Вельяминовы. Начало пути. Том третий

—Здесь раньше жила семья де Монтойя. Дон Эрнандо и его дочь, донья Эухения. Не знаете, где они?

Женщина пожала плечами.

—Мы купили дом у совсем других людей, прошлой осенью.

—Большое спасибо, — вежливо ответил Дэниел. Дитя заплакало и мать захлопнула дверь.

Оказавшись на причале, Дэниел взглянул на бирюзовую воду.

—Господи, любовь моя, где же ты? Куда мне за тобой ехать, где искать?

—Здесь она и сидела, — юноша коснулся перил, — сидела и обнимала меня. Девочка моя, — он вздохнул, — как же так?

Часы на соборе пробили полдень и он вздрогнул. Пора было идти в монастырь. Марфа ждала его на паперти собора. Окинув взглядом внука, женщина взяла его под руку.

—Где ты был?

—Гулял, — хмуро ответил Дэниел. —Как здешние лавки?

—Бросились срисовывать фасон моего платья, — усмехнулась Марфа, — одеваются здесь скучно. В самой Испании тоже отстают лет на двадцать, как я заметила в Кадисе. Я такие воротники носила, когда первый раз была замужем. Однако местные индейцы делают красивые ткани. Я взяла для Питера, ему понравится. Пойдем.

Изумрудный шелк зашуршал по мостовой. Запахло жасмином и на шляпе бабушки качнулись перья. Обреченно вздохнув, Дэниел последовал за Марфой.

Стоя перед высокими воротами монастыря Святой Терезы, бабушка тихо заметила:

—Отсюда вряд ли сбежишь. Бедный ребенок. Ничего, сегодня мы ее заберем, а через пару дней можно отплывать. В порту много кораблей и до Кадиса мы доберемся быстро.

Узкая щель приоткрылась. Марфа вежливо сказала темным, недоверчивым глазам:

—Здравствуйте, я сеньора Марта, а это мой сын, сеньор Дэниел. Мать-настоятельница нас ожидает.

Под размеренный звон колокола они зашли в ухоженный зеленый двор. Марфа восхищенно сказала монахине:

—Какой прелестный сад! Такие розы нечасто встретишь и в Италии. Должно быть, это большая работа.

—Это все наши девочки, послушницы, — улыбнулась монахиня, — здесь всего два женских монастыря, у нас и в Лиме. К нам посылают дочерей лучшие семьи колоний.

—Я слышала, — ласково сказала женщина, — когда я попросила благословения на поездку сюда, Его Святейшество очень хорошо отозвался о вашей обители. Вы делаете святое дело, сестра.

Монахиня вспыхнула.

—Боже, вы говорили с его Святейшеством!

—Мой покойный муж, — Марфа набожно перекрестилась, — был близок к его светлости герцогу Тосканскому. Мы часто навещали Рим.

Марфа незаметно сжала руку Дэниела.

Улыбайся! Что с тобой такое!».

Взглянув в грустные глаза внука, Марфа незаметно подергала кружевную манжету платья.

—Да что с ним? Сначала рвался сюда, в море на месте усидеть не мог, а теперь его словно подменили.

Мать-настоятельница ждала их в просторной выбеленной келье. Марфа перекрестилась на распятие темного дерева. Подойдя под благословение, она призналась:

—Удивительно, как чувствуешь святость этого места. Вокруг такая тишина и покой.

—Садитесь, пожалуйста, — настоятельница указала на обитые испанской кожей кресла. Порывшись в бархатном мешочке, Марфа протянула монахине связку бумаг.

—Вот наши документы с печатью и подписью великого герцога Тосканского, Фердинанда Медичи. И письмо от моего брата, злодейски убитого в Риме,— Марфа утерла слезу, — капитана Себастьяна Вискайно. В нем он препоручает свою дочь Беллу в случае его смерти моим нежным заботам.

—Мне очень жаль, сеньора Марта, — перекрестилась настоятельница, прочитав письмо. — Сеньор Вискайно был замечательный человек.

—Да, — женщина вздохнула, — кроме него, у меня никого не было. Я вдова и воспитываю единственного сына, Дэниела. Мой покойный муж, благодарение Господу, был обеспеченным человеком. У нас свое имение в Тоскане и Белла ни в чем не будет нуждаться. Здорова ли она, все ли с ней в порядке?

Сцепив морщинистые пальцы, настоятельница холодно ответила:

—Полтора года назад была здорова, уважаемая сеньора. Именно тогда Белла сбежала из обители, прихватив деньги из ящика для пожертвований. С тех пор мы о ней ничего не знаем, сеньора Марта.

В келье повисло молчание и Марта торопливо сказала:

—Святая мать, мы возместим ваши потери и передадим пожертвование на благо обители. Может быть, Белла дружила с кем-то из послушниц? Не спрашивали вы у них, куда могла отправиться моя племянница?

Монахиня пожала плечами.

—Она была веселая девочка. Брат, наверное, рассказывал вам, что он привез ее сюда дикой, словно волчонок. Нельзя ее винить, потому что девочка потеряла мать.

— Однако она быстро оправилась и славилась набожностью. Белла даже хотела принять обеты. Она ни с кем особенно не была близка. Ее соседка по келье, Анхелика, ничего не знала.

—Может быть, мне стоит встретиться с Анхеликой? – осторожно поинтересовалась Марфа. — Я тетя Беллы. Вдруг девочка что-то мне скажет.

—Она умерла весной, — настоятельница перекрестилась. — Бедное дитя в помешательстве наложило на себя руки. Ее сводная сестра по матери болела. Отчим Анхелики сказал, что разрешит ей выйти из обители, только если та умрет. Сами понимаете, что ему не хотелось давать приданое чужой дочери.

—Конечно, — согласилась Марфа, — это разумный поступок.

Она искоса взглянула на Дэниела. Внук смотрел куда-то вдаль.

—Однако весной ее сестра окрепла и выздоровела, — продолжила настоятельница, — а мать Анхелики родила еще одного ребенка. К сожалению, тоже девочку. Анхелика пришлась бы не ко двору дома. Мать велела ей принять обеты, а она в помутнении рассудка удавилась на простыне. Ребенку было всего четырнадцать. Нам разрешили ее похоронить как обычно. Для сумасшедших это дозволено.

—Пусть Господь дарует ей покой, — Марфа перекрестилась.

В дверь постучали и нежный голос робко сказал:

—Святая мать, сестра-келарь прислала лимонад.

—Заходите, сестра Аннунциата, — разрешила настоятельница.

Стройная монахиня в коричневой рясе внесла поднос. Девушка поклонилась.

—Добро пожаловать в монастырь Святой Терезы.

Дэниел увидел ее каштановые глаза. Белокурый локон выбивался из-под длинной вуали. Он побледнел. Руки Эухении дрогнули и стаканы полетели на каменный пол.

—Сестра Аннунциата! – резко проговорила настоятельница.

—Я все уберу, простите, святая мать, — она выбежала в коридор.

—Ничего страшного, — примирительно сказала Марфа. — Я завтра навещу вас, святая мать, с нашим пожертвованием. Я смогу выпить еще лимонада, не правда ли?

—Разумеется, — монахиня сладко улыбнулась. — Буду очень рада вас видеть, сеньора Марта.

Выйдя за ворота, они молча направились к порту и Марфа потребовала:

—Расскажи мне все.

Отвернув пылающее лицо, указав на гавань, Дэниел пробормотал:

—Надо узнать, не видели ли там Беллу.

Женщина вздохнула:

—Полтора года прошло. Дочь Ворона не такая дура, чтобы сидеть в Картахене. Ящик для пожертвований, — Марфа усмехнулась, — узнаю свою внучку. Немедленно расскажи мне все, слышишь!

Сжав пальцы на раненой руке, Дэниел начал говорить.

Заперев шкап, настоятельница сказала:

—Это очень щедро, сеньора Марта. Благодарю за ваши заботы, мы будем молиться о вашей семье.

—Что вы, — Марфа отпила лимонада, — как я могу не поддержать обитель, где нашла приют моя племянница. Мой сын сейчас в порту. Он хочет узнать, не видел ли кто Беллу, хотя прошло полтора года. Вряд ли нам удастся ее найти, — поджав тонкие губы, Марфа добавила:

—Хотелось бы помолиться за душу моего брата, святая мать. В Риме я слышала, что ваш монастырь славится музыкой.

—Да, — улыбнулась настоятельница, — у нас и раньше был отличный хор. Теперь, когда к нам присоединилась сестра Аннунциата, она взяла на себя руководство послушницами. Она прекрасно играет на верджинеле, чувствуешь себя, как в раю, — вздохнула монахиня.

—Мне бы очень хотелось послушать, — Марфа подняла прозрачные глаза. — Его Святейшество сам отслужил поминальную мессу по бедному Себастьяну...

Голос женщины задрожал и монахиня ласково сказала:

—Это святые слезы, сеньора Марта, их приносят ангелы с небес.

—Спасибо, — женщина вытерла глаза. — Месса была многолюдной, а я и мой сын хотели бы помолиться в одиночестве, семьей. Нас осталось так мало, а теперь и Белла пропала. Я внесу пожертвование в память моего брата, святая мать. Можно нам зайти в церковь?

—Разумеется, — настоятельница коснулась ее красивой, блистающей алмазами руки. Марфа поправила капюшон плаща.

—Я взяла плащ, который я носила в паломничестве. Я прошла пешком от Рима до Саньтьяго-де-Компостела, святая мать, и помолилась у мощей святого Иакова за упокой души Себастьяна.

—Правильно, сеньора Марта, — одобрительно заметила настоятельница. — От любой вещи, побывавшей на Пути Святого Иакова, исходит благодать.

—Я это чувствую! – горячо согласилась женщина.

—Чувствую благодать, хранящую Себастьяна на небесах. Мой сын должен был вернуться, — она достала из бархатного мешочка шелковый кошелек. — Мы недолго пробудем в церкви, уже вечереет. Примите этот скромный взнос, — Марфа перекрестилась. — Поминайте моего брата в своих молитвах.

—Оставайтесь столько, сколько надо, — настоятельница взглянула на туго набитый кошелек.

—Тоже золото, наверное, — она незаметно усмехнулась. — Видимо, сеньор Себастьян как следует нагрешил, если его сестра так заботится о устройстве души покойника.

—Я пошлю к вам сестру Аннунциату, — продолжила монахиня. — Она поиграет, пока вы будете молиться.

—Храни вас Господь, — Марфа набросила капюшон на бронзовые волосы.

Выйдя вслед за настоятельницей на галерею, она помахала ждущему рядом с воротами Дэниелу. Благодатный плащ Марфа купила с утра на рынке. Грубая шерсть кусалась. Исподтишка потерев шею, Марфа взяла внука под руку.

—Верджинел на балконе за решеткой, — неслышно сказала она, — за обедней я все рассмотрела. Поднимешься по боковой лестнице и Эухения тебе откроет.

—Не откроет, — мрачно ответил внук.

—Этого ты не знаешь. Молчи, и делай, как велено, — приказала Марфа. Она громко добавила:

—Боже, святая мать, как здесь хорошо и спокойно! Воистину, Иисус и его святые осенили вашу обитель благословением.

Эухения взглянула с балкона вниз. Женщина стояла на коленях перед статуей Мадонны, держа свечу. В открытых окнах церкви багровел закат.

—Скоро настанет ночь, — равнодушно поняла Эухения, —а потом придет утро. Ничего никогда не изменится. Нельзя накладывать на себя руки, это великий грех. Но как как жить со случившимся?

Болезненно вздохнув, усевшись за верджинел, девушка робко спросила:

—Что вам поиграть?

—На ваш вкус, — донесся до нее нежный голос и Эухения заиграла Adoro Te Devote.

Вспомнив день, когда она разучивала гимн с Беллой, девушка едва не разрыдалась.

—Потом я пошла на рынок, а потом... — пальцы дрогнули, но Эухения справилась с собой.

—Не хочу об этом думать. Он тогда говорил о Белле. Он вернулся за ней, а я стала для него мимолетным развлечением. Продолжай, — велела она себе, — продолжай. До конца дней своих ты не получишь прощения.

Дэниел сжал пальцы на эфесе шпаги.

—И вправду, меньше болят. Господи, — юноша перекрестился, — помоги мне. Пожалуйста, пусть она меня простит, я никогда больше ее не оставлю. Пусть простит, Господи.

Поднявшись по витой деревянной лестнице, он тихо сказал темнеющему за решеткой силуэту:

—Здравствуй, Эухения. Здравствуй, любовь моя.

Она застыла, оборвав мелодию.

—Уходи, и не появляйся здесь больше.

—Эухения, — Дэниел опустился на колени, — я прошу тебя! Я знаю, что виноват, но я больше никогда тебя не покину. Мы уедем отсюда вместе, — Дэниел помолчал.

—Пожалуйста, любимая!

Она приникла лицом к деревянной решетке.

—Эухения, — прошептал Дэниел, — открой мне, я приехал за тобой.

Огненный луч заката осветил галерею. В карих глазах девушки блеснули слезы.

—Нет, — едва слышно ответила она, — нет, Дэниел. Я должна искупить свою вину. Уходи.

Она отвернулась, но юноша протянул к ней руки.

—Эухения, ты ни в чем не виновата, что ты говоришь!

—Я убийца, — жестко проговорила она, — а теперь уходи.

Девушка вернулась к верджинелу и под сводами церкви заметалось эхо музыки. Уронив голову в руки, Дэниел заплакал. Ее стройные, покрытые рясой плечи тоже задергались. Поднявшись, юноша сжал ноющие пальцы.

—Я тебя люблю, — твердо сказал он, — и буду любить всегда, пока мы живы. Открой эту проклятую решетку, иначе от нее и от всего вашего монастыря камня на камне не останется.

Девушка опустила покрытую вуалью голову на клавиши.

—Но как? Как я могу, Дэниел?

—Руками, Эухения, — улыбнулся он. — Открывай, я тебя поцелую и заберу отсюда.

—Ты не знаешь… — она все не поворачивалась к Дэниелу.

—Я привез тебе кольцо, — добавил юноша, — сейчас я тебе его надену, а потом ты мне все расскажешь, если захочешь.

Всхлипнув, Эухения отперла дверь. На Дэниела повеяло ладаном и юноша услышал стук ее сердца.

—Полтора года прошло, — вспомнил он. — Господи, да бывает ли такое счастье?

—Дай руку, — попросил Дэниел. Темный, окруженный алмазами жемчуг переливался на ее пальце и девушка заплакала.

—Дэниел, но ты не знаешь…

—Я тебе сказал, что мне все равно, — он обнял Эухению.— Поторапливайся, любовь моя. Надо выходить отсюда, потому что завтра на рассвете мы отплываем.

Каштановые глаза взглянули на него.

—Но как? Сестра привратница меня не выпустит!

На деревянной лестнице раздались легкие шаги и Марфа велела:

—Дэниел, спускайся в церковь и погляди, чтобы никто здесь не появился.

Он, улыбаясь, взглянул на бабушку и Марфа незаметно вздохнула.

—Господи, хоть они будут счастливы.

Внук сбежал вниз, а Марфа велела женщине:

—Раздевайся. Мы с тобой почти одного роста, никто ничего не заподозрит. Лицо спрячешь под капюшоном.

—Вы его мать? – испуганно спросила Эухения. — Вы же, наверное, не знаете, сколько мне лет!

—Я его бабушка, — Марфа быстро расшнуровывала корсет, — и все очень хорошо знаю. Что стоишь, снимай рясу.

Потянув грубую коричневую ткань вверх, Эухения вздрогнула.

—Что это?

Марфа скинула атласные, на изящном каблуке туфли. Кружевная лента удерживала шелковый чулок. Она усмехулась.

—Пистолет, на всякий случай. Надевай, — Марфа подвинула девушке туфли, — и забери мои кольца. Встретимся в порту, наши сундуки уже на корабле.

—А Белла? — Эухения набросила плащ. —Как же она, сеньора Марта?

—Будем искать ее дальше, — Марфа вздохнула. Натянув рясу, сунув ноги в растоптанные туфли Эухении, женщина привлекла ее к себе.

—Во-первых, бабушка, — сварливо велела она, — а во-вторых, — она посмотрела в карие глаза. — Иди, девочка, бери его за руку, и никогда ничего не бойся.

Она поцеловала гладкую щеку.

—Бегите, увидимся на корабле.

—А вы? – обернулась Эухения. Марфа отмахнулась.

—Я справлюсь.

Спустившись вниз, девушка оказалась в объятиях Дэниела. Он поцеловал мягкие, белокурые волосы.

—Все. Господи, Спасибо тебе.

Когда они подошли к воротам, монахиня вежливо сказала:

—Счастливого пути, сеньора Марта, сеньор Дэниел, приезжайте к нам еще.

—Обязательно, сестра, — ответил юноша, — у вас удивительно благочестивая обитель. Пойдемте, матушка, — он подал руку женщине.

Опустив засов, привратница взглянула в щель ворот. Пара удалялась по выложенной булыжником улице. Зевнув, она вернулась в сторожку.

Присев рядом с Эухенией на узкую койку, Дэниел ласково укутал ее своим плащом. Юноша поднес к ее губам кубок с вином.

—Выпей, пожалуйста.

Зубы застучали по краю и Эухения всхлипнула.

—Я не могу, Дэниел. Я должна тебе все рассказать.

Положив ее голову себе на плечо, юноша погладил белокурые локоны.

— Я вернулся, любовь моя, когда мне вынули пулю. Но у вас было заперто, а у меня началось кровотечение… — он прервался. — Оказавшись на корабле, я свалился в лихорадке.

—Мне хотели отнять руку, она до сих пор плохо двигается. Потом в Лондоне умерла моя мама, ей и сорока не было.

—Прости, — она взглянула на него, — прости, Дэниел.

—Он, — Эухения помолчала, — он тогда сильно избил меня, я не могла ходить. И потом бил, каждый день, из дома не выпускал. Говорил, что я шлюха, как моя мать. Она покончила с собой, когда ее соблазнил англичанин, сэр Стивен Кроу. На морях его звали Вороном. Он отец Николаса Кроу.

Дэниел тяжело вздохнул. Корабль покачивался на тихой воде, в фонаре на переборке горела свеча. В раскрытые ставни каюты тянуло солью и ароматом цветов с берега.

—Ворон погиб здесь, в Картахене, — тихо проговорил Дэниел, — он вместе с кораблем лежит у выхода из гавани. Белла, моя сестра – его дочь.

Эухения отчаянно, как ребенок расплакалась.

—Он бил меня все время, все эти месяцы, а потом пришел и сказал: «У меня нет денег на шлюх, но зачем? У меня дома есть шлюха!».

Дэниел обнял ее.

—Любовь моя, не надо, прошу тебя. Не надо, не вспоминай!

—Он был совсем пьяный, — едва слышно проговорила Эухения, — и ничего не смог. Он ударил меня и рассмеялся: «Ничего, завтра просплюсь, возьму свое и продам тебя в порту. Ты станешь настоящей шлюхой».

Эухения глубоко вздохнула.

— Той ночью я задушила его подушкой, продала дом за бесценок и постриглась. Я думала, что ты никогда не вернешься и мне некуда было идти.

Она разрыдалась, хватая воздух ртом. Поцеловав мокрые щеки, Дэниел заставил ее лечь. Устроившись рядом, он ласково сказал:

—Все, любовь моя. Я с тобой и теперь так будет всегда. Я спою тебе песню, а ты спи. Спи, пожалуйста.

Дэниел замурлыкал испанскую колыбельную. Взявшись за его руку, Эухения измученно задремала.

Помахав удаляющемуся берегу, Марфа обернулась.

—Хороший ветер, капитан?

—Как по заказу, сеньора Марта, — отозвался тот. — Я смотрю, что ваш сын и невестка еще спят?

—У них медовый месяц, — поманив к себе капитана, шепнула Марфа. Испанец рассмеялся.

—Если погода продержится, сеньора Марта, то недели через три мы увидим Кадис. Позвольте мне вернуться к своим обязанностям, — моряк, поклонившись, отошел.

Вверх по трапу поднималась белокурая голова. Эухения встала рядом и Марта строго спросила:

—Ты что здесь делаешь?

—Мне, наверное, надо к вам перейти, — робко ответила женщина. — Как вы добрались из монастыря в порт?

—Один маленький пистолет способен на очень многое, — хмыкнула Марфа, — а ты возвращайся в каюту к мужу.

Обняв женщину, Марфа что-то сказала ей на ухо. Зардевшись, поцеловав Марфу в щеку, Эухения исчезла на трапе.

—Ну что бабушка? – ласково спросил Дэниел, потянув Эухению к себе.

—Велела нам с тобой правнуков делать, — женщина счастливо рассмеялась.

—Паруса по левому борту, — помощник тронул за плечо капитана Хейна и тот оторвался от карты.

—Пусть испанский торговец идет в Кадис, у нас есть дела поважнее. Не хочется тратить ядра и порох, впереди у нас Мозамбик.

Взглянув на мачты, он крикнул:

—Вороненок, давай на марс, ты там давно не был.

Гибкий мальчишка ловко покачался на тросе.

—Есть, капитан!

Хейн улыбнулся.

—Вот чертовка. Сначала пела в кабаке в Веракрусе о девушке с зелеными глазами, а потом подошла ко мне и сказала этак небрежно: «Я знаю, что вы капитан Хейн, и хочу наняться к вам на корабль. Не хочу ходить под испанским флагом». Она заткнет за пояс любого мальчишку!

Капитан помахал подростку на марсе. Тот перегнулся вниз.

—Курс на Африку! Ветер попутный!

—Не горлань, Вороненок! – добродушно велел голландец. — Голос сорвешь и кто нам тогда споет?

Корабль резал носом играющую белой пеной океанскую волну. Вдыхая соленый ветер, Вороненок положил руку на изящный пистолет за поясом. Рядом висела короткая шпага, а по соседству маленький, под руку подростка, кинжал. Коснувшись медвежьего клыка на шее, он встряхнул каштановыми локонами.

—Африка!

Часть третья

Северная Россия, весна 1606

Снежные вихри гуляли по заваленной сугробами улице. Выла, кружилась метель. Темные тучи заволакивали купола стоящего на стрелке Волги Успенского собора.

—Даже звезд нет, — вздохнул Федор, сворачивая за угол к покосившейся избе. —Пасха скоро, хоша и ранняя она в сем году, а все равно холод какой. По Волге как посуху ездят. Оно и хорошо. После такой зимы в монастыре, наверняка, пойдут трещины в стенах.

Толкнув калитку, он замер. В спину Федора уперся клинок. Он, было, потянулся за саблей, однако незнакомый мужской голос велел с ленивой московской развальцей:

—Тихо, боярин, тихо.

—Суки, — беззвучно выругался Федор. — Я вроде затаился, живу как мужик в слободе, никто меня здесь не знает, а все равно явились. Ладно, если их немного, то я справлюсь. Василий Иванович под Москвой, в глуши, его точно не отыскать, а Михайлу Татищева тем более. Еще не родился тот человек, который нашел бы то, что Никифор Григорьевич спрятал.

Подвигав мощными плечами, Федор грубо спросил:

—Чего надо-то?

—В избу нас пусти, — ухмыльнулся голос за спиной. — Мороз на улице, боярин, а у тебя, небось, и печь истоплена, и водка есть. Хоша ты жену с детками в вотчины отправил и бобылем живешь, однако гостей грех за стол не пригласить, хлеба с солью отведать.

Голос рассмеялся и Федор длинно, со вкусом выматерился.

—Слышал бы тебя твой батюшка покойный, — вздохнул голос. — Впрочем, об чем я? Султан хоша с твоей матушкой и прожил два года, но по-русски не разумел.

Воронцов-Вельяминов спросил застывшими губами:

—Ты кто? Бес?

—Можно сказать и так, — согласился голос, подтолкнув его клинком. — Давай, боярин, мне в тепло хочется.

Федор остановился на пороге избы. От печи шел ровный жар, на столе красовалась бутылка водки и глиняные стаканы. В деревянной мисе блестела льдинками мерзлая квашеная капуста. Легкий пожилой мужик с побитыми сединой золотыми волосами резал кинжалом хлеб.

—Что-то вы долго, Михайло, — сварливо сказал мужик, подняв ореховые глаза.

—Он мне показывал, каково материться умеет, — сказал стоящий за Федором.

Отложив кинжал, мужик усмехнулся.

—Вырос племянник-то. Водку пьет, лается матерно, хоша девки у него здесь срамной нет, и то хорошо».

—Я вас последний раз видел на колу возле церквы Троицкой, — хмуро сказал Федор.

—Красиво вышло, — Матвей разлил водку, — потому что, Феденька, все за деньги купить можно. Весь приказ Разбойный тогда кое-что в бумажке получил. Тако же и заплечных дел мастер, тако же и могильщики, подобравшие похожий труп. Умный мужик твой отчим был, храни Господь его душу. Тако же и матушка твоя разумом востра. Чего стоишь? — Матвей вскинул голову. — Садись, гости к тебе приехали, а ты ровно и не хозяин.

Клинок убрали и Федор обернулся. Широкоплечий, с белокурой бородой, мужик протянул руку.

—Волк, Михайло Данилович. Зять я твой, Федосьи муж. Вдовец то есть, — добавил Волк, помрачнев.

Присев на лавку, Федор принял от дяди стакан водки.

—Осенью померла, родами, — сказал Волк, — тако же и дитя. Помянем жену-то мою.

Мужчины выпили и в наступившем молчании Федор буркнул:

—Зачем на улице пужать? Взяли бы и в слободу пришли, здесь недалеко. Я, пока зима, там кузнецом нанялся.

—Такого испужаешь, — протянул Матвей, разглядывая племянника. — Ростом пятнадцать вершков, а кулаки с мою голову. Однако же, Федор, научись избу запирать.

Нажав на выступ бревна, дядя открыл тайник в стене.

—Здесь у тебя грамотцы разные, — усмехнулся Матвей, — за кои тебе голову отрубят хоша завтра. Коли таким делом занялся, Феденька, дак с умом надо.

—Не с руки нам, Федор Петрович, по Ярославлю открыто разгуливать, — заметил Волк, захрустев капустой. — Мы от Печенги сюда пешком добирались. Зима суровая, лед на море встал. Хорошо, что мы успели до Печенги под парусом дойти. Посему только сейчас и появились.

—Ладно, — Федор помолчал, — сегодня здесь переночуем, а завтра в Рыбную Слободу двинемся.

—А, — усмехнулся Матвей, — ты туда Лизавету с детьми отправил. Помню я сию вотчину воронцовскую. Там в Шексне хоша руками рыбу лови. Триста верст оттуда до монастыря. Мы быстро там окажемся, дороги нынче накатанные.

—Строителей где наймем? – спросил Волк.

—В Кириллове, — разлив остатки водки, Федор потянулся за второй бутылью, но Матвей строго сказал:

—Руки убери. Ишь чего, одной ему мало. Спать ложиться будем, — зевнув, он перекрестил рот.

—Когда мы до Рыбной Слободы доберемся, — сказал Матвей Волку, — дак нас Лизавета Петровна хоша покормит по-людски, а не водкой с капустой.

Сдвигая лавки, Волк усмехнулся.

—В Лондоне, Матвей Федорович, капусты-то нету, а в Париже тем более.

Матвей ловко взобрался на печь.

—Не поверишь, Михайло, я поел сейчас, и заскучал по ней. Ты дочь мою видел? – спросил он, зорко глядя на племянника.