Вельяминовы. Начало пути. Том третий

—Откуда бы мне, — хмуро ответил Федор, — я в кабаке на Чертольской улице прятался. Меня самозванец к смерти приговорил, не мог я по Москве разгуливать.

Матвей вскинул бровь.

—Сколько меня к смерти приговаривали, никогда мне сие не мешало Москвой полюбоваться. Впрочем, ты мужик заметный, так просто мимо тебя не пройдешь. Ты ради чего Шуйского с плахи спас? Мало Бориса Федоровича было, еще одного боярского царя возжелал?

—Царь-то нужен, — угрюмо взглянул Федор на дядю, — хоша какой.

—Наплачетесь, — подытожил Матвей. Подперев голову рукой, он добавил:

—Марья написала, что плохо с Машкой моей. Сие не страшно, оправится. Спокойной ночи, бояре.

Матвей накрылся полушубком, а Волк, закинув руки за голову, спросил:

—Никифор Григорьевич жив-то?

—Жив, — Федор приподнялся на локте, — знаешь ты его?

Низкий бревенчатый потолок золотился бликами единой свечи.

—С той поры, как я подростком был, — ответил Волк. — Сей кабак батюшка мой покойный держал, Данило Михайлович. Как я в возраст бы вошел, Никифор бы мне его передал. Ладно, — Волк махнул рукой, — мы на Москву не заедем. Пущай далее им владеет, не жалко.

—Вот оно как, — задумчиво сказал Федор, — значит, не пропал ты в Сибири-то?

—Я где только не пропадал, — Михайло закрыл глаза и Федор отвернулся к стене.

—С Покрова я Лизавету не видел. В тот приезд не понесла она, надо в сей ее с дитем оставить. Федосья родами померла. Лизавета хоша и младше, а все одно тридцать ей весной. На все воля Божья. Господи, скорей бы до Гориц добраться, Ксения истомилась вся и я тако же. Довезу их до Новых Холмогор и вернусь туда, а потом отправлюсь на Москву.

Догорала свеча, за ставнями выла метель. Федор натянул на себя полушубок.

—Боярский царь. Пусть Василий Иванович посидит на престоле, он человек пожилой, детей у него нет. Не страшно. У меня двое сыновей здоровых, и еще появятся. Как Господь рассудит, так и случится.

На выскобленном полу светлицы лежал яркий солнечный луч. Степа Воронцов-Вельяминов, зажав в зубах тонкую кисточку, отступил от небольшой доски.

—Марья, сиди ровно, не ерзай! – велел он.

Девочка подергала каштановую косу.

—Скучно.

Порывшись в сундуке, старший брат кинул ей тряпичную куклу.

—Займись.

Марья взялась за костяные пуговицы, заменявшие кукле глаза.

—Оторву, — девочка подперла щеку языком. Наклонившись над дощечкой с красками, Степа окунул кисточку.

—За ради Бога. Я в который раз их пришиваю.

Взглянув на очертания детского лица, Степа решил, что батюшке понравится набросок. Ему приходилось беречь бумагу и стирать рисунки, однако этот он хотел оставить до приезда отца. Дверь в светлицу стукнула и старший брат с порога велел:

—Заканчивай!

—Не мешай, — холодно ответил Степа. —Я тебе вчерашним днем начертил снежную крепость. Иди и строй, я тебе для сего не нужен. Будет что непонятно, дак спросишь.

Петр пригладил рыжие кудри младшего брата.

—Батюшка приехал! Тако же и дедушка наш Матвей Федорович, и дядя Михайло Данилович. Мы их и не видели никогда!

Степан, не удержавшись, все же коснулся кисточкой доски.

—Чтобы никто здесь ничего не трогал!

Петр закатил глаза.

—Сдались мне твои краски.

Кинув куклу в открытый сундук, Марья захлопала пухлыми ладошками.

—Хочу батюшку!

Степа оправил на ней простой холщовый сарафан.

—Вроде не вымазалась и слава Богу. Пошли, — он поставил девочку на пол и Марья подняла голову.

—Петя большой!

—Как батюшка, — усмехнулся подросток, подталкивая сестру к двери.

В тепле нижней горницы вкусно пахло щами. Взглянув на детей, Лиза рассмеялась:

—Да придет сейчас батюшка. Они коням корм задают, от Ярославля дорога неблизкая. Накрывай на стол, Степа.

Достав из сундука льняную скатерть, мальчик велел Марье.

—Хоша углы расправь.

Малышка запыхтела, поднимаясь на цыпочках. Знакомый голос сказал с порога избы:

—Где чада-то мои? Уж и соскучились, наверное!

—Батюшка! – Марья бросила скатерть. Взяв дочку на руки, Федор расцеловал ее:

—Какая ты у меня сладкая, Марья Федоровна! Так бы съел тебя с кашей али пирогами!

Не отпуская девочку, он поманил к себе Лизу.

—Баня-то истоплена?

Та кивнула, вдыхая запах кузнечной гари и свежего снега.

—Вот и славно, — отозвался Федор. — Пока мы попаримся, у тебя все поспеет.

—Внуков-то моих показывай, — Матвей расстегнул полушубок. — Лизавета Петровна, ты сама управляешься, холопов нету?

—Какие холопы! – развела руками Лиза. —Здесь у Воронцовых рыбный промысел стоял во время оно. В избе токмо рыбаки ночевали. Корову мы купили тем летом, Петя рыбу удит и охотится, а припасы я из Ярославля привезла. Зато безопасно, глушь вокруг.

Поцеловав дядю в щеку, Лиза вскинула голову.

—Вы Михайло Данилович. Проходите, садитесь, пожалуйста. Я вас париться отправлю, а пока помянем сестричку мою. Мне Федор все уже сказал, — Лиза, перекрестившись, вздохнула.

—Глаз от нее не отвести, — невольно полюбовался Волк, — и маленькая она какая. Сузуми-сан такая была, ровно птичка. Повезло Федору, ничего не скажешь. И дети все, как на подбор, красивые да здоровые.

Федор, усевшись, отломил себе краюшку хлеба.

—Сие Петр Федорович, тринадцать лет ему. Тем годом он у меня уже воевал, как мы супротив самозванца стояли. Далее Степан, тому девять, он у нас, как и я, кисточки с углем из рук не выпускает, — Федор пощекотал дочь, — а сие Марьюшка, ей два годика.

—Дай-ка, — потянулся Матвей к заливисто хохочущей девочке. Та серьезно спросила, рассматривая мужчину:

—Дедушка?

—Он самый, — Матвей покачал ребенка на коленях.

—Чем потчевать будешь, Лизавета Петровна?

Лиза покраснела.

—Небогато, не обессудьте. Щи постные, хлеб свежий, утром пекла, пироги с рыбой и грибами, каша с луком, да и все. И лещи жареные, кашей чиненые. И тельное.

Матвей довольно усмехнулся.

—Давай-ка, зять, выпьем, а то я проголодался.

—И вы тоже, Лизавета Петровна, — ласково попросил Волк, разливая водку. — Хоша немного.

Она опустила глаза.

—Разве что на донышке, Михайло Данилович.

Поднявшись, Федор хмуро сказал:

—Пойдемте, а то жар спадет.

На пороге Волк незаметно обернулся.

—Глаза у нее лазоревые, ровно как у Питера. Марфа Федоровна говорила, что Лизавета Петровна кузина королевы Франции, а она в избе, у печи, с коровой. Скажешь кому, дак не поверят.

—Баня, хоша и черная, — Матвей зевнул, — а лучше ее нет. Хорошо, что сруб на берегу стоит, сразу в прорубь окунулись. Пироги у тебя, Лизавета Петровна, отменные. Я за столом у царя Ивана покойного таких яств не ел.

Лиза пристроила удобнее дремлющую дочь.

—Ешьте еще, Михайло Данилович. В монастыре вас так не покормят, там на одном горохе сидеть будете. Давайте я вам рыбы положу.

Федор угрюмо взглянул на жену.

—Ты иди Марью укладывай. Мальчишки тоже спать отправились. Завтра я помогу Петру с крепостью и со Степой позанимаюсь, а вечером мы в Кириллов двинемся. Нечего здесь засиживаться.

—Спасибо, Лизавета Петровна, — Волк принял от нее миску. — Я так вкусно давно не обедал.

—Вам спасибо, что за Марьей и Аннушкой едете, — вздохнула Лиза. — Поклон им передавайте, может и свидимся когда. Я вам с Матвеем Федоровичем в горнице постелила, спите спокойно.

Поклонившись, она вышла, унося девочку. Волк опустил глаза к столу.

—Господи, да не понимает он, что ли? Ладно, он на плаху ляжет, но семью зачем за собой тащить? Джон еще в Венеции предлагал ему жену с детьми в Лондон отправить. Вот же упрямец.

—Сейчас еще бутылку открою, — Федор потянулся. — Завтра отдыхайте, сколь вам угодно.

Волк твердо ответил:

—Если уж мы здесь, дак жене твоей хоша поможем немного. Что твой сын набьет на охоте в тринадцать лет? Я сам на зверя схожу. Ты давно семью не видел, с ними побудь.

Коротко взглянув на Волка, Федор разлил по стаканам водку. Матвей понюхал хлебную корочку.

—Я вот что подумал, — он выпил, — апосля обители мы разойдемся. Не след в Новые Холмогоры толпой являться, тем более с Машкой моей. Я на Ладогу пойду, а далее своим путем отправлюсь. Я не в Лондон ее везу.

—А куда? – заинтересовался Федор.

—Сие дело мое, племянник, — отрезал Матвей. — От Ладоги до сего места удобней добираться.

Взяв большой кус пирога с грибами, он добавил:

—Тако же и у короля Генриха сих яств не получишь, а жаль.

—Ты, Михайло Данилович, — продолжил Матвей, — Марью с Аннушкой до Новых Холмогор довезешь, где вы и сядете на корабль.

—Нет, — Волк выскреб горшок с кашей, — вам восьмой десяток пошел, Матвей Федорович. У вас на руках дочка окажется. Я вас одного не отпущу, мало ли что случится.

—Да ничего не случится, — буркнул Матвей, — но спасибо, Михайло Данилович. Так спокойней, конечно.

—Ты, Федор, — велел он племяннику, — самолично довези Марью с дочкой в Новые Холмогоры и сам передай на руки нашему человеку. Что бы тебе Марья не говорила, мол, она под парусом ходит и медведей стреляет, от себя ее не отпускай, понял?

—Понял, понял, — Федор широко зевнул. — Я пойду к жене, все же не виделись долго. Вы здесь все оставьте, — он указал на стол, — Лизавета приберет.

Проводив глазами его широкую спину, Волк буркнул:

—Хоша воды принесу , Матвей Федорович, не дело сие. Колодца здесь нет, а склон обледенел. Куда Лизавете Петровне с ведрами по нему карабкаться?

Он стал одеваться, но Матвей взглянул на него снизу.

—Ты с моим племянником будь осторожней, — посоветовал он, — мне Марфа Федоровна об его батюшке рассказывала. Не надо Федору дорогу переходить.

—Мне тако же, — Волк захлопнул за собой промерзлую дверь сеней.

Волк задумчиво разглядывал раскинувшуюся на снегу тушу лося.

— Говорил я, Матвей Федорович, что надо топор взять. Разрубим и донесем до избы. Куда мальчику тринадцати лет сие тащить?

Матвей принюхался.

—Все равно весной пахнет, Михайло Данилович. В Париже о сию пору цветы распускаются, а здесь, — он набрал в ладони снега, — пока сие все растает, мы уж и уедем.

Посмотрев в высокое лазоревое небо, Волк сбросил с плеча переметную суму.

—Матвей Федорович, подкатите бревно какое-нибудь, удобней будет.

—Ты по Москве заскучал, — присвистнул Матвей. — У меня тоже сие случилось, когда мы с адмиралом в Углич отправились. Избы грязные, тараканы во щах, а я сижу и думаю: «Господи, хорошо-то как!».

—Хоша бы по Красной площади пройти, Матвей Федорович, — тоскливо сказал Волк, рубя мясо.

—Вы тоже коренной московский, хоша и на ступенях трона царского рождены, а я в избе на Китай-городе. Вы сие понимаете. Одна она такая на земле, Москва.

Матвей потрепал зятя по плечу.

— Верно, Михайло. Я сюда более не приеду, — он указал на запад, — там жизнь доживу, а ты мужик молодой. Может, и вернешься еще.

—Было б за чем, — Волк сложил мясо в пропитанные кровью холщовые мешки. Матвей подхватил связку битой птицы.

—Сего ты не знаешь, — наставительно сказал он, — когда я в гробу рядом с телом зятя моего отсюда выезжал, дак я тоже думал, что не вернусь никогда. Однако ж пришлось за семьей отправиться. Вот и сейчас то же самое. Что у нас окромя семьи-то есть? Ничего более.

—У меня и той нет, — Волк взял мешки. — Пойдемте, еще воды натаскать надо и удочки у проруби проверить.

—У тебя дети, — присвистнул Матвей. — Я думал, что Иван Васильевич отродясь своих обещаний не выполнял, а видишь – жива моя Машка оказалась. Значит, и у меня семья.

Выйдя на узкую тропинку, ведущую к реке, Волк неохотно сказал:

—Ваша дочь ведь наследница престола царей московских.

Матвей, остановившись, холодно ответил:

—О сем, Михайло, болтать не след. Я тоже языки отрезать умею, не один на своем веку вырвал. Я Машку в Лондон везти не хочу оттого, что там слишком все на виду. К Питеру приезжали, — Матвей сочно выматерился, — хотели из него самозванца сделать. Не хватало, чтобы из-за моей дочки здесь очередная смута поднялась. Дай им Господь с нынешней покончить.

Волк подышал на руки.

—Матвей Федорович, а у вас еще дети были?

—Были, да нет их более, — Матвей помолчал. — Двоих я своими руками убил, мальчиков, а еще один тоже ребенком умер, вечная ему память.

Перекрестившись, Матвей быстро пошел вперед. Волк только вздохнул.

—Прав был Джон. Не надо вопросов задавать, а то скажут тебе то, чего бы ты лучше не слышал.

Над крышей избы поднимался дым и Волк заторопился.

—Щи-то настоялись со вчерашнего дня, сегодня еще вкуснее, — хмыкнул он, — и блины Лизавета Петровна обещала испечь. Хоша и постные они, а все равно блинов хочется. Теперь у них мяса вдосталь будет. Пасха той неделей, пусть отпразднуют, как положено.

Марья прикорнула на лавке, обняв куклу. Заглянув в горницу, Волк сказал:

—Лизавета Петровна, я на дворе лед сложил напиленный с реки. Как вода понадобится, берите и кидайте в горшок. Мы так в Тюмени делали, когда еще колодцы не вырыли. Зимой всякий раз по снегу с ведрами не набегаешься.

Воткнув иголку в ворот рубахи, Лиза поклонилась.

—Спасибо, Михайло Данилович. Летом ничего, с утра десяток ведер принесу и на весь день хватает. Дети в реке купаются, да и я сама тоже, — она нежно зарумянилась.

Вспомнив, как они с Федосьей купались на Туре, Волк, немного смутившись, откашлялся.

— Мясо и птица в амбаре, — он отчего-то вздохнул, — рыбы цельная кадушка получилась. Я строганину сделал, как в Сибири готовят. Теперь я дров наколю. Весна на дворе, а все равно зябко, пригодятся еще.

—Давайте сюда рубаху, — велела Лизавета. — Матвея Федоровича я вещи починила, сейчас вашими займусь. Кафтан тоже, а то он весь истрепался.

—Я плотник, — усмехнулся Волк. — Мне незачем в бархате щеголять, хоть я с юношеских лет одежу хорошую люблю. Я на Москве в шелковых рубахах ходил.

Он снял через голову рубаху и Лиза опустила глаза.

—Господи, красавец какой.

Заметив переливающийся алмазами крестик, она тихо сказала:

—Сие батюшкин у вас.

—Да, — Волк присел поодаль, — Марфа Федоровна отдала его моей жене, когда та в Сибирь уезжала, а потом велела мне его надеть над телом Федосьи, — он отвернулся.

—Можно, — спросила Лиза, — давно я его не видела.

—Конечно, Лизавета Петровна, — он наклонил белокурую голову.

—Будто свежим ветром повеяло, — Лиза осторожно сняла крест. Почувствовав прикосновение ее пальцев, Волк закрыл глаза.

—Господи, как сладко, — понял он. — Что со мной? Нельзя, она замужем, и думать о ней нельзя.

Лиза положила крест на ладонь.

—Батюшка умер, когда мне семи лет не исполнилось. Я его хорошо помню, словно вчера сие случилось. Он был очень добрый, Михайло Данилович. Я таких добрых людей и не встречала более. Нас, детей, он любил одинаково. Хоша его были, хоша нет, разницы для него не было. Возьмите, спасибо, — она протянула крест.

Волк попросил:

—Наденьте, пожалуйста, Лизавета Петровна.

Нежная рука на мгновение задержалась на мягких волосах Волка и Лиза едва слышно вздохнула.

—Когда мы с Федосьей встретились опосля разлуки, — Волк помолчал, — у нее дочка приемная была, Марфа, молочная сестра Даниле нашему. Еще одну дочку, Беллу, она родила от дяди вашего, Степана Михайловича. Мне тоже, Лизавета Петровна, нет разницы. Все они мои дети, — он поднялся.

—Пойду дров наколю, а то обещал и не делаю, нехорошо сие.

—Оденьтесь, — ахнула Лиза. — Холодно на дворе, что вы!

Вскинув топор на плечо, Волк усмехнулся.

—Вы в Сибири не бывали, Лизавета Петровна, где и вправду холодно.

Проводив взглядом его мускулистую, стройную спину, Лиза прислушалась. Марья спокойно сопела носом, а со склона реки доносился веселый смех.

—Мы с Матвеем Федоровичем починим крепость, — крикнул Федор сыновьям, — и можете снова атаковать! Только погодите! Степа, скажи матушке, чтобы обед грела, ино нам скоро уезжать.

Быстро закончив шитье, Лиза сунула в печь горшок со щами.

Проверив упряжь на невидном буланом коньке, Матвей ласково сказал ему:

—Отдохнул? Теперь в Кириллов поедем. Дорога хорошая, гладкая, ты не утомишься. Возьми, милый, — порывшись в кармане полушубка, он протянул коню краюшку хлеба. Взяв ее мягкими губами, буланый нежно заржал.

—Любят вас кони, Матвей Федорович, — заметил Волк, завязывая мешки с припасами.

—Дак и я их люблю, Михайло, — рассмеялся Матвей, садясь в седло. —Меня батюшка покойный учил, а лучше его на Москве коней никто не знал. Лаской надо, тогда конь хоша из огня тебя вывезет. Сестра моя тако же с ними мастерица управляться. Поехали. Федор с семьей прощается, за воротами его подождем.

Волк обернулся. Лиза, в простой шубейке и наброшенном на косы платке, потянулась к уху мужа. Тот улыбнувшись, подбросил на руках дочь и Марья весело завизжала.

—Только б все с ними хорошо было, — пожелал Волк.

—Я вернусь в Париж, и заживу с детьми. Белле тринадцатый год идет, она помогать будет. Господи, взрослая девочка, как время летит, — он поднял голову.

Над Шексной кружилась птичья стая и Волк послушал далекое курлыканье.

—Ах, Федосья, — вздохнул он. — Как же мне без тебя? Так мало мы вместе пожили, а сейчас просыпаюсь ночью и думаю, что она встала воды попить и вернется, но потом понимаю, что нет. И так на всю жизнь.

Он покачал головой и Матвей коснулся его плеча.

—Когда моя жена умерла, Михайло, дак я из дому ушел. Там разное случилось, — Матвей помолчал, — и вспоминать не хочется. Бродил по святым местам, как нищий, босиком, в армяке одном. Лежу в избе, глаза закрою, рукой ее ищу и не нахожу. Правильно от Писания сказано: «Утешайся женой юности своей».

Волк все смотрел на небо. Повернувшись к Матвею, он серьезно ответил:

—Не случится более такого, Матвей Федорович. Мне пятый десяток идет, а когда мы с Федосьей Петровной встретились, мне семнадцать исполнилось и ей тако же. Не знал я, что человек с такой тоской жить может, однако надо, — он пришпорил коня.

—Догоняйте, я небыстро поеду.

Глянув ему вслед, Матвей пробормотал:

—Господи, аж сердце рвется смотреть на него. Может, они с Марьей друг другу по душе придутся. У нее дочь, чего ей одной жить? Хоша Марья, — Матвей покрутил головой, — истинно своих родителей чадо, тронь, дак обрежешься. Прасковья, та помягче будет. Ладно, Господь разберется, что и как.

Поставив Марью на землю, Федор сказал жене:

—На Красной Горке я вас на Москву заберу. Петя при мне останется, а Степана в Лавру пошлем, к богомазам, пусть занимается. Тебя с Марьей я в подмосковную отправлю. Василий Иванович мне отписал, что в порядке усадьба, не разорили ничего.

Потянувшись, обняв мужа, Лиза перекрестила его.

—Ты осторожней, Федя, — попросила она. — Случись что с тобой, куда мы одни денемся? Окромя тебя, у нас другого защитника нет.

—Да все хорошо будет, — Федор поцеловал ее теплые волосы, — а коли понесла ты, дак лучше в подмосковной с дитем отсидеться. Я к вам приезжать стану.

Лиза нежно покраснела.

—Вы матушке помогайте, — велел Федор сыновьям, — тяжело ей одной вас обихаживать.

—Батюшка, — спросил Петя, — а на Москве мы опять воевать будем?

—А как же, — Федор сел в седло, — но, как самозванца разобьем, дак заживем спокойно. С Богом, милые мои, на Красную Горку встретимся.

Лиза и дети, стоя на крыльце, махали ему на прощанье. Тронув коня с места, Федор хмыкнул:

—В подмосковной лучше рожать. Место глухое, там бабок повивальных взять неоткуда. На все воля Божья, — он вздохнул.

—Ксению вскорости увижу, наконец-то.

Догнав дядю, Федор заметил:

—Мы дней через пять в Кириллове окажемся. Жаль, что зима такой долгой выдалась. По реке бы поплыли, все быстрей было бы.

Над промоинами во льду Шексны синело веселое небо. Матвей усмехнулся:

—Сейчас, Федор, все быстрее пойдет. У нас же засыпаешь, дак мороз на дворе и метель, а проснешься – уж и верба распустилась. Пока ты Марью до Новых Холмогор довезешь, навигация начнется.

Лиза строго сказала детям:

—Бегите в избу, холодно еще. Садитесь заниматься, а я с Марьей поиграю, чтобы не мешала вам. Я потом из Евангелия вам подиктую, проверю как вы пишете.

Мальчишки с Марьей зашли в горницу. Закрывая ворота, Лиза взглянула на заснеженную дорогу, вьющуюся по высокому берегу Шексны.

—Уж и не видно никого, — поняла она. — Господи, сохрани их всех. Мужа моего, Матвея Федоровича и Михайло Даниловича. Любил он мою сестричку, грустные у него глаза. Ах, Федосеюшка, что ж ты так мало пожила, сиротами деток оставила?

Лиза задержалась на крыльце.

—Наших бы еще на ноги поставить.

У стены амбара блестели на солнце аккуратно сложенные бруски льда. Улыбнувшись, Лиза скрылась в сенях.

В маленькой келье жарко горела русская печь. Белокурая девочка в темном сарафане послушницы, развернув листок с рукописной азбукой, ласково сказала:

—Давай, Машенька, я тебе покажу, а ты говори коя буква. Ошибешься, дак ничего страшного.

Васильковые глаза наполнились слезами. Помотав укрытой апостольником головой, Маша с усилием выдавила:

—Б-боюсь.

—Не надо бояться, — Аннушка коснулась ее руки, — давай так. Я покажу тебе три буквы, ты их узнаешь, а потом мы покормим щегла, что у государыни Марьи Федоровны в клетке живет. Нравится тебе он?

Робко улыбнувшись, Маша кивнула.

—П-птица.

—Что птица делает?

Стройная женщина в черной рясе с золотым наперсным крестом неслышно зашла в келью. Наклонившись над столом, она погладила Машу по голове.

—Помнишь, Машенька, когда мы сюда приехали, еще осень стояла и птички не улетели. Что они делали?

—П-пели, — с готовностью ответила та.

—Вот как хорошо, — обрадовалась Мэри. — Правильно, пели. Занимайтесь, милые, обедню скоро стоять.

Перекрестив дочь и Машу, она задержалась на пороге.

—Господи, быстрей бы весна. Ежели до Красной Горки никто не появится, дак мы сами уйдем. Нечего здесь сидеть. Я бы и сейчас ушла, но снег на дворе лежит. Опасно сие, да и навигация еще не открылась.

Толкнув дверь своей кельи, Мэри вдохнула запах сухих трав, развешанных в холщовых мешочках по стенам.

—Уж и обедня скоро, Ксения Борисовна. Хватит в окно глядеть, — сухо сказала она.

Ксения, не повернувшись, отозвалась:

—Сердца у вас нет, Марья Петровна. Камень у вас заместо оного.

Мэри коротко усмехнулась.

—Слышала я сие уже. У вас в одном месте свербит, Ксения Борисовна, сами не справляетесь.

Ксения покраснев, промолчала.

—И вот, казалось бы, — холодно продолжила Мэри, — пост и молитва блудные страсти смирять должны, однако вам сие не помогает. Идите в церковь, помолитесь. Может, о другом подумаете, хоша надежды на сие мало.

Она захлопнула за собой дверь и Ксения замерла.

—Скорей бы Федор приехал, — прошептала она, — хоша бы за ворота к нему выбежать, хоша бы как, но только бы с ним быть. Пешком за ним пойду, босиком, куда угодно.

Тоскливо взглянув на пустынную заснеженную равнину, Ксения вышла из кельи.

—П-птица, — Маша насыпала щеглу зерен, — п-птица поет.

—Да! – Аннушка обрадовано взяла женщину за руку. —Видишь, как хорошо ты говоришь! Ты сегодня две буквы узнала, у тебя получается.

В просторной келье мерно гудела печь. Клетка со щеглом стояла на укрытом бархатной скатертью столе. По лавкам разложили меховые покрывала и атласные вышитые подушки. Наклонив красивую голову, щегол щелкнул клювом. По ногам повеяло холодком. В дверях застыла высокая худощавая женщина. Энни немедленно поклонилась.

—Мы уходим, государыня, мы птицу пришли покормить, вы разрешили.

Марья Федоровна молча прошла к пяльцам у окна. Образ Спаса Нерукотворного блестел яркими золотыми волосами. Женщина потрещала сухими пальцами.

—Обедня уже.

—Мы уходим, уходим, — Аннушка дернула Машу за руку. Из-под черного апостольника девушки выбился золотой локон. Государыня сморщила высокий бледный лоб.

—Как у него.

Подойдя к Маше, она накрутила на палец волосы девушки. Та задрожала, но Энни шепнула:

—Потерпи, она так уже делала. Посмотрит и отпустит.

—Как у него, — указав на Спаса, государыня блуждающим взглядом оглядела келью.

—Мой сын жив!

Незаметно закатив глаза, Энни кивнула.

—Жив, государыня! Дмитрий Иоаннович царствует, дай Бог ему здоровья и долголетия.

—Жив! — сине-серые, ровно грозовая туча, глаза торжествующе блеснули. —Это он, — Марья Федоровна прижалась к губам Иисуса, — он его укрыл и спрятал. Он вернется, придет, я знаю!

—Конечно, — Аннушка подтолкнула Машу к дверям. — Иисус вернется, тако же и в Евангелиях написано.

Марья Федоровна что-то забормотала, ударяясь лицом о вышивку. Напоследок поклонившись, девочка вывела Машу из кельи. Не обращая на них внимания, государыня зашептала, глядя в ореховые глаза Спаса: