Вельяминовы. Начало пути. Том третий

—Придет, вернется, я знаю, я верю!

Во льду Шексны зияли черные проруби. Марья Федоровна пробормотала:

—Тогда тоже была весна, снег уже стал рыхлый. Он спас мальчика, спрятал нашего Митеньку. В гробу не мой ребеночек лежал, а чужой. Пусть приедет быстрее, я ждала его все это время...

Нежно погладив образ Спаса, она уронила голову в ладони.

—Мой сын жив! Жив!

Спешившись перед мощными воротами, Федор закричал:

—Открывайте, грамотцу вам привезли из Кириллова монастыря!

Перегнувшись в седле, Матвей тихо сказал Волку:

—И правда, пока мы в Кириллов ехали, пока там стены в обители чинили, весна пришла. Шексна вскрывается, и пахнет как сладко.

Оглянувшись на деревянную пристань, Матвей вздохнул.

—Они там до сих пор лежат. Они так и утонули в обнимку, княгиня Ефросинья и Иулиания. Тогда холодно было, зябко. У Иулиании все ноги в крови были. Прежде чем ее силой взять, я ее кинжалом изрезал. Целая лужа натекла тогда на досках. Господи, наказал ты меня, дак не надо более. Дай мне кровь и плоть мою напоследок увидеть, хоть какую.

Волк хмыкнул.

—Пока мы до Ладоги доберемся, все расцветет. Давно я не плотничал, — он размял мозолистые ладони.

—Ты с топором хорошо управляешься, — заметил Матвей, щурясь от яркого солнца, играющего в стылых лужах на проселочной дороге.

—Тако же и вы, — одобрительно сказал Волк, — даже не верится в ваши годы.

—Дак если топора в руках держать не умеешь, что ты за мужик? – пожал плечами Матвей.

—Я, зять, разные вещи в жизни пробовал, — он тонко улыбнулся, — однако как саблей и топором орудовать и на смертном одре не забуду.

—Игумен Кириллова монастыря нас прислал, поправить вам стены, починить опосля зимы, — сказал Федор недоверчивым глазам, появившимся в узкой прорези ворот. – Тако же и в грамотце сказано его руки и с личной печатью. Федор Петров я, десятник.

Щель захлопнулась и ворота со скрипом отворили. Федор велел рабочим:

—Кирпичи сложите у стены под холст. Как потрапезуем, дак леса зачнем ладить.

Невольно перекрестившись, Матвей тронул с места буланого конька:

—Все будет хорошо.

Волк помешал палкой раствор в деревянной бадье. Федор закричал сверху:

—Поднимайте, вечерня скоро! Сию трещину надо сегодня заделать. Завтра церковью займемся, штукатурку старую собьем.

Поставив бадью на сбитый из грубых досок помост, Матвей вполголоса заметил:

—Племянник мой в своем деле разбирается, ничего не скажешь. Третий день мы здесь, а стены почти все в порядок привели. Что там? — он кивнул в сторону внутреннего двора монастыря.

—Веревки нужны, — тихо ответил Волк, махнув Федору. – Там палаты закрытые, отдельно стоящие и церковь при них своя. В трапезной сказали, что они на общие обеды не ходят, им еду в кельи приносят.

—Да, — Матвей вытер рукавом армяка пот со лба. – Я смотрю, что самозванец их далеко запрятал.

—Здесь и Ксения Годунова, — добавил Волк. – Она ведь тоже наследница престола, Матвей Федорович.

Над Шексной играл алый закат. К вечеру похолодало. Дым из трапезной упирался столбом в усеянное бледными звездами небо.

Матвей, кисло усмехнувшись, сплюнул в снег.

—Как у нас других наследников нет, дак и Борькина дочь сгодится на худой конец. Сначала Борис Федорович сестру под царя Федора Иоанновича подложил. Тот, окромя как кошечек гладить, ничем иным заниматься не мог, — Матвей помолчал. – Борька, видать, думал, что родит Ирина такого же блаженненького, а он из-за спины племянника править начнет. Борька же худородный. Кто б хороших кровей дочь с дураком повенчал, хоша и царем московским?

Матвей подышал на застывшие руки.

—Хорошо, что царь Иван в сторону Федосьи твоей покойной посмотреть не успел. Али смотрел, да руки у него не дошли. Марфа бы волей дочь не отдала, понятное дело. На сестре моей Иван Васильевич сам хотел жениться во время оно.

Волк аж рот раскрыл.

—Женился бы, — Матвей поднял со снега топор, — дак нами бы сейчас Марфы сын правил. Как Федор, скажем, — он расхохотался. – Я Селима не знал, но что Марфа мне описывала, дак он ровно Иван Васильевич покойный был. Может, мягчее немножко.

Матвей поправил истрепанную заячью шапку.

—Как стало понятно, что Ирина неплодна, дак Борька бочком на трон влезать стал и влез. Что далее было, знаешь ты. Заодно он младшего сына Ивана Васильевича убил ради сего, ребенка восьми лет. Чего не сделаешь, чтобы шапку Мономаха на тебя надели, — Матвей помрачнел.

—Дак а Ксения, — спросил Волк, идя к трапезной, — Федор говорил вроде, что, когда самозванца скинут, то Шуйский на трон взойдет?

—У него хоша кровь получше, — отозвался Матвей, — только детей у него нет, и навряд ли появятся. Ксения девка молодая и здоровая. Когда Шуйский помрет, дак самая смута из-за нее и начнется, помяни мое слово. Охота же Федору в сие влезать.

Скинув шапку, Матвей шагнул в жарко натопленный подвал. Строителей кормили отдельно. Мать-келарь умильно улыбнулась:

—Сегодня у игуменьи именины, дак она велела вам со своего стола пряников послать.

—Водки бы, — сказал тоскливо кто-то из рабочих, однако осекся, заметив холодный взгляд Федора.

—Как закончим все, дак и погуляем, — пообещал десятник, принимаясь за вареный горох с луком и льняным маслом. – Ведро вам выставлю, в Кириллов за ним съезжу, а потом расчет дам.

—Дак если б задаток, Федор Петрович... — робко пробормотали с конца стола.

Отложив ложку, Федор взглянул на мужика и тот, опустив глаза, замолчал.

—Будет так, как я сказал, — Федор отрезал себе кусок хлеба толщиной с руку. Наклонившись к Матвею, он шепнул:

—Опосля трапезы на дворе задержитесь.

Мать-келарь внесла большой кувшин со свежим сбитнем и румяную пряничную коврижку.

—Хоша бы в сбитень вина подбавили, что им стоит, — вздохнул кто-то. – У людей мясоед на дворе, а мы кою неделю по обителям постимся.

—Ничего, — рассмеялся Федор, — потом мясо слаще покажется.

Поднявшись, задевая головой потолок, он накинул полушубок.

—Завтра на рассвете начинаем. Кто заспится, того самолично в Шексне искупаю.

Снег хрустко скрипел под ногами. Федор поднял голову.

—Я сегодня попытаюсь попасть в палаты, но вы со мной не ходите. Толпа ни к чему, заметят еще.

—А как ты туда проберешься? – поинтересовался Матвей.

— Я строитель, — хмыкнул племянник. – Мне по стенам лазить привычное дело. Веревки крепкие, выдержат. Посмотрю там ли они, а коли там, дак придумаем, как их вызволить.

—Может, посторожить? – спросил Волк. – На всякий случай.

—Они с курами спать ложатся, — Федор почесал рыжую бороду. – Вона тихо как. Спите, а то вы к нашему делу непривычные. Вижу, что замаялись. Сам справлюсь.

Матвей зевнул.

—И, правда, Михайло, пойдем почивать. Мой племяш всех до рассвета поднимает и нельзя сказать, чтобы здесь кормили сытно. Дак хоть поспим вдоволь.

Голоса родни затихли, хлопнула дверь подвала. Заглянув в хлипкий сарайчик, возведенный под лесами, Федор хмыкнул:

—Какие крючья я в стену вобью, дак я же и выну потом. Дырки не заметят. Сие не трещины, можно не заделывать.

Намотав на руку веревку, подхватив крючья, он поднялся на леса.

Волк лежал на нарах, закинув руки за голову, накрывшись полушубком. Вокруг храпели рабочие, кисло пахло потом и грязью. Он усмехнулся:

— Хоша тараканы по лицу не ползают, и на том спасибо. Как без Федосьи одиноко, никогда я так не ворочался. Господи, обнять бы ее, хоть раз напоследок. Как умру, дак мы свидимся на небесах, но тебе, Михайло Данилович, умирать нельзя, у тебя дети на руках.

Перевернувшись на бок, уткнув лицо в шапку, Волк закрыл глаза.

Золотой детский крестик переливался алмазами. Наклонившись над богато убранной кружевами колыбелью, Волк ласково сказал младенцу:

—Доброе утро!

Дитя зевнуло, протягивая ручки. Осторожно подняв младенца, Волк поцеловал его в теплый лоб.

—Мама де? – озабоченно спросило дитя.

—Здесь, милый, — раздался мягкий голос. Женщина, стоя сзади, положила голову Волку на плечо. За раскрытыми ставнями переливалась на солнце величественная река. Над мягкими зелеными холмами на противоположном берегу кружились птицы.

—Папа! – радостно проговорил ребенок. – Папа!

Волк прижал к себе дитя и женщина обняла его. Он поднес к губам маленькую нежную руку. Она рассмеялась.

—Видишь, еще года нет, а уже «папа» сказал.

Проснувшись, Волк полежал, рассматривая низкие своды подвала.

—Я так и не увидел ее лица, — пробормотал он.

Поднявшись с колен, Ксения перекрестилась.

—Господи, пришли его скорее!

Выйдя в стылый коридор, девушка подняла свечу.

—Все спят уже. Господи, хоша бы я в отдельной келье обитала, но самозванец велел нас вместе поселить.

Горько усмехнувшись, девушка пошла к жилым палатам. Из темной ниши выступила тень и Ксения, уронив свечу, приглушенно вскрикнула. Огромная ладонь закрыла ей рот. Толкнув девушку к стене, Федор шепнул:

—Ты одна спишь?

Глаза девушки расширились и Ксения помотала головой.

—С Марьей Петровной, вдовой Романа Михайловича, что при брате моем был. Ты приехал?

—Приехал, — усмехнулся Федор. – Кто еще в кельях?

—Дочка Марьи Петровны, Аннушка, вместе с юродивой Машей и государыня Марья Федоровна в своей келье, — Ксения приникла головой к его груди.

—Господи, спасибо тебе.

—Завтра ночью одна останься, — велел Федор, целуя ее. Девушка оперлась рукой о стену.

—Да!

—С-снег, — ласково сказала Маша, набрав его в маленькую ладошку. – С-снег!

—Правильно, — Мэри нежно коснулась щеки девушки.

—Хоша морщины ушли, как она сытно есть стала, — вздохнула женщина. – Бедняжка и не знала ничего, кроме хлеба и воды. Похлебку попробовала и расплакалась: «Горячо! Жжет!». Она гуляет каждый день, а все равно бледненькая. Ничего, она оправится. Шутка ли, столько лет под землей просидеть.

С крыши палат капала вода, светило яркое солнце. Мэри сказала:

—Давай, Машенька, птичек покормим. Я крошек от хлеба взяла».

—Т-тепло, — вдруг улыбнулась Машенька. – Т-тепло!

—Хорошо, да, — согласилась Мэри, насыпая крошек в руку девушки. – Кидай, Машенька, не бойся. Слышишь, как птички щебечут?

—П-поют, — ответила та. – П-птички п-поют!

Воробьи, трепеща крыльями, слетели с крыши и девушка удивленно ахнула:

—М-много п-птиц!».

Размеренно зазвонил колокол. Мэри, перекрестившись, бросила взгляд на монастырскую стену, где копошился какой-то мужик. Машенька дернула ее за рукав рясы.

—К-кто?

—Рабочий, — спокойно ответила Мэри. – Он стену чинит, милая. Иди, — она насыпала Машеньке еще крошек. – Аннушка на двор вышла, погуляйте с ней.

Поманив к себе дочь, Мэри шепнула:

—Ждите за палатами, я вас потом заберу.

Аннушка, кивнув, лукаво спросила у Маши:

—Поделишься со мной крошками? Я тоже хочу птичек покормить. Пойдем туда, — девочка указала на зады келий. – Там солнышко пригревает.

—С-солнышко, — улыбнулась Маша. – С-солнышко теплое!

Они ушли рука об руку. Мэри, было, шагнула с крыльца вниз, однако на ее плечо легла женская рука.

—Он приехал! — торжествующе сказала Ксения. – Федор Петрович за мной приехал! Он сегодня ночью ко мне придет!

На щеках девушки полыхали красные пятна и Мэри ледяным голосом ответила:

—Я тако же в келье о сию пору буду, Ксения Борисовна. Об сем вы забыли, видно? Али хотите, чтобы я к игуменье пошла? На Москве вы были дочь царская, а здесь такая же инокиня, как все. За блуд ваш насидитесь в тюрьме монастырской на чепи.

—Марья Петровна! — девушка уцепилась за ее руку. – Я прошу вас, пожалуйста! Переночуйте с Аннушкой сегодня.

—Не приведи Господь, она понесет, — хмыкнула Мэри. – Я уеду, раз Федор здесь, а Ксения младенца невинного душить будет. Федор из монастыря ее не заберет. Да и вообще, — Мэри разозлилась. – Хватит уже. Взрослый мужик, нечего его блуд покрывать. Опасно, ежели их застанут, нам тогда с Аннушкой и Машей отсюда долго не выбраться.

Стряхнув руку Ксении, она твердо сказала:

—Нет!

—Сучка, — выплюнула Ксения. – Сучка лицемерная! Я под него где угодно лягу, хоша здесь, — она указала на лужи посреди двора.

—Сие дело ваше, — безразлично ответила Мэри. – Однако из кельи я уходить никуда не собираюсь.

Сойдя с крыльца, она направилась к церкви. Ксения грохнула тяжелой дверью палат. Резко свернув, Мэри стала прогуливаться по протоптанной вдоль стены дорожке.

—Сие племянница моя, Марья Петровна.

Матвей указал Волку на маленькую женщину в черной рясе и черной отороченной мехом душегрее. Задрав голову, она рассматривала каменную кладку стены. Сунув руку в карман армяка, Волк невзначай раскрыл ладонь.

—Умно ты это придумал, — одобрительно сказал Матвей.

Порывшись в сугробе, монахиня спрятала что-то в рукаве.

—В Японии научился, — усмехнулся Волк. – Штучка простая, долотом недолго выдолбить и крючок ввинтить. Мы потом на веревке подымем и никто ничего не заметит.

Монахиня быстрым шагом вернулась в палаты и Матвей опустился на колени.

—Хоша для вида повозимся, ино чинить здесь нечего, зато все заметно – кто идет и откуда. Веревка у тебя?

Кивнув, Волк осторожно спросил:

—А дочка-то ваша где?

—Не видел пока, — коротко ответил Матвей, разглядывая солнце над Шексной. – Смотри, Михайло, сосульки капают. Скоро здесь все в грязи потонет. Мы с тобой на закат пойдем, там реки вскроются, все быстрее.

—Вот она, — Михайло размотал веревку.

Прицепив к ней что-то, обогнув палаты, монахиня скрылась из виду. Поддев ногтем крышку, прочитав записку, Матвей побледнел. Волк потормошил его:

—Что такое, Матвей Федорович?

Тот едва слышно выматерился.

—Господи, какой дурак! — хмуро сказал Матвей. – Взрослый мужик, женатый, и туда же – головой не думает!

—Да что случилось-то? – непонимающе поинтересовался Волк и Матвей сплюнул на крышу.

—Племянник мой сюда блудить приехал с той самой Ксенией Годуновой. Сегодня ночью навестить ее собирается, совсем ум потерял. Ежели найдут его, то нам ни Марью, ни дочь ее, ни Машку мою ввек отсюда не вытащить.

—Он женат, — возмутился Волк. – Как можно так с женой венчаной обходиться.

—Дак и не пойдет он сегодня никуда, — обернулся Матвей. – Понял, Михайло? Хоша на пороге ляг, а чтоб Федор его не переступил. Еще чего не хватало, из-за его дурости всем рисковать. Иди, — он кивнул на леса. – Обедать пора.

—А вы? – тронул его за плечо Волк.

—Я здесь побуду, — Матвей не отрывал взгляда от монастырского двора. – Иди, Михайло, я спущусь потом.

На белом снегу появились три черные фигуры. Сжав захолодевшие пальцы, Матвей прищурился.

—Дочка!

Из-под ее апостольника выбился золотистый локон. Мэри что-то сказала Маше. Робко подняв руку, девушка едва заметно помахала. Вспомнив записку, Матвей прошептал:

—Не могу я уехать, ее не увидев. Тихо все сделаю и не заметит никто.

Инокини зашли в палаты, а Матвей спустился по лесам к трапезной.

Ему снилась мощная река. Волк опустил руку в прозрачные волны, с шуршанием накатывающиеся на берег.

—Холодная, — понял он. – Ровно, как в Сибири.

Нежные руки обняли его сзади и женский голос шепнул:

—Хорошо здесь.

—Хорошо, — согласился Волк, целуя ее ладонь. Женщина смешливо продолжила:

—Пойдем, дитя спит и ты отдохнуть хотел.

Он потерся щекой о ее руку.

—Мы еще посмотрим. Я, может, и отдохну, а вот кто-то вряд ли.

Голос рассмеялся и Волк хотел повернуться, но его пальцы нашарили только темную пустоту. Приподнявшись на локте, он отпил кваса из деревянного жбана. За спиной зашуршала одежа. Волк тихо поинтересовался:

—Куда это ты собрался, Федор Петрович?

—Спи, — велел Федор, застегивая полушубок. Легко вскочив, Волк загородил спиной дверь.

—Куда?

—Не твое дело, — сквозь зубы ответил шурин.

Голубые глаза Волка блеснули льдом и он шагнул вперед.

—Очень даже мое. Ты, Федор Петрович, в шайке никогда не работал. Коли я один на большую дорогу выхожу, дак мне только перед собой и Господом Богом ответ держать, а коли с подельниками, дак от них секретов быть не может. У кого появятся, тому сразу горло перережут. Самолично я и резал, — Волк улыбнулся.

—Здесь не шайка, — хмуро ответил Федор, засовывая в карман полушубка веревку.

— Дело-то одно делаем, — Волк оперся о дверь. – Ты слышал, небось, как французы говорят: «Un pour tous, tous pour un». Ложись Федор Петрович. Тебе завтра еще в Кириллов ехать за ведром водки, чтобы следующей ночью здесь все перепились.

—Еще всякая шваль мне указывать будет, — пробормотал Федор.

—Язык прикуси, — посоветовал ему Волк. – Я тебя сейчас жалею, потому как ты мне родственник. Был бы не оный, дак я б уже кишки твои ногами растоптал. Сядь, — он указал на нары.

Федор выматерился сквозь зубы, но повиновался.

—Хорошо, — кивнул Волк. – И запомни, Федор Петрович, что от Писания сказано: «Берегите дух ваш, и никто не поступай вероломно против жены юности своей».

Даже в темноте было заметно, как покраснел Федор.

—Стыдно, — протянул Волк. – Оно и славно. Может, разум у тебя в голове появится, а то четвертый десяток тебе пошел, у тебя жена и детки, а ты блудить собрался.

—А ты что за поп? – зло спросил Федор. – Всякий ублюдок будет мне…

Он схватился за разбитый нос.

—Я в браке венчаном рожден, — холодно сказал Волк. – Предков своих до государя Ивана Калиты я знаю поименно. Они все ворами были, тако же убийцами.

Подув на костяшки, он добавил:

—Не мерься со мной кровью, Федор Петрович, не дорос ты до сего. Ополоснись из ведра и спи. Завтра ночью нам работать предстоит.

Кинув полушубок на каменный пол, Волк устроился у двери.

—Я здесь побуду. Коли выйти вздумаешь, — он усмехнулся, – дак я тебе сего не советую, Федор Петрович. Пока по-родственному не советую, по-дружески.

Волк широко, сладко зевнул. Федор выругался, исчезая в темноте подвала. Плеснула вода, заскрипели нары. Волк закинул руки за голову.

– Одним щелчком с таких спесь сбивается. Как можно Лизавету Петровну обманывать? Она его любит, заботится, только на него и смотрит. И детки у них хорошие. Что же то за река? Вроде и Сибирь, но не похоже, теплее. Красиво там, спокойно. Пусть Господь опять мне ту женщину покажет, кем бы она ни была.

Задремывая, Волк понял, что улыбается.

Закрыв за собой дверь кельи дочери, Мэри тихо сказала:

—Аннушка, сбирайся к ночи. Волосы потом отстрижем. Машенька где?

Девочка присела на лавку рядом с матерью.

—В церкви. Мамочка, мы к бабушке поедем?

—К бабушке, к дедушке Виллему, ко всей семье нашей, — Мэри погладила дочь по голове. –Вернемся и отправимся на север, в Нортумберленд, в именье папы. Там теперь все твое, Энни, и титул тоже.

—Если бы папа был жив, — горько вздохнула девочка. – Я так по нему скучаю. Я засыпаю и думаю, что утром его увижу, но потом вспоминаю, что его больше нет, — голос Энни задрожал и Мэри ласково сказала.

— В Новых Холмогорах есть англиканский священник. Мы помолимся с ним за душу папы.

—Скорей бы, — Энни взглянула на мать отцовскими, серыми глазами. – Надоел мне ладан. Я домой хочу, в Англию. Буду собираться, — она легко вскочила с лавки и Мэри хмыкнула:

—Ровно я в ее годы, чистый мальчишка. Оденемся в армяки и шаровары и никто ничего не заподозрит. С лошадьми Энни хорошо управляется. Маша коней не испугается, она их уже видела.

Зайдя в домовую церковь, Мэри опустилась на колени перед образом Спаса, рядом с Машей. Взяв руку девушки, она шепнула:

—Ночью мы уедем, Машенька. Батюшка твой здесь. Помнишь, я тебе показывала его?

Васильковые глаза девушки играли золотом в отсветах огня свечей.

—Б-батюшка, — нежно сказала Маша. – М-мамы нет, б-батюшка есть!

Маша вопросительно склонила голову.

—М-молодец?

—Молодец, — Мэри поцеловала ее в лоб. – Ты длинные слова говоришь, и бойко как. Все будет хорошо. Беги, Аннушка убирается, помоги ей.

Посмотрев вслед хрупкой фигурке, Мэри вздохнула.

—Что смогли, дак то и сделали. Она ровно ребенок. Энни ее взрослее, хоша той девять лет всего. Ладно, — женщина пошла к своей келье. – Вернемся в Англию и заживем с Энни вдвоем. Хотя можно и поработать где-нибудь. Посмотрим, как все сложится.

Толкнув дверь, Мэри встала на пороге и Ксения отвернула голову к стене.

—Все равно он придет, — страстно пожелала Ксения. – Сейчас не смог, дак все равно вернется и придет. Я буду ждать, потому что кроме него, мне никто не нужен. Самозванца скинут и мы заживем вместе. Грех смерти человеку желать, но ежели с женой его что случится, дак мы обвенчаемся. Детей ему рожу.

Девушка услышала голос Мэри:

—Я вам отвар сделала, выпейте.

—Не буду, — помотала головой Ксения. – Не хочу. На все воля Божья.

—Сие на случай, ежели к вам Федор Петрович придет, — усмехнулась Мэри. – За сей отвар вы меня поблагодарите. Коя женщина его выпьет, дак та еще горячей становится. Я сегодня в келье у Аннушки переночую.

Ксения жадно схватилась за кружку и Мэри незаметно хмыкнула:

—Куда еще горячей. Завтра она до обедни проспит, травы хорошие. Марья Федоровна вообще из кельи только в церковь выходит.

Прополоскав кружку в умывальном тазу, Мэри заметила:

— А вы говорите, что у меня сердца нет.

Ксения, зевнув, взбила подушку.

—Простите, — пробормотала девушка. – Я сейчас посплю, чтобы к вечеру готовой быть. Ночью-то мне отдохнуть не придется.

Потянувшись, она закрыла глаза. Повесив кружку на крюк, Мэри стала неслышно складывать вещи.

Зачерпнув оловянным жбаном из ведра, Матвей занюхал водку горбушкой хлеба. Над шумящим подвалом пронесся зычный голос Федора:

—Завтра все спят, ино праздник престольный, грех работать. Тако же и послезавтра. Опосля праздника отдохнуть надо. Не зря я вам одно ведро обещал, а привез три, — он усмехнулся.

Рабочие одобрительно закричали и Матвей тихо спросил у Волка:

—Возы готовы?

—А как же, — отрезав соленой рыбы, Волк рассмеялся. — Соскучился. Хоша она с душком, а все равно лучше нет.

—Мы с Федором стружек туда накидали, штукатурки отбитой, камней осколки. Уложим всех, холстом накроем и никто ничего не заметит, — добавил Волк, пережевывая рыбу.

—Федор из Кириллова обноски захватил, никто на нас во второй раз и не взглянет. Потом коней распряжем, — Михайло почесал в бороде. — Без вшей-то мы не обошлись, Матвей Федорович, кусаются. Тако же и блохи.

Матвей рассмеялся.

—А ты что думал, Михайло? Когда я в первый раз в Углич к Марфе приехал осмотреться, я потом полгода оных тварей выводил. Теперь вот что, — он выпил еще водки. – Вы с возами в лесу меня ждите, на той опушке, где мы договорились. Я в палатах ненадолго задержусь.

—Рискуете, Матвей Федорович, — неодобрительно протянул Волк. – Может, не надо?

—Надо, — коротко ответил Матвей, опять потянувшись за водкой.

—Не много вам? – озабоченно поинтересовался Волк. – Сие не вино все-таки.

Матвей поднял бровь.

—Я не только короля Генриха перепивал, но и царя Ивана покойного, а он мужик здоровый был. Я тоже таков, — он подтолкнул Волка. – Дай рыбы, Михайло. Нет сил слушать, как ты жуешь вкусно.

Устроив пласт соленого сазана на ломте ржаного хлеба, Матвей ловко очистил луковицу.

—Впрочем, куда я Машку везу, дак там рыбы хоша лопатой греби, — крепкие белые зубы вонзились в лук и Волк понял:

—Они похожи с Марфой Федоровной. Ровно кинжалы легкие, а бьют смертно.

Матвей сплюнул на пол кости.

—Отъедем отсюдова подалее и рябчиков постреляем. Я их в глине запеку. Мы так с королем Генрихом покойным делали, когда в Польше охотились. Соль у нас есть, а более ничего и не надо.

На монастырской стене дул порывистый ветер. Среди тяжелых туч едва блестела бледная луна. Волк запахнул полушубок.

— И вправду днем тепло, солнышко припекает, а ночью ровно зима. В Париже о сию пору цветы распускаются. К концу лета я уже в Лондоне окажусь. Возьму детей и отправлюсь во Францию.

Наклонившись, он взял маленькую руку. Блеснули лазоревые глаза и он помог женщине взобраться на стену.

—Вы Михайло Данилович, — шепнула она. – Ножницы есть у вас?

—Имеются, Марья Петровна, — кивнул Волк. – Тако же и одежда приготовлена.

—Мне очень жаль, — женщина крепко пожала его руку. Тонкие, но сильные пальцы оказались ровно такими же, как у тещи Волка.

—Да хранит Господь душу Тео, — Мэри вздохнула. Наклонившись, она вытащила на стену маленькую белокурую девочку.

—Это твой дядя Майкл, Энни,— сказала женщина, — муж покойной тети Тео. Я тебе говорила о ней.

Девочка тоже подала ему руку, как взрослая.

—Я знаю, что вы жили в Японии. Расскажете?