Вельяминовы. Начало пути. Том третий

—Так у него и золота нет, — раздался ленивый голос с порога. Марина застыла с кувшином в руках. Высокий, чернобородый мужчина притянул к себе девушку.

—Государыня, давно не виделись, — усмехнулся Болотников. — Как ваше девство поживает, кое вы в Самборе хранили?

Марина вскинула голову.

— Я замужем, пан Иван, повенчана уже.

—Слышал, — протянул Болотников. — Я вам обещал, что встретимся, так я свои обещания держу.

—Как вам угодно, пан Иван, — выдохнула девушка.

—Хорошо, — Болотников намотал на руку ее растрепавшиеся волосы. — Хорошо, пани Марина. Вижу, вы не забыли, что мне нравится. Пана Теодора я нашел, — он улыбнулся.

—Где? – спросила она, отстранившись.

—Потом расскажу, — пообещал Болотников, притягивая ее к себе. — Горячая вы баба, государыня, повезет пану Теодору. Через три дня он здесь вместе с Шуйским будет мужа вашего убивать. Знаете, небось, что на рассвете в субботу в набат зазвонят. Ждите, он сюда непременно явится.

Вдохнув запах мускуса, Болотников незаметно хмыкнул.

— Где пани Эльжбета, я тоже знаю, проследил за гонцом, что грамотцу к ней привез. Ничего, осталось недолго, я потерплю. Сынка его, Петра, я в Самборе запомнил. Он меня к отцу и привел, на Чертольскую улицу, когда я его в Китай-городе увидел с другими мальчишками.

—Вы не защитите моего мужа, пан Иван? – томно спросила Марина. Болотников расхохотался.

—У меня пять тысяч людей с оружием в селе Коломенском стоят, пани Марина. Коли я захочу, от Шуйского с его заговорщиками одни кишки останутся. Только вот я не хочу, — он резко рванул ее к себе.

Марина еще успела спросить:

—А чего вы хотите, пан Иван?

—Сие мое дело, пани Марина, — он закрыл глаза. — Только ее и хочу. Только пани Эльжбету, навсегда, до самой смерти моей и никого больше. Надо будет, дак хоша всю Москву ради сего сожгу.

Когда он ушел, Марина оправила постель. Позвав прислужниц, она велела нести одеваться, выбрав расшитое алмазами и жемчугом серое бархатное платье западного кроя. Музыка внизу заиграла еще громче. Спускаясь по лестнице, Марина остановилась у распахнутых ставень. Черное воронье каркало над Троицкой церковью, кружась в ясном весеннем небе.

Федор хмуро оглядел сына. Тринадцатилетний Петя казался взрослым мужчиной.

—Что Степан, видел ты его? – поинтересовался он.

—А как же, — ухмыльнулся подросток, — он сейчас сии, как их там…

—Фрески, — помог отец.

—Ага, — откусив от калача, Петя добавил с набитым ртом, — их рисует. В Андрониковом монастыре с помоста не слезает. Я ему строго-настрого велел и носа на улицу не показывать, как вы говорили, батюшка. Гонец от матушки вернулся. Все в порядке у них с Марьей, я вам грамотцу приносил.

—Хорошо, — Федор поскреб в бороде. — Вы где ночуете сейчас с мальчишками, на Яузе?

Сын, кивнув, осторожно спросил:

—На Красную площадь можно прийти в субботу?

—Даже и не думайте, — отрезал Федор. — Сидите в Китай-городе. Когда все закончится, дак на Воздвиженке встретимся. Иди, сейчас здесь люди будут.

Петя тоскливо взглянул на отца и тот на мгновение привлек к себе подростка.

—Повоюем еще, — рассмеялся Федор. — Ты думаешь, что сей Болотников просто так из-под Москвы уйдет? Беги, милый, — поцеловав рыжий затылок, он подтолкнул сына к двери. Когда Петя застучал босыми пятками по лестнице, Федор пробормотал:

—Болотников, сука, неизвестно на чью сторону переметнется. В Коломенском у него тысячи человек. Если они через реку перевалят, то не видать Василию Ивановичу престола. Послать бы туда кого-то, но кого? Хоша бы узнать, что он делать собирается. Хотя за Роберта он мне заплатит, я и Джону тако же сказал.

Задернув занавеску, достав из-под лавки альбом, Федор потянулся за угольком. Он рисовал по памяти, с полузакрытыми глазами.

—Ах, Ксения, Ксения, — тоскливо сказал он, — что же нам с тобой делать?

Закончив, Федор взглянул на бумагу. Она смотрела вдаль, немного отвернувшись. Черные косы струились по спине. В темных глазах девушки поселилась тоска. Вырвав лист, Федор

поднес его к пламени свечи. В дверь три раза быстро постучали. Подняв засов, он впустил Шуйского и Татищева.

—Я велел водки нам принести, пирогов тако же, — князь Василий Иванович удобно устроился на лавке.

—Угу, — Федор развернул план Москвы. — На Ильинке в набат забьют с рассвета. Михаил Никитич со своими людьми все сделает.

Татищев открыл дверь Дуне. Девушка внесла запотевшую бутылку водки и блюдо пирогов. Поймав ее за руку, Шуйский что-то шепнул, кивнув на пестрядинную занавеску соседней каморки. Дуня опустила ресницы.

—Я вас подожду, ваша милость.

Татищев хохотнул, разливая водку.

—Что, Василий Иванович, перед венчанием на царство хотите в последний раз московских блядей попробовать? Потом-то не сможете.

Шуйский тоже рассмеялся.

— Дак такая девка сладкая, что ради нее и от шапки Мономаха можно отказаться, Михаил Никитич.

—К делу, бояре, — велел Федор. – Когда набат забьет и толпа на Красную площадь попрет, там мои люди заорут, что поляки церкви оскверняют, невместное едят, что бесы они и что у царя под сапогами копыта, и сам он тоже бес. Обычные вещи. Тако же Никифор Григорьевич туда несколько девок пошлет, жаловаться, что поляки их опозорили.

—Их опозоришь, — ехидно заметил Татищев, — хоша поляки и вправду насильничали честных женок, а толпа разбираться не будет.

—Насчет Кремля теперь, — Федор отрезал кусок пирога.— На воротах будет сотня немцев наемников, как мне сказали.

—Кто? – заинтересовался Шуйский.

—Неважно, — отмахнулся Федор. — Василий Иванович, велите в ночь с пятницы на субботу раздать народу оружие, которое я договорился привезти из Владимира. Людей соберем на пустоши на Яузе. Кто в Разбойном приказе сидит, дак тех сторожа выпустят. Никифор заплатил кому надо.

—Охрану кремлевскую надо уменьшить, — заметил Татищев. – Сим я займусь вечером в пятницу. Окромя Басмановых, никого рядом с ним не будет?

—Не должно быть, — ответил Шуйский. — Басмановых не жалеть.

—Не собираемся, — уверил его Федор, указав на план Москвы. — Петька мой с мальчишками отметили, где поляки живут, кои не в Кремле обретаются. Их тоже надо навестить.

—Навестим, — Татищев выпил. – Что с сей блядью? Тоже, как мужа ее? – он сделал недвусмысленный жест.

—Не надо, — велел Шуйский. — Пусть ее не трогают. Сошлю в Ярославль вместе с ее отцом, а потом за выкуп в Польшу отправлю. Денег нет в казне, бояре, все на французское вино да серебряные упряжи потратили. Вот еще что, — он помолчал. — Надо кого-то к Болотникову послать. Хоша бы понять, что он делать намерен, а то, ежели он через реку полезет самозванца защищать, дак мы не устоим.

—Пошлем, — сказал Федор. — Есть у меня человек один на примете. Он все сделает, как надо.

—Ладно, — Шуйский поднялся, — пойду я, бояре. Напоследок сладкого отведать хочется, а то вы жените меня на колоде хороших кровей, и придется с ней жить, — он рассмеялся.

Когда дверь за князем закрылась, Татищев, поиграв кинжалом, невзначай заметил:

—Василию Ивановичу шестой десяток идет, и в первом браке у него детей не было. Вам сколько, Федор Петрович, тридцать четыре?

—О чем ты, Михаил Никитич? – подозрительно спросил Воронцов-Вельяминов.

—Двое сыновей у вас здоровых, кровь с молоком, — словно не слыша его, продолжил Татищев. — Ни о чем, Федор Петрович, подумалось просто. Завтра увидимся.

Бесцветные глаза холодно блеснули. Неслышно отворив дверь, Татищев исчез.

—Голову чуть выше подними, — велел Федор Дуне. — Так и сиди, не двигайся.

В раскрытом окне светелки переливался нежный золотистый закат, звонили колокола церквей, с реки дул свежий ветер. Зажав в зубах свинцовый карандаш, растушевывая рисунок хлебным мякишем, Федор пробормотал:

—Хорошо!

—Вы нас по столько раз рисовали, — смешливо сказала Дуня. — Зачем вам сие?

—Я каждый день рисую, — отозвался Федор. — Иначе нельзя.

Девушка, помолчав, робко спросила:

—К вам, Федор Петрович, мужчина приходил, поляк, пан Ян. Придет он еще?

—Придет, — рассеянно ответил Федор. Девушка только грустно вздохнула. Закончив рисунок, он велел:

—Завтра с утра в Коломенское отправляйся. Никифор Григорьевич тебе лоток устроил, будто ты вразнос торгуешь. Посмотри, сколько человек у Болотникова и что там говорят — куда они двигаться собираются. Сможешь?

Дуня кивнула изящной головой. В окошке светелки над московскими крышами уже повисла бледная луна.

Фроловские ворота Кремля стояли широко открытыми. Немецкие наемники, пьяно перекликаясь, бродили по кремлевскому двору. Полюбовавшись Троицкой церковью, Джон быстро прошел на Красную площадь. На поросшем свежей травой откосе Неглинки устроились мальчишки с удочками.

Самый высокий, по виду лет семнадцати, в потрепанном кафтане, поймав взгляд Джона, указал вниз по течению реки.

Постояв немного, разглядывая рыночную толчею, Джон ленивой походкой направился восвояси.

—Вырос сын Теодора, — хмыкнул он.— Когда мы в Венеции играли в мяч, ему было семь лет.

Джон заставил себя не думать о ее изящно вырезанных, самих сладких на свете губах.

—Оставь, — сказал себе он, — удостоверься, что она в безопасности и уезжай. Ты еще в Венеции услышал, что она тебя не любит.

Под деревянной галереей, переброшенной через ручей, царила прохлада. Неслышно подойдя, Джон опустился рядом с Федором.

—Я смотрю, ты уже не боишься, — заметил он после недолгого молчания.

—Посидел бы ты с мое в четырех стенах, тоже бы на улицу рвался — сварливо отозвался Воронцов-Вельяминов. – В Кремле никто ничего не подозревает?

—Царю уже кто только не говорил, что завтра утром на Ильинке в набат забьют, — лениво ответил Джон. — Он отмахивается, что все это ерунда и надеется на Болотникова.

—Я человека в Коломенское послал. Он должен прийти скоро, — Федор почесал в голове. – Тебе в Кремль возвращаться не след. Кстати, как ты туда пробрался после Новых Холмогор?

—У вас всюду неразбериха, — отмахнулся Джон. — Любой, кто знает польский, сейчас приходится ко двору, а бумаги у меня хорошие, надежные.

—Да, — Федор сплюнул. – Доберись я тогда до Новых Холмогор с Марьей, ничего бы сего не случилось, но я к семье торопился, — он покраснел. — Марья, сам знаешь, лучше любого мужика стреляет и с конями управляется.

—Она все-таки женщина и у нее дочь, — вздохнул Джон. — Судя по тому, что мне рассказали твоя матушка с Виллемом и Джованни, преподобный отец – страшный человек. Ничего, мы ее найдем, а что касается Кремля, то я и не собираюсь туда идти. Я тебе говорил, что это ваше дело и я не могу в него вмешиваться.

—Однако об охране ты мне рассказал, — не удержался Федор.

—Ничего такого, чего бы вы не могли узнать сами, — рассмеялся Джон. — Ваш самозванец нам не нужен, но помогать вам я не имею права и не буду.

—Сами справимся, — буркнул Федор. Прищурившись, он добавил:

—Вот и Дуня. Послушаем, что она выведала, заодно и перекусим. Ты потом останься здесь до завтрашнего вечера. На улицу не выходи, а то мало ли что. Знаешь, как говорят — глас народа, он ровно глас Божий. Еще под горячую руку попадешь.

В каморке вкусно пахло свежевыпеченным хлебом. Поставив на стол горшок со щами, Дуня смущенно сказала:

—Ешьте, пан Ян, не стесняйтесь, пожалуйста.

—Не буду, пани Эва, — рассмеялся Джон, исподволь полюбовавшись ее белокурыми волосами.

—Почему вы меня так называете? – робко спросила девушка, переминаясь у порога.

—Мне так больше нравится, пани Эва, — Джон взглянул в ее лазоревые глаза.

—Можно ведь, да? Если вам не нравится, я не буду.

—Мне нравится, пан Ян, — она перебирала в руках кончик косы.

—Расскажи, что ты в Коломенском видела, — велел Федор.

—Cадитесь, пожалуйста, пани Эва, — Джон поднялся. — Поешьте с нами. Вы проголодались, путь на тот берег неблизкий.

Устроившись на краю лавки, девушка отщипнула кусочек хлеба.

—Щи я сами варила, — Дуня покраснела, — они с того дня настоялись, вкусные должны быть.

—Очень, — ласково отозвался Джон. — Очень вкусные.

Глубоко вздохнув, девушка покрутила ложку.

—Шатров у них много, как бы ни сотня. Все на конях, с оружием, телеги тако же есть, и даже пушки на оных.

—Пушки-то где они взяли? – удивился Джон.

—Сие дело нетрудное, — хохотнул Федор, — у нас главное, чтобы золото в мошне водилось. За оное тебе и Царь-Пушку с Красной площади выкатят, и хоша весь Пушечный двор на руках вынесут. Главное – плати.

Дуня покраснела еще пуще.

—Они говорили, что на Москву не пойдут. У них пьяных много, а самого Болотникова третий день никто не видел, но вроде здесь он, в городе, — девушка добавила:

—Они сказали, что им все равно, кто царем станет. Как они на Дону гуляли, дак и здесь погуляют.

—Да, — хмыкнул Федор, — Ладно, спасибо тебе. Беги, поспи, а то ты рано сегодня поднялась. С проклятой свадьбой здесь отбоя от посетителей нет.

Что-то пробормотав, Дуня мышкой шмыгнула за пестрядинную занавеску.

—В городе, — Федор задумался, — Москва такой город, что в нем годами можно прятаться и не найдет никто. Хоша на меня посмотри. Здесь высоких чернобородых мужиков каждый второй. Однако, что гулять они собрались, дак сего мы не позволим.

Он повернулся к Джону.

—Ты слушаешь меня али нет?

—А? – отозвался тот. — Слушаю, слушаю. Ты сказал, что вы им гулять не позволите.

Федор усмехнулся:

—Хочешь, я с Никифором Григорьевичем договорюсь и он тебе ее на ночь пришлет? Девка она сладкая, семнадцати годов не исполнилось. Сам князь Шуйский любитель ее на спину уложить. Хоша теперь ему невместно сюда заглядывать будет.

Коротко ответив: «Сам разберусь», Джон вышел из каморки и Федор потянулся.

—Покончим с государем и пошлю за Лизаветой с Марьей. На Воздвиженке за год кто только не побывал. Пущай она хозяйство в порядок приводит, а касаемо остального — там видно будет. Господь все рассудит.

Взглянув на полуденное солнце за окошком, Федор стал собираться. На Москве-реке его ждала лодка.

Волны тихо набегали на травянистый берег. Ниже по течению поблескивали купола кремлевских соборов

—Темза шире, — хмыкнул Джон. – Однако здесь красивее и как цветами пахнет, словно в деревне.

—А в Польше хорошо? – робко спросила Дуня, сидевшая поодаль.

—В Польше-то я и не был никогда, — скрыв улыбку, Джон решительно ответил:

—Очень хорошо, пани Эва. Давайте я вам расскажу о городе, где я родился. Он, правда, не в Польше.

Она слушала, подняв длинные ресницы, а потом восторженно спросила:

—Весь на воде? Зимой она замерзает, наверное? Там на санях ездят, как у нас по Москве-реке?

—Нет, — Джон покачал головой. — Там круглый год тепло, все на лодках катаются.

—И возков там нет, — зачарованно протянула Дуня. — Как в сказке, пан Ян. Хотела бы я там оказаться, а то, окромя Москвы, я ничего и не видела, даже в Лавре не была, — девушка озорно тряхнула головой. – Впрочем, на Москве тоже сладко, люблю я ее.

—Сладко, — Джон искоса посмотрел на нее. — Господи, она словно картина синьора Боттичелли, которую я видел во Флоренции. Она та, что справа идет и разбрасывает цветы. Улыбка у нее такая же. Флора, да.

Сорвав цветок, Джон задумчиво спросил:

—У вас девушки гадают на жениха, пани Эва?

—А как же, — она рассмеялась. — Лепестки отрывают, пан Ян.

—Хотите? – Джон придвинулся к ней поближе. От девушки пахло весенним лугом и у него сразу закружилась голова.

—Меня никто замуж не возьмет, пан Ян, — грустно сказала Дуня. – Я с четырнадцати лет сим ремеслом занимаюсь. Я подкидыш, без роду, без племени, на улице выросла. Сначала я Христа ради по церквям просила, на Красной площади с лотков воровала, а потом к Никифору Григорьевичу пришла. Дорога-то известная, — она отвернулась.

—Этого вы не знаете, пани Эва, — ответил Джон. — Погадайте, пожалуйста.

Она несмело взяла цветок и Джон решил:

—Хватит, я увезу ее отсюда, когда Федор с семьей окажется в безопасности. Нечего ей здесь прозябать.

Лепестки взвились в воздух и Дуня расхохоталась:

—Получилось, что по сердцу я кому-то, вот уж не думала!

Джон спросил:

—Пани Эва, можно вас за руку взять?

Девушка кивнула, опустив ресницы. Джон нежно коснулся тонких пальцев.

—Накиньте мой плащ, а то вечереет, холодно.

Дуня вздохнула.

—Не надо вам сейчас на улице показываться, пан Ян. Видно, что вы нездешний, мало ли что случится.

—У меня есть и сабля и пистолет, — ответил Джон. — Не случится, пани Эва, поверьте мне.

—Все равно не надо, — твердо ответила девушка. Пойдемте, — она потянула Джона за руку. – В кабаке сегодня гуляют. В Кремле веселье и у нас тако же. Поспите в Федора Петровича каморке. Я вам все чистое принесу, и воды согрею помыться.

Джон взглянул в лазоревые, как небо, глаза:

—Пани Эва, если вы хотите, то...

Она долго молчала, а потом, утерев слезу, шепнула:

—Очень хочу, пан Ян. Как я увидела вас, так и хочу, и всегда хотеть буду. Только ведь...

—Все будет хорошо, — Джон неловко коснулся ее теплой щеки. — Все будет хорошо, счастье мое.

В раззолоченных нижних палатах кремлевского дворца гомонили перепившиеся гости. Дмитрий Иоаннович поковырялся в зубах.

— Семь десятков музыкантов, дорогая моя. На Москве такого никогда не видели. Я намерен устраивать балы каждую неделю. Московский двор должен стать таким же блестящим, как парижский.

От царя разило потом. Марина вспомнила, как Басманов предупреждал мужа о настроениях московитов.

—Якобы им не нравится, что царь не ходит в баню, — поймав взгляд сидящего неподалеку отца, Марина выразительно закатила глаза. Юрий Мнишек только развел руками. Потянувшись за изящной вилкой, отец стал расправляться с куском осетрины.

—Вилки им тоже не нравятся, — кисло хмыкнула Марина. — Вилки, польское платье, музыка, танцы – им ничего не нравится. Теодор жил в Италии и мы быстро наведем здесь порядок. Они скинут дикарские одежды и постригут бороды.

Погладив короткую, на польский манер, бородку воевода Петр Басманов наклонился над креслом царя. Выслушав его шепот, Дмитрий отмахнулся.

—Вздор, — громко рыгнув, он повторил:

—Вздор, я ничего не хочу слышать. Москвичи преданы мне и никогда не поднимутся против законного царя.

—Государь, — Басманов повысил голос, — сегодня черни раздадут оружие. Я прошу вас, велите прочесать город.

Дмитрий, пьяно покачиваясь, поднялся.

—Сидите, господа, сидите.

Расстегнувшись, он помочился на расписанную золотом стену.

—Завтра мы с государыней будем спать до обедни, а вы пируйте дальше, вина еще много.

Он щелкнул пальцами.

—Принесите в нашу опочивальню еще вина. Не беспокойтесь, господа, отряды Болотникова в Коломенском верны мне, и встанут на мою защиту. Музыканты, играйте громче! Я хочу, чтобы сегодня все веселились!

Его липкая, холодная рука зашарила по колену Марины и девушка заставила себя сказать:

—Доброй ночи, господа, встретимся завтра утром.

В опочивальне его вырвало в подставленный Мариной серебряный таз. Царь заснул, уткнувшись лицом в подушку, похрапывая. Налив себе вина, закутавшись в меховую полость, Марина села в кресло. Над Кремлем висела черная, беззвездная ночь, дул резкий ветер. Внизу все завывала назойливая музыка.

В каморке, устроившись на лавке, Дуня положила голову на плечо Джона.

—Я у Федора Петровича спрашивала, вернетесь ли вы, — призналась девушка. — Как он сказал, что вернетесь, дак мне сразу хорошо стало, — Дуня прижалась щекой к его руке. — Тепло, как на солнце.

Джон поцеловал ее белокурый затылок.

—Я видел, что ты на меня смотрела и тоже глаз от тебя отвести не мог, — прижав девушку к себе, он добавил:

—Когда здесь все закончится, я тебя увезу. Я бы и сейчас увез, но мне пока нельзя уезжать.

—Далеко увезете, пан Ян? – Дуня поцеловала его пальцы. — Да хоть бы и на край света, только с вами.

—Далеко, — Джон вдохнул цветочный аромат ее волос. — По морю. Знаешь, что такое море?

—Слышала, — свернувшись в клубочек, Дуня положила ему голову на колени. — Оно ведь без края, да?

Трещала, шипела свеча. Наклонившись, он поцеловал лазоревые глаза. Девушка счастливо улыбнулась, и Джон согласился:

—Без края. Поплывем с тобой на большом корабле, а потом обвенчаемся и всегда будем вместе.

Девушка лукаво спросила:

—Вы никак замуж меня взять собрались, пан Ян?

—Собрался, — он приник к ее губам и Дуня, глубоко вздохнув, попросила:

—Еще.

—Только это делать и буду, — весело ответил Джон.

—Больше ничего? – один голубой глаз приоткрылся.

—Не болтай, — велел Джон, — а обними меня. Вот так, — он пристроил девушку у себя на коленях. —Сказал бы мне кто, что так бывает, я не поверил бы, — понял он. — Впрочем, папа говорил, когда еще был мальчишкой. Господи, какое счастье.

Потом она лежала на боку, прижавшись к нему белой, белее снега спиной. Джон поцеловал ее куда-то за ухо.

—Меня еще ни одна женщина не любила. Так тоже случается, пани Эва, а я любил.

Повернувшись, она шепнула:

—У вас глаза были такие, пан Ян, как будто грустно вам. Что вас не любили, дак сие прошло и никогда не вернется, покуда я жива, я вам обещаю, — Дуня спрятала лицо у него на плече.

Он проснулся на рассвете от гула колоколов. Звонили, перекликались церкви и монастыри. Поцеловав ее закрытые, сонные глаза, Джон захлопнул ставни.

—Набат, — тихо сказала Дуня, потянув его за руку. — Побудьте со мной, пан Ян, хоша и готовились они к сему, а все равно страшно.

—Ничего не бойся, — Джон обнял ее. — Я теперь с тобой, и так будет всегда.

За окном гудели колокола Москвы — от Чертольской улицы и Конюшенной слободы до Ильинки и самой Красной Площади.

Приподнявшись в стременах, князь Василий Иванович Шуйский крикнул:

—Православные! Царя Дмитрия Иоанновича поляки убить хотят! Защитим государя. Бейте их, никого не жалеть!

Толпа, вооруженная дрекольем и вилами, возбужденно завыла. Федор с высоты своего роста, сидя в седле, заметил знакомые рыжие кудри.

Пришпорив жеребца, поймав сына за плечо, он встряхнул парня.

—Я сказал тебе сидеть на Китай-городе и сюда не соваться!

—Дак здесь все наши, — жалобно ответил подросток. – Мы на плане дома отмечали, батюшка, где поляки живут. Сейчас и покончим с ними одним махом.

—Ладно, только осторожней, — велел Федор. Повернувшись к Михайле Татищеву, он усмехнулся.

—Ловко мы придумали. Сейчас хоша поляки защищать его не полезут и мы их в постелях перережем.

На Ильинке гудел набат, по мосту через Неглинку валили еще люди. В толпе блестели сабли и бердыши. Подняв пищаль, Федор выстрелил.

—Лестницы несите, сейчас на стены полезем!

Фроловские ворота трещали под натиском толпы. Над площадью пронесся низкий крик. Немец наемник, поднятый на вилы, дергался, разбрызгивая темную кровь.

—Началось, — сладко протянул Татищев, доставая саблю. Федор тоже вынул свой клинок.

Ворота рухнули, люди топтали трупы немцев. Кто-то ринулся бежать, но его притащили за волосы обратно к воротам и пригвоздили деревянным колом к доскам. Жеребец Шуйского наступил копытами на затрещавшую голову немца.

Держа меч и наперсный крест, князь поехал к Успенскому собору. Трупы отшвырнули ко рву под стенами Кремля. Толпа, выкрикивая ругательства, повалила за Шуйским. С Ильинки заорали:

—Сейчас живьем на куски порвем!

Спешившись на булыжном кремлевском дворе, Шуйский благогоговейно приложился к иконе Божьей Матери.

—Бить еретика насмерть!

Толпа, улюлюкая, подняв вилы и колья, бросилась к входу в новый царский дворец.

Оглядев опочивальню, Марина дрожащими пальцами подергала золотой крестик на шее.

—Сейчас его убьют и я стану вдовствующей государыней, — пожелала девушка. —Впрочем, ненадолго. Надо потом выйти к толпе и увещевать их. Я правильно сделала, одевшись по-русски.

Она поправила кику серого бархата, расшитую жемчугом и серебром.

—Меня венчали на царство, — твердо напомнила себе Марина. — Я ношу московскую корону и так будет всегда.

Заглянув в дверь, муж выругался сквозь зубы по-польски:

—Ничего не бойся, это пьяная толпа. Я кину им золото и они разойдутся.

Марина, прижавшись к стене, взглянула вниз. Немецкие алебардщики стояли, выставив пики вперед. Из толпы полетели камни и над площадью заметался надсадный крик:

—Руби их!

Толпа полезла на крыльцо. Стая бродячих собак на дворе грызлась из-за свежих кусков мяса. Вороны, каркая, слетались на окровавленные булыжники.

Растворив ставни, Басманов обернулся к Дмитрию.

—Попробую их увещевать.

Высунувшись наружу, воевода громко сказал:

— Православные, вы достаточно пошумели! Хватит убивать невинных, расходитесь по домам!