бы он им подавился, — пожелал Александр, — золотом этим.

Пройдя по узкой тропинке вглубь леса, мальчик свистнул. Кусты рядом с ним раздвинулись. Смуглая девушка в расшитой бисером юбке поинтересовалась на ломаном английском:

—Принес?

—Конечно, — ухмыльнулся Александр. Порывшись в замшевом мешочке, висящем на шее рядом с крестом, он протянул девушке записку. Перья на черноволосой голове задрожали и девушка спрятала свернутую бумагу.

—Спасибо!

—Было бы за что, — пробурчал Александр. Церемонно поклонившись, девушка протянула ему два мешочка.

—От моей матери твоей матери. Та что пахнет сладко – до, а та, что неприятно – после. Твоя мать поймет. Спасибо, — девушка подала Александру изящную, расписанную соком ягод руку. Мальчик склонился над ней.

—Рад был помочь, мисс Покахонтас.

Проводив взглядом его темноволосую голову и стройную спину в белой рубашке, девушка пробормотала:

—Пусть выгоняют! Тогда я уйду к нему, и все!

—Вечно любящий тебя капитан Джон Смит, — по складам прочла она в записке. Опустившись на траву, Покахонтас вздохнула, слушая пение птиц.

Полли проснулась от солнечного луча, бьющего ей в глаза. В распахнутых ставнях зеленел разбитый под окнами огород. Полли давно решила привезти в Англию семена из Джеймстауна. Она была уверена, что здешние овощи приживутся в Старом Свете.