Вельяминовы. Начало пути. Том третий

—Выдавай нам вора, — издевательски велели с крыльца, — тогда и поговорим!

—Я спущусь к ним, — вздохнул Басманов, — а вы, государь, идите к царице, успокойте ее.

—Где мой меч? – сквозь зубы спросил Дмитрий. Выматерившись, царь вырвал алебарду стоящего на лестнице охранника.

—Меня так просто не убьешь, — презрительно выпятив губу, он подтолкнул Басманова.

—Идите.

Дверь медленно открылась, толпа отхлынула и Федор услышал жалобный голос воеводы:

—Православные!

Татищев, сплюнув, вразвалочку взошел на крыльцо. Басманов, пятясь, отступал и толпа заревела:

—На кол его!

Засучив рукав поношенного кафтана, Татищев одним ударом кулака сломал ему нос. Воронцов-Вельяминов, пройдя сквозь расступающихся людей, свалил с ног кричащего, хватающегося за кровавую кашу лица Басманова.

—Спасибо, Федор Петрович, так и держите его, — попросил Татищев, медленно перепиливая Басманову горло. Кровь потоком хлынула на крыльцо и толпа возбужденно взвыла:

—Смерть еретику!

Опустив засов на двери опочивальни, Дмитрий выглянул в окно. Труп Басманова, с расколотой головой, втоптали в пыль на дворе. Толпа ломала двери дворца.

—Если побежать по галерее, то можно спастись, — спокойно прикинул Дмитрий. — Дворец не достроен. Я спущусь по лесам, затеряюсь в толпе и уйду в Коломенское. Там Болотников, он поможет. Ничего, еще погуляем.

Двери на крыльце рухнули и он бросился бежать. Когда толпа хлынула во дворец, Шуйский обернулся к Воронцову-Вельяминову.

—Федор Петрович, присмотри, чтобы с государыней ничего невместного не сотворили, — Шуйский издевательски усмехнулся. – Иначе потом хлопот с выкупом не оберешься. Ты, Михайло Никитич, найди ее отца и отвезите их в Разбойный приказ. Пусть пока посидят в подвале.

С Житного Двора, от кремлевских амбаров, донесся восторженный крик:

—Он живой, сука! Спрыгнул с лесов, грудь себе разворотил, руку сломал, но живой!

—Подождет государыня, не денется никуда, Василий Иванович, — рассмеялся Воронцов—Вельяминов. — Пойдемте, истребим сатанинское отродье раз и навсегда.

Вокруг стонущего человека завывала возбужденная толпа. Кто-то, выматерившись, заорал:

—Кончать его, суку!

—Водой облили, государь, — услужливо сказал кто-то из стрельцов Шуйскому.

Дмитрий кричал, закусив посиневшие губы:

—Больно! Больно как! Я сын царя Ивана, оставьте меня! Я его сын!

—Инокиня Марфа здесь неподалеку, — задумчиво проговорил Шуйский. — Она из Новодевичьего в Вознесенский монастырь днями перебралась. Сбегайте кто-нибудь к ней через площадь, спросите, ее ли он сын.

—Василий Иванович, — неслышно сказал ему на ухо Татищев. – Вы же сами знаете...

—Знаю, — безмятежно ответил Шуйский. — Не волнуйся, Михайло, вот она смотрит, — Шуйский указал на высокую, тонкую фигуру в черной мантии. Инокиня Марфа стояла у окна монастыря.

—Ты в Угличе не был, а я был. Она вспомнит набат.

Били, гудели колокола кремлевских соборов. Стрелец, вернувшись, махнул рукой:

—Вдовствующая государыня сказала, что ее сына убили в Угличе!

Шуйский наступил на сломанную руку Димитрия. Раздался сухой треск и раненый страшно, по животному, завыл. Князь велел:

—Кончайте с ним!

Выстрелив из пищали в слепо ползущего куда-то Димитрия, Федор приказал стрельцу:

—Алебарду сюда давай!

Пнув исколотый пиками труп, Шуйский заметил:

—Людям понравится, коли они с Басмановым на Красной площади полежат. Я распоряжусь. Вы, бояре, Мнишеков собирайте, как и договорились.

Оскальзываясь в лужах крови, Федор пошел к изломанному дворцовому крыльцу.

Забившись в угол опочивальни, Марина осторожно выглянула наружу. Толпа волочила к Фроловским воротам полуголый труп мужа. Кто-то крикнул:

—Басманова тоже тащите, кинем его в навоз.

Проколов тело воеводы вилами, здоровый мужик понес его вслед за толпой. Оглянувшись, девушка взвизгнула. Дверь опочивальни, треснув, упала. Марина схватилась за жемчужное ожерелье поверх богатого бархатного опашеня.

—Пан Теодор!

Хмуро оглядев палаты, он махнул стрельцам:

—Дверь на лестницу закрыть и никого сюда не пускать!

—Пан Теодор, — пробормотала она, тяжело дыша. — Пан Теодор, наконец-то!

Он отшвырнул обломки двери.

—Так, пани Марина. Сейчас найдут вашего отца, опосля чего вас отвезут в Разбойный приказ, а оттуда в ссылку, куда новому государю угодно будет.

Марина не успела отпрянуть. Брезгливо поморщившись, Воронцов-Вельяминов сорвал с ее шеи жемчуг.

—Наворовали, суки, — выругался он. — Все сие оставите здесь. В казне денег нет, а вы золотом с головы до ног обвешаны.

От него пахло свежей кровью и порохом.

—Как в Самборе, — вспомнила девушка, пытаясь устоять на ногах. — Тогда у него тоже под ногтями запеклась кровь после охоты.

Ее рука потянулась к серебряным пуговицам опашеня.

—Пан Теодор, — Марина опустилась на колени. — Пан Теодор, ради вас я сделаю все, что угодно. Мы можем обвенчаться и царствовать...

Сбросив кику, девушка встряхнула растрепанными черными волосами. Его красивые губы изогнулись в презрительной усмешке.

—Коли я захочу, пани Марина, — ответил он, — дак я вас на площадь Красную выведу, где найдется много охотников на ваши прелести. Об венце царском забудьте, вы обманом его получили. Сбирайтесь, в тюрьме вам немногое понадобится.

Девушка поползла за ним, плача, припав губами к его сапогу.

—Пан Теодор, я прошу вас, не надо. Я вас люблю, вас одного, и буду любить всегда!

—Сие мужа вашего покойного кровь, что вы с моих подошв слизываете, — он рассмеялся. — Сейчас возок за вами пришлют с решетками и вывезут через задний двор. Стоит вам, пани Марина, на Красной площади появиться, дак вы оттуда живой не выйдете. Всего хорошего,

Отбросив с дороги обломки двери, он что-то коротко приказал стрельцам. Марина рванулась за ним, но передняя опустела. На лестнице стоял стрелецкий караул. Засунув в рот рукав опашеня, девушка тихо зарыдала.

На Красной площади гудела толпа. Дюжий мясник, вооружившись длинным ножом, взрезав живот трупу Дмитрия, бросил на синеватые кишки причудливо разукрашенную маску, одну из тех, что готовились для придворного карнавала. Сейчас они валялись в грязи среди вещей, выброшенных из разоренного дворца. Из разорванного рта торчала дудка, тело измазали навозом и засыпали песком. Изуродованный до неузнаваемости труп Басманова валялся в куче рыночных отбросов. Глаза воеводы клевала ворона.

Проехав мимо, Шуйский тихо сказал:

—Хорошо. Дня два пусть полежат, препятствий к поруганию не чинить. Потом зароем их за Серпуховскими воротами на кладбище для нищих.

Федор, кивнув, вгляделся в толпу. Мальчишки насаживали отрубленные головы поляков на пики, стоящие вдоль Неглинки.

—Петька там, — узнал он сына. — Слава Богу, все хорошо.

Одна из голов выскользнула на землю. Парни, хохоча, пинали ее сапогами.

—Батюшка! — Петя помахал ему. Протолкнувшись сквозь толпу, сын восхищенно сказал:

—Слава Богу, конец самозванцу!

Подросток засучил окровавленные рукава рубахи. Федор скрыл вздох.

—Да что это я? Он у меня под Кромами тем годом людей вешал.

—Говорят, больше полусотни поляков зарезали сегодня, тако же и немцев. Никто разбираться не стал, — Шуйский потрепал подростка по плечу:

—Молодец, Петр Федорович.

—Государь, — мальчик склонил рыжую голову.

—Хорошо сына воспитал, Федор Петрович, — бесцветные глаза Татищева усмехнулись и он шепнул:

—Через два дня вас выкликать на царство будут, Василий Иванович, люди готовы.

—Игнатия, патриарха ложного – в ссылку, — велел Шуйский. —Кто из митрополитов не переметнулся к самозванцу?

—Исидор, новгородский митрополит, — ответил Федор. — Он войско приводил к присяге царю Федору Борисовичу опосля смерти Бориса Федоровича.

—Помню, — Шуйский потрещал костяшками пальцев: — Воронье сюда, кажется, со всей Москвы слетелось. Пусть он меня на царство и венчает. Хватит нам недели две, чтобы здесь все обустроить? — князь махнул в сторону Кремля.

—Более чем, — заверил его Воронцов-Вельяминов. — Почти ничего не пострадало, Василий Иванович.

—Первого июня тогда пусть возложат на меня венец царский, — прошелестел князь. — Мы Бориса Федоровича объявим виновным в смерти царевича Димитрия. Мол, он стольникам заплатил, невинное дитя зарезавшим.

Подавив тяжелый вздох, Федор вежливо ответил:

—Разумеется, Василий Иванович.

Подняв гудящую от слез голову, Марина ахнула. В проеме окна раскачивалась веревка. Болотников, улыбаясь, нырнул в палаты.

—Хороша охрана в Кремле, — он рассмеялся. — Хоша отряд по крыше пусти, никто не заметит. Что мы грустим? – он небрежно потрепал по голове девушку:

—Ах, да, вы же овдовели, пани Марина. На Красной площади труп вашего мужа в навозе валяется, весь оплеванный. И с паном Теодором у вас не получилось царствовать.

—Ничего, пани Марина, — взяв открытую бутылку вина, Болотников выпил из горлышка. – Вы посидите пару лет в тюрьме монастырской, лишитесь зубов, а потом вас отправят в Польшу за выкуп. Если вы не сдохнете, конечно, до сего времени.

Марина разрыдалась.

—Пан Иван, я прошу вас! Спасите меня, я все, что угодно сделаю! Только не оставляйте меня здесь! Я кем хотите для вас буду!

Он покачал головой.

—У меня дела, а вы с батюшкой отправляйтесь в Каргополь. Счастливого пути, пани Марина.

Она обхватила его за ноги.

—Но вы же обещали, пан Иван!

Болотников отпихнул ее сапогом.

— Ничего я не обещал. Я с вами развлекался, но я, пани Марина, венчаюсь днями, и буду верным мужем, как положено. Разошлись наши дороги.

—Не трогайте пана Теодора, — выпрямившись, потребовала Марина. Девушка взвыла. Ударом кулака Болотников разбил ей губы.

—Заткнись, сучка, — схватив веревку, вскарабкавшись на крышу, он исчез из вида.

Выплюнув на ковер сгусток крови, схватив с поставца серебряный бокал, девушка запустила его в стену. В опочивальне резко запахло вином. Марина, раскачиваясь, схватила себя за всклокоченные волосы.

— Суки! Суки! Все равно он будет моим! Хоть как, но будет!

В Спасском соборе Андроникова монастыря царила прохлада. Остановившись на пороге, Федор полюбовался темным золотом, багрянцем и свежей зеленью фресок.

— Мы сейчас так не умеем, — вздохнул он. — Две сотни лет почти прошло, как фрескам синьора Джотто в Падуе. Я тогда там неделю почти провел, днями сидел и рисовал. Инока Андрея Рублева сотоварищи, чьих рук здешние росписи, еще будут так же ценить, как синьора Джотто. Жаль, что в Лавре не снимают оклад царя Ивана с его Троицы. Судя по ликам, там есть на что посмотреть.

С деревянного помоста раздалось шуршание. Легкий рыжеволосый мальчик свесил голову вниз.

— Батюшка!

—У тебя штукатурка сохнет, — ворчливо ответил Федор. — Не отвлекайся.

Перекатившись на спину, Степа вернулся к работе. Порывшись в куче холщовых передников, оставленных ушедшими на обед богомазами, Федор поднялся на помост. Устроившись рядом с сыном, он рассмеялся:

—Я смотрю, тебя до ликов не допускают еще в девять лет.

—Лики здесь трогать нельзя, — озабоченно сказал Степан, ловко прописывая растительный узор. — Тако же и одежды. Сие инока Андрея рука, куда нам до нее.

Перехватив кисточку левой рукой, Степа продолжил работать.

—Сбили здесь, что можно было, и по мелочи подновляем, — добавил мальчик.

—Дай я тоже, — пошарив рядом с собой, Федор нашел кисть. —Смотри-ка, — он искоса взглянул на сына, — я правой только могу, а он как синьор Леонардо, обеими рисует. Он все обеими делает, с детства еще. Он похож на Лизу, только волосы у него мои. Петр, тот у нас высокий, понятно в кого.

Федор мимолетно вспомнил черные, тяжелые волосы, дымно-серые глаза.

— Жаль, что я сжег все ее портреты, — он скрыл вздох. — Я рисовал ее в сторожке, обнаженную. Взглянуть бы на нее сейчас. Лиза говорила, что у нее то ли семь, то ли восемь детей. Мальчики все, только девочка старшая. И наша девочка лежит в Несвиже, на их кладбище. Там хорошо, красиво.

—Как Петя? – спросил Степан, на мгновение прервавшись.

—Хорошо, — рассмеялся отец, — на Воздвиженке строителями командует. Пока матушка с Марьей приедут, мы все закончим. Там год хозяйской руки не было, сплошной разор. Сейчас Василия Ивановича на царство повенчаем, дак у меня меньше забот в Кремле будет и я сам стройкой займусь. За матушкой я скоро пошлю, а то ты соскучился, наверное.

Лихим росчерком закончив завиток, Степа признался:

—Соскучился, тако же и по Марье. Вы, батюшка, наверное, проголодались? Я из трапезной блинов принесу, хоша холодные, а все равно вкусные. Я сам пек, — гордо добавил мальчик.

—Давай, — Федор оценивающе взглянул на штукатурку. – Сей кусок мы сделали, а новый вы опосля обеда начнете.

Они сидели на помосте, передавая друг другу жбан с квасом. Степа, пережевывая блины, слушал о фресках синьора Джотто. Вытерев руки, мальчик потянулся за бумагой и угольком.

—И вот, представляешь, — сказал Федор. — Иуда положил Иисусу левую руку на плечо, и смотрит преданно, но видно, что за поясом у него кинжал.

Быстро набросав композицию, Степа мечтательно отозвался:

—Когда я вырасту, то отправлюсь в Италию, Петя хоша Венецию помнит, а я вообще ничего, я же маленький был.

—Все вместе отправимся, — пообещал отец. Притянув к себе сына, он поцеловал рыжий затылок.

— Ты пока здесь сиди. Как матушка вернется, я грамотцу пришлю.

Выходя из храма, Федор оглянулся

— Я в его годы тоже работал. Надо его следующей весной на стройку отправить. Камни ему таскать не по силам, дак пусть отделкой займется.

Спустившись к берегу Яузы, отвязав свою лодку, Федор зло сплюнул в прозрачную воду.

—Болотников, сука, делся куда-то. За одну ночь лагерь в Коломенском снялся и ушел. Бог ведает в кою сторону. Дуня туда ходила, спрашивала в окрестных селах, но никто ничего не знает. Или говорят, что не знают. Еще не хватало, чтобы он народ мутить зачал.

Во дворе городской усадьбы Воронцовых-Вельяминовых пахло свежим деревом. Встретив отца на крыльце, Петя озабоченно спросил:

— Как Степан, батюшка?

—Рисует, — усмехнулся Федор. Поднимаясь по ступеням, он добавил:

— Чтобы не мешал нам никто, понял?

Подросток кивнул.

—От Никифора Григорьевича Дуня приходила с паном Яном. Они принесли водки и закуски, как вы и велели.

—А сами куда отправились? – поинтересовался Федор.

—Гулять, сказали, на Москву-реку, — подхватив топор, Петя пошел к плотникам, чинящим кладовые.

Взобравшись на крышу, перевязав кудри шнурком, мальчик принялся за работу.

Высокий чернобородый мужчина, стоя наискосок от ворот усадьбы, засунул руки в карманы потрепанного кафтана. Обернувшись к своему подручному, он тихо сказал:

—Ежели возки будут выезжать, али еще что, дак немедля сообщи мне, я в обычном месте буду. Говоришь, девка какая-то приходила в Коломенское с лотком, выведывала, где мы?

Неприметный человек ответил:

—Она уж второй раз явилась с пирогами, Иван Исаевич. Белокурая девка, глаза голубые, роста невысокого. Я ее узнаю, ежели увижу. Она здесь тако же была сегодня с мужиком. Он темноволосый, из Немецкой слободы, как мне кажется. На нашего не похож.

—Вот оно как, — Болотников поиграл кинжалом. — Девку сию они за нами следить приставили, дак пожалеет она о сем, поверь мне. Мужик поляк, али немец? Не зарезали его, как всех резали?

—Поляк вроде, — прошелестел подручный. — Они в кабаке обретаются, на улице Чертольской.

—В сей кабак соваться не след, — протянул Болотников. – Я слышал, там такой хозяин, что вмиг в Москве-реке в мешке окажешься. Для сего его у ручья и поставили. Там подпол есть, дак мне говорили, что в тот подпол люди спускались и не видел их более никто. Не надо нам московским ворам дорогу переходить.

—Ничего, — Болотников поскреб в бороде. — Придумаем, как с ними расправиться.

Потрепав подручного по плечу, легко перебежав улицу, он пошел восвояси.

—Не обессудьте, бояре, — Федор разлил водку.— Лизавета Петровна моя приедет из подмосковной и поедим как положено. Тако же и холопов оттуда привезу, а пока здесь разор, как есть разор.

—Дак у всех он, Федор Петрович, — Михаил Татищев принял стопку. — Пройдите по Рождественке да Дмитровке. Все, кто в деревнях сидел, возвращаются и усадьбы чинят.

—Отменные пироги на Чертольской улице, — Шуйский принюхался. — Хоша и постные, а все равно вкусные.

—У вас под Рузой подмосковная, Федор Петрович? – спросил Татищев. — Охота там хороша, наверное. Места глухие, лес непролазный.

—Тако же и рыбалка, — Федор подставил к изрезанному ножами столу покосившуюся лавку. — Там у нас озеро, Михайло Никитич, реки две, Руза и Москва, дак есть где сети забросить.

—Что мы пеплом самозванца в сторону Польши из пушки выстрелили, за сие вам, бояре, спасибо большое, — усмехнулся Шуйский. — Хоша слухи всякие прекратились, однако все равно на заборы лепят подметные листки, что якобы жив царь Дмитрий.

Федор подул на ссадины у себя на руке.

— Мы с Михайло Никитичем в Разбойном приказе человек пять за ребро подвесили, Василий Иванович, и останавливаться не собираемся. Колы у Троицкой церкви поставим и быстро о сих ересях забудут.

—Вот и славно, — Шуйский погладил бороду. — Маринка с отцом уже в Ярославль едет.

Федор поморщился.

—Что-то вы мягко с ними, Василий Иванович. В Каргополь бы ее, в яму подземную.

—Мне перемирие с Польшей заключать надо, — отозвался Шуйский. — Навряд ли они обрадуются, если мы отправим им беззубую развалину, лишившуюся ума.

—Все равно, Василий Иванович, надо их стеречь как следует, — вмешался Татищев. — Не приведи Господь, еще кто выкрасть вздумает, тот же Болотников.

Шуйский сочно выматерился.

—Сего мерзавца надо отыскать. У него тысячи человек в Коломенском стояли. Куда они в одночасье делись? Только от одного самозванца избавились, дак другой появится?

Татищев протянул:

—В листках подметных сказано было, что у царевича Дмитрия, чудом спасшегося, верные воеводы есть. Вот вам и воевода оный, зачем далеко ходить?

—У меня, Василий Иванович, с Болотниковым свои счеты, — заметил Федор. — Найдем, и я его самолично жизни лишу, своими руками.

Федор вспомнил нежную зелень и золото узоров в Андрониковом монастыре.

—Теми же руками, да, — скрыв вздох, он добавил:

—Давайте вторую бутылку откроем. Я на досуге карту нарисовал. Посмотрим, куда Болотников мог отправиться.

Джон вытащил лодку на белый песок.

—Не думал я, что у вас есть такие горы!

—Называются Воробьевы, — отозвалась Дуня. – Здесь птиц много, и ягод, и грибов. Когда я девчонкой была, мы их собирали, а потом на Красной площади торговцам сдавали. Так летом и кормились.

—Когда я девчонкой была, — приподняв белокурую косу, Джон поцеловал ее нежную шею. —А сейчас ты кто?

—Мне на Покров уже семнадцать, — рассудительно сказала Дуня. – О моих годах бабы деток приносят.

Девушка, покраснев, смешалась.

—Я не то хотела сказать, пан Ян, простите, пожалуйста.

—Очень даже то, — смешливо отозвался Джон. — Этим годом не обещаю. Дай Бог, мы только к Покрову вашему до Лондона доберемся и обвенчаемся. Однако следующим годом обязательно.

Бросив на берег кафтан, он скрыл усмешку.

—Хорошо, что Никифор достал мне русскую одежду, все меньше в глаза бросаюсь. Кормят здесь и правда вкусно. Жаль, что вино только в Немецкой слободе можно купить, хотя к водке привыкаешь.

Устроив Дуню у себя в руках, он вдохнул запах цветов.

—Сие Сетунь, — Дуня показала на речку слева, — на ней рыбалка хорошая и на Москве тако же. На том берегу монастырь Новодевичий, где боярские девицы хороших кровей пребывают, тако же и вдовы. Меня Федор Петрович тем годом посылал туда, когда сестру его, Марью Петровну, самозванец постриг насильно.

—Вернемся в Лондон и я разузнаю, куда мог отправиться преподобный отец, — решил Джон. – Говорили, что хотят основать какую-то колонию в Новом Свете. Может быть, он туда поехал. Миссис Марта рассказывала, что она на этих горах родилась. Здесь стояла старая усадьба ее отца.

—Вы правда князь, пан Ян? – робко спросила Дуня.

—Вроде того, — Джон обнял ее покрепче. – Станешь княгиней, как положено. Поместье у меня тоже есть, и не одно. Научу тебя на лошади ездить.

—Сие я умею, — отозвалась Дуня. — Тако же и плавать. Я не в боярской усадьбе росла, а в подвале на Китай-городе. Но шить и готовить я тоже могу, — озабоченно добавила девушка. — Вы не думайте, пан Ян.

—Не думаю, — рассмеялся он. Отряхнув подол ее сарафана от песка, Джон лукаво спросил:

—Где вы здесь ягоды собирали? Есть там где спрятаться в лесу?

—О, — Дуня улыбнулась. – Я здесь каждую лужайку знаю, пан Ян. Там такие места глухие, что ввек никто не найдет.

—Покажи, — он поцеловал ее маленькую руку. – Пожалуйста.

Дуня на мгновение прижалась к его губам.

—Сие, пан Ян, только обещание. Пойдемте.

Она шутливо подтолкнула Джона к тропинке, что вела наверх.

—Ты обещания еще на том берегу раздавать начала, — Джон обнял девушку. — Я тебя долго не отпущу, моя дорогая пани Эва.

Дуня помахала берестяным туеском.

—Кваса фляга и пироги. Вы спали сегодня, пан Ян, а я встала и тесто замесила. Тако же и дальше буду делать.

Представив ее в резной, под кружевным балдахином кровати, среди драгоценных шелков и меха, Джон сказал девушке на ухо:

—Пошли быстрее, потому что я целый день терплю и более не намерен.

Дуня, расхохотавшись, поднялась на откос где зеленой стеной стоял вековой, сосновый лес. Джон, оглянувшись, замер. Над широкой рекой, почти не двигаясь, парил мощный сокол.

—Господи, красиво как, — Джон полюбовался церковными куполами. – Понятно, почему Федор не хочет отсюда уезжать, но я уеду, и не один.

Он улыбнулся, почувствовав сзади легкое дыхание.

—Что это вы? – подозрительно спросила девушка, кладя острый подбородок ему на плечо. Джон взял ее руки в свои.

—Да так. Люблю тебя очень и каждый раз, как об этом думаю, то на месте замираю.

—Я на вас сегодня смотрела, когда вы спали, — шепнула Дуня. — Так, чтобы вы не заметили. Любовалась.

—Я все равно заметил, — Джон рассмеялся. — Быстро веди меня на лужайку, а то мне надо вернуться на Воздвиженку после обедни.

Пройдя мимо Крестовоздвиженского монастыря, Джон незаметно обернулся.

—Это мне уже не нравится. Мужик здесь который день болтается. Следят за Теодором, только вот кто? Вряд ли будущий царь. Теодор его своими руками на престол возвел и Шуйский ему доверяет. Значит, остались у самозванца преданные люди. Болотников куда-то делся. Наверняка, он здесь своего человека поставил.

Воронцов-Вельяминов рубил дрова.

—Не поверишь, — Федор разогнулся и стер пот со лба. — Захотелось в мыльню сходить, починили ее, ан спохватился, что топить нечем. Строители ушли, Петька спит, он устал сегодня, а холопа нет ни одного. Вот и пришлось самому.

Подняв второй топор, Джон велел:

—Дай-ка я.

—Ловко, — протянул Федор. — Ты вроде и маленький, а сильный. Пошли, выпьем. Я договорился, чтобы мне с монастырской трапезной хоша что приносили. Я-то в Кремле обедаю, али где еще, а строителям есть надо. К тому времени, как закончим, дак самый жар будет. Хоша попарю тебя по-нашему.

Пустые горницы прибрали, а от выскобленных полов пахло свежестью.

—Младший мой с Андроникова монастыря приходил, — Федор поставил на стол большой горшок. – Он все убрал и помыл. Лавки поломанные мы с ним выбросили. Здесь надо будет все менять. Ты ешь, окрошка на квасе монастырском. Тако же и хлеб с их пекарни.

—Следят за тобой, Теодор, — Джон выпил водки. – Я третий раз здесь одного и того же человека вижу. Ты уж поверь, что я в этом разбираюсь.

—Болотников, сука, — процедил Федор. – Я думаю, что он под Кромы отправился по старой памяти, где он начал народу землю и волю обещать. Сейчас я Лизу с дочкой привезу из подмосковной, войско соберем к Успению, и я за ним пойду.

—Не надо бы тебе самому в поместье ездить, — Джон отрезал себе хлеба. — Ты говорил, что место там глухое, а ты у нас человек заметный.

—Петра я тем более туда не отправлю, — ответил Федор. — Ему всего лишь тринадцать лет. Ты не смотри, что он высокий такой.

—Не надо, — согласился Джон. — Я сам съезжу за миссис Лизой. В поместье найдется возок какой-нибудь?

Налив себе сразу полстакана водки, Федор угрюмо кивнул и Джон вздохнул.

— Нет никакой причины волноваться. Я осенью венчаюсь и не собираюсь воровать твою жену. Мне хочется, чтобы ваша матушка была спокойна, вот и все.

Воронцов-Вельяминов хмыкнул:

—Я твою матушку помню, когда тебя дядя Матвей еще родителям не вернул. Вот оно, значит, как.