Болотников проснулся от пения птиц на дворе. В раскрытые ставни слышался скрип тележных колес и звонкий мат. Третий день войско уходило из города. Он поцеловал каштановые локоны, рассыпавшиеся по его руке.

— Я скоро вернусь, Лизонька. Разобьем Шуйского и приеду за вами. К Покрову вернусь.

—Вернусь,— услышал он нежный голос. Поцеловав острые лопатки, Болотников вздохнул.

—Заберу их отсюда на Москву и все будет хорошо.

—Я люблю тебя,— он прижался губами к стройной шее.

—Люблю тебя,— повторила жена, и он шепнул:

—Счастье мое, Лизонька моя.

Одевшись, он мягко сказал:

—Жена воеводы Григория Петровича за вами присмотрит. Не волнуйся, все будет хорошо.

—Хорошо, — дрогнув темными ресницами, Лиза взглянула на него безмятежными синими глазами.

Перед тем, как выйти из дома, Болотников заглянул к Марье. Дочь спокойно сопела, уткнувшись лицом в тряпичную куклу.

—Не надо будить,— решил Болотников. – Вчера мы шумели, дак пусть дитя поспит вдоволь. Сладкая моя девочка.

Он перекрестил ребенка.

—Храни их Господь.

Ляпунов, перегнувшись в седле, захохотал:

—Заждались тебя, воевода! Такую женку, как Лизавета Петровна, трудно оставить!

Вскочив в седло своего вороного кровного жеребца, Болотников сердито спросил:

—Вернулись лазутчики?

—А как же,— отозвался Ляпунов. — Воронцов-Вельяминов и Трубецкой с десятью тысячами ждут нас под Кромами, Иван Исаевич.

—Сие все, кто у них нашелся? – удивился Болотников, вдыхая свежий утренний воздух. Под вершиной холма по северной дороге бесконечной лентой растянулось войско. Золотые купола монастыря осеняли пышную зелень дубов. Атаман рассмеялся.

— Мы их за единое сражение сомнем, Прокопий Петрович! — Ляпунов поджал губы.

—Шуйский их вперед выдвинул, Иван Исаевич, а сам с остальными силами под Калугой затаился.

—Славно, — небрежно отозвался Болотников,— его мы тоже на кол посадим, как доберемся туда, — он засучил рукава кафтана. — С Воронцовым-Вельяминовым я сам посчитаюсь. Мы давние знакомцы, Прокопий Петрович. Он у меня смерти, как милости попросит, — белые зубы блеснули в ледяной улыбке, — только я ныне немилосерден. Что патриарх сей ложный, Гермоген, коего Поместный Собор заместо истинного избрал? – поинтересовался Болотников.

—Анафемствуют нас во всех церквях, — неохотно ответил Ляпунов. — Тако же с амвона он проповедует, что самозванец, то есть царь Димитрий Иоаннович, мертв,— торопливо поправился атаман. – Якобы его на Москве убили.

—Сие он, сука, лжет, — спокойно сказал Болотников. — Тако же на кол сядет, и язык я ему вырву. Ладно, я поеду, Прокопий Петрович, посмотрю, что у нас в голове делается. На ночлеге приходи. Ты под Кромами не воевал, а я кое-что придумал. Я те места хорошо знаю.

Гикнув, подхлестнув жеребца, Болотников умчался вперед.

Проснувшись, Марья повертела куклу.

—Сегодня. Ты здесь останешься за нас.

Соскочив с лавки на пол, девочка пробормотала:

—Нет никого. Черный Иван ушел. Рыжего, отца, Федором звали, я помню.

Одевшись, заглянув в горницу к матери, Марья велела:

—Вставай. Пора нам.

С трудом приподняв крышку сундука, девочка строго проговорила:

—Теперь слушай.

—Рубашка, — терпеливо сказала Марья, указав нежным пальцем на лавку. Мать покорно ее натянула.

—Сарафан, — продолжила девочка, вздохнув. — Платок.

Опустившись на колени, пыхтя, она помогла матери надеть обувь.

—Теперь стой.

Мать стояла, глядя в стену. Марья, зайдя в свою горницу, обернулась. Синие глаза матери даже не посмотрели на нее. Подхватив с пола заранее собранный маленький узелок, девочка затолкала его себе под сарафан.

—Пошли, — взяв мать за руку, Марья вывела ее со двора. В городе царила утренняя тишина. Девочка задумалась,глядя на развилку дорог, виднеющуюся за мостом через Сейм. По тропинке, ведущей от монастырских ворот, спускались какие-то люди.

—Идем, — она потормошила мать и та, покорно переставляя ноги, двинулась за Марьей. Нагнав людей, девочка громко спросила:

—Куда вы?

Высокая морщинистая старуха в черном сарафане процедила:

—А тебе-то что?

Задрав голову, Марья твердо сказала:

—Отца ищу.

—Кто сие с тобой? – подозрительно спросила старуха, глядя на Лизу. Седобородый горбатый старик с ржавыми веригами на шее, ловко опираясь на клюку, подошел к ним:

—Не видишь, что ли, мать это ее. Одно ж лицо.

—Как тебя зовут? – спросила старуха, наклонившись к Лизе. Та молчала, разглядывая перелески и холмы за рекой.

—Она моя матушка, — ответила Марья. – Лизавета.

—Лизавета, — согласилась женщина.

Окинув их оценивающим взглядом, цепко взяв седобородого за руку, старуха отвела его в сторону.

—Дитя-то бойкое, — шепнула она. — Подавать много будут и мать у ей красивая. Таких баб больше жалеют. Видишь, она все повторяет, петь научим.

Старик почесал в бороде.

—Давай, Настасья, возьмем их. Девка и правда резвая, пока пусть мать водит, а там разберемся.

Взглянув на дорогу, нищая еле слышно предложила:

—Может, кому из мужиков наших ее отдать? Она понесет и с младенцем еще больше настреляет.

Старик поморщился.

—Она блаженная и все равно что ребенок. Грех сие, Настасьюшка. Была б она как Даренка, — старик кивнул на девушку с обезображенным багровым пятном лицом, укачивавшую дитя в перевязи, — то дело другое. Она хоша и урод, но разумом светла. Нет, не надо сего.

Вернувшись к девочке, Настасья спросила:

—Тебя как величать?

—Марья, — звонко ответила та. — Батюшку моего Федором звали, он рыжий был. Большой, — Марья, потянувшись, показала рукой.

—Где вы жили-то с батюшкой? – поинтересовалась старуха, гладя ребенка по голове.Та шумно вздохнула.

—Не знаю.

Настасья перекрестилась.

— Идемте с нами. Мы в Киев, в Лавру, а потом куда дорога приведет.

—В Киев, — Марья подергала мать за подол сарафана. – Идем!

—Идем, — Лиза послушно направилась вслед за нищими. Марья потрогала узелок:

—Рысь пусть со мной останется, — решила девочка. – Я ее никому не покажу, сама поиграю, раз куклу пришлось бросить.

Старик властно сказал:

—Сие Лизавета блаженная и дочка ее, Марья, она мать водить будет. Никому их не обижать, поняли?

—Поняли, святой отче, — зашумели нищие.

—Пойдемте, — миновав мост, старик повернул на южную дорогу.

—Вы кто? – спросила Марья у Настасьи.

—Люди Божии во славу Иисуса Христа, — перекрестилась та. — Я петь буду, а вы учитесь, пока до деревни добредем. Там милостыню просить придется у добрых людей, а коли поешь, дак больше подают, милые мои.

Старуха начала глубоким, красивым голосом:

A мы нищая братья,

Мы убогие люди,

Должны Бога молити,

У Христа милости просити

За поящих, за кормящих,

Кто нас поит и кормит,

Обувает, одевает,

Христу славу отсылает.

—Христу славу отсылает, — нежным голосом подтянула Лиза. Настасья улыбнулась.

—Вот и славно.

Марья погладила руку матери.

— Я с тобой всегда буду. Слушай меня.

Девочка запела, глядя в синие, пустые глаза.

Пролог

Джеймстаун, Виргиния, 21 июня 1607

Он стоял на пороге своей церкви. Прохладный, наскоро выбеленный зал пока пустовал. Ровные ряды деревянных грубых скамей разделялись на две половины.

Пройдя к висящему на стене огромному распятию, Майкл взял с кафедры Библию женевского издания. Поцеловав книгу, он опустился на колени. Майкл знал эти строки наизусть.

— И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Господь, что сидел на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны. И сказал мне: совершилось! Я есмь Альфа и Омега, начало и конец.

—Господи, — сказал Майкл, уронив голову на руки, — ты есть начало и конец всего сущего, мой владыка и властелин, наставь меня и паству мою на путь истинный, путь благочестия и скромности, путь добродетели и верности заповедям Твоим. Аминь, — он перекрестился.

Развернув Библию на Откровении Иоанна, Майкл положил ее на кафедру.

—Первая служба на новой земле, — он закрыл глаза. — Свершилось, Господи, спасибо тебе.

Зеленая трава церковного двора шелестела под соленым ветром. От строящейся крепости пахло свежим деревом, а на тихой воде гавани качались паруса кораблей. Ворота заскрипели, и кто-то из плотников весело сказал:

—Преподобный отец, сегодня мы, наконец, помолимся как следует, а не на лужайке!

—На лужайке тоже хорошо, — мягко ответил Майкл. – Сами знаете, мистер Уильямс, что Господь везде. Однако здесь праведней, — он указал на раскрытые двери церкви. — Спасибо вам большое, что быстро все построили.

—Преподобный отец, — раздался звонкий голос. — Мы пришли разложить молитвенники!

Проводив глазами маленькую стайку детей, Майкл хмыкнул.

—Трое кроме Энни, а больше-то и нет. Школа начинается со следующей недели и они каждый день будут учиться вместе. Потом родятся еще дети, с Божьей помощью.

—Идите, милые, во славу Божью, — ласково сказал он. Задержавшись рядом, дочка робко спросила:

—Можно, мы потом погуляем на реке, батюшка?

Он помолчал, глядя на нее. Энни поправила чепец, убрав единственную выбившуюся светлую прядь.

—Хорошо, иди, — наконец, сказал священник. — Завтрак готов?

—Да, батюшка, — ответила она тихо.

—Я приду за тобой на реку и пойдем все вместе на службу, — он взглянул на дочь с высоты своего роста. Девочка, присев, прошмыгнула в двери церкви, а Майкл вышел за ворота. Поселение окружал крепкий, в три человеческих роста, частокол. В домах только просыпались и ставни еще были закрыты.

—Божий день, — довольно подумал он. — День отдыха, когда никто не будет работать, а завтра все вернутся к трудам и делам. И я тоже, потому что надо ехать к индейцам вверх по реке. Ничего, их язык я уже немного знаю и могу объясниться. Два месяца мы здесь, как время летит. Обустроимся, с Божьей помощью.

Пройдя мимо деревянного здания, где заседал совет колонии, повернув налево, Майкл зашел на свой чистый, с выбеленным забором двор. На кухне пахло свежим хлебом. Жена, отложив шитье, встала. Склонив укрытую черным праздничным чепцом голову, она тихо спросила:

—Накрывать на стол?

Вымыв руки над медным тазом, подождав, пока Мэри подаст ему холщовое полотенце, Майкл кивнул.

Жена ела, не поднимая глаз. Майкл мягко сказал:

—Мне не нравится, что ты позволяешь Энни не разделять семейные трапезы. Тем более в воскресенье, когда сам Господь предписывает нам быть вместе и радоваться нашему счастью.

Мэри помолчала.

—Она просто рано встала. Прости, пожалуйста, больше такого не повторится.

—Хорошо, — выпив воды из оловянного кубка, сложив руки, Майкл опустил голову:

—Благодарим Тебя, Иисус, Бог наш, за то, что Ты насытил нас земными Твоими благами, не лиши нас и небесного Твоего Царствия: так же, как посреди учеников Твоих Ты пришел, даровав им мир, приди и к нам, и спаси нас.

—Аминь, — отозвалась жена. — Можно убирать со стола?

—Спасибо, милая, — улыбнулся Майкл. Когда она потянулась за тарелкой, священник положил свою большую руку поверх ее маленькой, покрасневшей от стирки.

—Зачем ты ходила вчера в гавань? – поинтересовался он. — Я видел тебя, когда мы собирались на заседание совета.

—Просто погулять, — сложив посуду в таз на скамье, Мэри потянулась поднять его, но Майкл холодно велел:

—Оставь.

Он спокойно добавил:

—Ты моя жена, Мэри, до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Ты носишь мое кольцо и принадлежишь мне душой и телом.

Жена поставила таз обратно и посуда звякнула. Мэри шепнула:

—Да, Майкл, конечно.

—Ты должна себя вести как подобает моей жене, — продолжил он, глядя на распятие над ее головой. — Я не хочу, чтобы о тебе пошли, — он поморщился, — дурные слухи. Помнишь, что сказано в Притчах: «Добродетельная жена венец для мужа своего; а позорная как гниль в костях его». Ты поняла, Мэри?

—Я просто сходила на берег, — она стояла, не поднимая глаз. — Энни делала уроки, а ты был занят. Что здесь плохого?

Подойдя ближе, он мысленно помолился:

— Господи, дай мне терпения увещевать и вразумить ее, пожалуйста.

Майкл хлестнул ее по щеке. Изящная голова жены мотнулась и он размеренно сказал:

—Да простит меня Господь за гнев в Его святой день, но ты сама виновата, Мэри. Я говорил тебе, что достаточно оступиться один раз и ты опять погрузишься в пучину греха. Слава Богу, — он перекрестился, — что Господь послал меня, чтобы спасти тебя из омута скверны. Я не позволю, чтобы ты в него опять окунулась. Или ты хочешь, чтобы наша дочь узнала, что ее мать шлюха?

В ее лазоревых глазах стояли слезы.

—Нет, Майкл, — прошептала Мэри, — прошу тебя, не надо. Прости меня, пожалуйста. Я вела себя неразумно и греховно.

—Хорошо, — он вздохнул. — Завтра утром я определю тебе наказание. Будь готова идти в церковь. Я сейчас приведу Энни и отправимся все вместе.

Она кивнула, оправляя черное платье, покрытое серым холщовым передником.

Спустившись на берег реки, Майкл услышал звонкий смех. Джеймстаун стоял на большом острове в русле, где коричневая пресная вода смешивалась с прозрачными волнами океана. Присмотревшись к играющим детям, он велел:

—Энни, иди сюда!.

—Ты водишь! – успела крикнуть девочка, шлепнув сына плотника Уильямса между лопаток.

—Да, батюшка, — Энни подлетела к нему, тяжело дыша. Спохватившись, девочка взглянула на белый песок неподалеку. Ее грубые башмаки валялись рядом со сброшенными чулками.

—Ты подняла подол до колен, — зловеще сказал Майкл. — Моя дочь в день воскресный, перед тем, как идти в церковь, подняла подол до колен! Да как ты смела, Энни, и как мне теперь смотреть в глаза общине? Как проповедовать? Что ты еще делала с этими мальчишками?

—Мы только играли, батюшка. Простите, пожалуйста, — она жарко покраснела. — Я больше так не буду.

— Надень обувь и пойдем, — коротко приказал он. Дочь плелась впереди, понурив голову в черном чепце. Майкл вздохнул.

—Господи, и вправду тяжела доля отца. Мне надо воспитать ее так, чтобы она и слова не смела сказать. Иначе что за жена из нее выйдет?

Мэри стояла посреди чисто прибранной комнаты, держа молитвенник.

—Я должен наказать нашу дочь, — сказал Майкл. — Энни, иди к себе и жди меня.

Взяв в кабинете розги, он открыл дверь ее спальни. Девочка стояла на коленях у грубой лавки, опустив голову в руки. Он поднял подол серого платья.

— Это для твоего блага, Энни. Напомни мне, чему нас учит Писание?

—Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его, — еле слышно проговорила девочка.

—Правильно, милая, — Майкл оценил красные следы порки.

—Я ее наказывал позавчера, а завтра не буду. Хотя нет, завтра начинается школа. Наверняка она сделает какую-нибудь ошибку.

Размахнувшись, он с удовольствием услышал жалобный плач девочки.

На церковном дворе гомонили колонисты.

—Какая прекрасная проповедь, миссис Кроу, — восторженно сказала Мэри одна из кумушек. — Ваш муж говорит так, что прямо заслушаешься. Когда он упомянул о новых людях на новой земле, то я даже расплакалась!

—Спасибо вам большое, — улыбнулась Мэри. – Приходите завтра утром. Преподобный отец уезжает проповедовать к индейцам и я хочу послать с ним подарки. Он везет молитвенники и было бы хорошо сделать вышитые обложки. Мы с дочкой испечем сегодня печенье.

—Обязательно придем! – встряла вторая кумушка. — Надо жить в дружбе с индейцами, миссис Кроу. Мы здесь недавно и многого не знаем, а они такие гостеприимные!

—Да, — рассмеялась Мэри, — помните, как они спустились по реке с полными лодками припасов, а совет подумал, что нас атакуют и велел закрыть ворота?

—И зарядить пушки, — подняла бровь ее собеседница, — что вы хотите, они ведь мужчины!

Мэри убрала под чепец выбившуюся льняную прядь.

—Жду вас завтра. Преподобный отец разрешил нам собраться, так что не волнуйтесь, мужья вас отпустят.

Проводив взглядом стройную хрупкую спину в черном платье, первая кумушка шепнула второй:

—Повезло миссис Мэри, ничего не скажешь. Не каждый мужчина согласится взять за себя вдову с ребенком! Да и преподобный отец красавец, глаз не оторвать, и высокий какой! Эх, миссис Уильямс, вот же счастье некоторым.

Протерев стол тряпкой, Мэри вынесла деревянное ведро на крыльцо. Багровый закат висел над широкой рекой, а на востоке над морем, уже вставала луна. Выплеснув грязную воду в канаву, она зачарованно сказала:

—Новые люди на новой земле.

—Энни уже спит, — раздался тихий голос сзади и Мэри вздрогнула.

—Она поняла всю опасность своего поступка, — продолжил муж. — Мы с ней поговорили, почитали Псалмы, и она раскаялась. Все будет хорошо, милая.

В полутьме его лазоревые глаза блестели льдом.

—Я буду в спальне, милая, — он коротко коснулся ее руки. — Поднимайся. Спасибо за обед. Я говорил, что нет ничего лучше семейной трапезы, тем более в воскресенье.

—Я сейчас, — отозвалась Мэри. — Сейчас, Майкл.

Она постояла, вдыхая свежий ветер, слушая шелест деревьев. На востоке шумел океан.

—Господи, — Мэри закусила губу, — куда нам бежать? Матушка не пишет и я не знаю, что с ней, что с семьей, Господи! Год прошел и корабли за это время приходили.

—Я не могу ничего сделать, потому что все письма читает совет, где его слушаются. Ладно, — Мэри вздохнула, — я что-нибудь придумаю.

Как обычно, он открыл Библию на посланиях апостолов. Мэри лежала рядом, в чепце и рубашке с глухим воротом и длинными рукавами, слушая его красивый низкий голос:

—Жена да учится в безмолвии, со всякою покорностью; а учить жене не позволяю, ни властвовать над мужем, но быть в безмолвии. Ибо прежде создан Адам, а потом Ева; и не Адам прельщен; но жена, прельстившись, впала в преступление; впрочем, спасется через чадородие, если пребудет в вере и любви и в святости с целомудрием.

—Аминь, — тихо сказала Мэри. Майкл отложил Библию. Взяв жену за руку, священник поцеловал тонкие пальцы.

—Господи, благослови нашу семью, мою жену Мэри и нашу дочь Энни. Благослови наш брачный союз, освяти присутствием Твоим наше ложе, избавь нас от скверны и сластолюбия и даруй нам здоровое и крепкое потомство во исполнение заповедей Твоих о брачном сожительстве и продолжении рода. Аминь.

Придерживая у пояса рубашку, Мэри отвернула голову, глядя в щель между ставнями, где призрачно светила бледная луна.

—Господи, — попросила женщина, — сжалься надо мной. Не надо мне давать дитя, прошу Тебя, не надо.

Сдвинув ноги, Мэри услышала его страстный голос.

—Надо помолиться, милая, — настойчиво сказал муж. — Помолиться, чтобы у нас появились дети. Я и Энни велел молиться. Я буду так счастлив, так счастлив, любовь моя!

—Не надо, — упрямо подумала женщина, закрыв глаза, чтобы не видеть его лица.

Часть пятая

Порт-Рояль, Акадия, июнь 1607

Остановившись на откосе холма, мальчик взглянул на бескрайний океан. Легкий ветер ерошил темные волосы ребенка. Перед ним простирался всего лишь залив, а настоящее море гнало свои валы на той стороне полуострова, но мальчику все равно нравилось приходить сюда, зная, что где-то далеко, на западе лежит огромный континент.

Вздохнув, он присел на свежую траву.

—Там тоже земля без конца, и где-то есть еще один океан, — хмыкнул ребенок. — Теперь не получится стать моряком, а жаль.

Над его головой кружились, перекликаясь, чайки. Помахав им, мальчик разочарованно сказал:

— Хлеба я вам не взял, забыл. Ничего,— он вскочил на ноги,— завтра принесу, а пока ешьте рыбу,— взглянув на прибрежный песок, он стиснул кулаки.

—Не смей! Ты уже большой, не смей плакать!

Вытерев слезы, мальчик все равно зарыдал, опустившись на траву, пряча лицо в коленях.

—Не надо, милый, — раздался сзади тихий голос. Прижавшись мокрой щекой к траурному платью матери, он расплакался еще сильнее. Полли погладила сына по голове:

—Хочешь, сходим к папе? Или тебе надо побыть одному?

Шмыгнув носом, Александр вытер лицо рукавом льняной рубашки. Полли встала, держа сына за руку. Подол ее платья забился на ветру и женщина оглянулась на залив.

—Правильно я сделала, что не отпустила Александра с месье де Шампленом на континент, — вздохнула Полли. — Ребенку не исполнилось семи лет, какие экспедиции? Он, конечно, рвался, бедный, и просил меня хоть посмотреть на место, где погиб Фрэнсис. Ничего, осенью мы уезжаем. Тем летом кораблей не было, но месье де Шамплен обещал, что в сентябре мы обязательно отплывем. Бедная матушка, наверное, она беспокоится, потому что почту отсюда никак не послать.

Полли открыла калитку небольшого ухоженного кладбища.

—Климат здесь хороший,— она пропустила сына вперед,— колонисты из предыдущего поселения на острове Сен-Круа говорят, что там было гораздо хуже. И аптека моя тоже помогает.

Они остановились у простого камня с крестом.

—Мама,— Александр поднял глаза,— можно потом похоронить папу дома, в Англии? Осенью, когда мы уедем.

Полли, наклонившись, поцеловала сына.

—Мы вернемся за папой, милый, обещаю, но мы сначала плывем в Ля-Рошель, потом едем в Париж, и только после этого возвращаемся домой. Папа говорил с тобой о его работе и пока надо, чтобы его могила была здесь.

Александр, кивнув, погладив камень.

—Папа, я пришел. Давай я тебе все расскажу, хорошо? И про учебу тоже.

—Побудь с папой,— ласково попросила Полли сына, — а я пойду в аптеку. Сегодня должны приехать индейцы и надо сделать для них снадобья.

Она еще раз поцеловала Александра. У выхода женщина оглянулась. Мальчик стоял, склонив голову, что-то тихо говоря. На боку черного детского камзола блестела маленькая шпага. Полли перекрестилась.

— Господи, он сирота. Мы с Мэри в пять лет сиротами остались, а Александр всего в шесть. Прошлым годом в это же время месье де Шамплен вернулся с континента с телом Фрэнсиса в закрытом гробу. Я умоляла дать мне хотя бы на мгновение взглянуть на его лицо, а де Шамплен только покачал головой.

Вытерев слезы, Полли шагнула в прохладный, пахнущий травами барак, где помещалась аптека. Хирург, месье Довилль, высунул голову из своей приемной.

—Я вас заждался, мадам Полина. Два десятка микмаков приехало. Вождь разговаривает с месье де Шампленом, а остальные сейчас придут, так что начинаем прием.

Засучив рукава платья до локтей, надев передник, Полли направилась к колодцу в центре вымощенного камнем двора. Надо было греть воду.

—Жаль, что вы уезжаете,— зорко взглянул на нее Довилль, когда она внесла большой медный таз с прокипяченными инструментами. – И библиотека на вас держится, и в театре вы играли, мадам Полина.

Полли разложила стальные ножи на полотенце.

—Месье Довилль,у меня сын. Мальчику надо учиться, он способный ребенок, а пока здесь появится университет, много воды утечет.

Впустив высокую, в расшитом бисером кожаном халате женщину с ребенком в перевязи, Полли вежливо сказала, подбирая слова:

—Садитесь, пожалуйста!

—И язык местный она выучила, — вздохнул Довилль, осматривая ребенка. – Когда прошло полгода со смерти ее мужа, кто только ей руку и сердце не предлагал! Я тоже, кстати. Она красивая женщина, молодая еще, хозяйственная, умная, и сын у нее прекрасный. Однако она не хочет, говорит, что нечего ей здесь делать. Ее домой тянет, во Францию. Месье де Шамплен сказал ей, что месье Франсуа якобы утонул, и правильно сделал. Не надо ей знать, что муж ее повесился, ни к чему это.

В бревенчатом обеденном зале жарко горел очаг. Остановившись на пороге, Полли звонко сказала:

—Уважаемые кавалеры Ордена Веселья! Библиотека будет открыта после трапезы и вы сможете обменять книги. Завтра месье Лекарбо прочтет новые стихи и переводы индейских песен!

Вернувшись в боковую комнату, где ели женщины, Полли хозяйским взглядом оглядела стол.

— Завтра с утра нас ждут огороды, уважаемые мадам! – заявила она. — Надо прополоть грядки и начинать высаживать семена. Лето обещает быть теплым, так что к осени мы будем с овощами.

—Все равно от цинги они не спасут, — вздохнул кто-то из дам.

<1...17 18 19 20 21 22 >

На страницу:

Перейти

19 из 22