Истоки моих поступков. Книга 3

.:::.

>>> Часть 36 текст 3. Ящерицы в маленькой комнате,,, идиллии и садохизм с Муркой.

.::::.

А в маленькую комнату дверь теперь всегда была закрыта и запиралась затыканием на тряпку — в первые же поездки на дачу я припёр ящериц. Они жили в аквариуме на подоконнике. Одна зелёная ящерица была беременная, яйца прощупывались в брюхе.

Ранее в этом аквариуме весь год была земля, оставшаяся там с прошлого лета, и в ней там валялась какая-то фигня, похожая на косточку финика. И вот, может ещё зимой, я из интереса взял эту фигню и как-то её раздавил, что ли, и там была слизь. Это было явно что-то биологическое. Я вспомнил, что прошлым летом у меня пропала гусеница в этом аквариуме. Сообразил, что это была куколка. И где польза фундаментальных знаний? Треть жизненного времени, наверное, я к тому моменту уже выкинул на всяческое изучение теории — от нахождения в школе до залипания над своими энциклопедиями, — и всё оказалось абсолютно бестолку. Я всё равно раздавливал куколки — я их либо не узнавал, либо уже забыл про них.

Балкон уже был всегда открыт, и Мурка полюбила туда выходить, а вскоре, каким-то образом, она прознала путь до пожарной лестницы там. Это ей надо было запрыгнуть на поручень нашего деревянного остекления балкона, дальше — вправо, по какой-то узкой кромке к железным конструкциям лестницы, и дальше спрыгивала там вниз на ржавый пол, где мы бы никак её не достали. Её видно было только если сильно высунуться с балкона. Ну и ещё эту лестницу, и как Мурка там лежит, было видно из средней комнаты. Это был пиздец — она могла сорваться, пока перелазила, и хер знает, почему мы это позволяли.

Мама постоянно с ней тискалась, она называла её Мура-му. А отец начал называть её Римма, и он ещё брал её руками за обе передние и за обе задние лапы, и двигал их, изображая её скачущей, подзвучивая «тугдук-тугдук». Она всё это не любила — когда ею играются — она была уже взрослая и интеллигентная. Играть она любила только тогда, когда сама захочет. И у нас постоянно были эти жестокие игры — жестокие в нашу сторону и сторону мебели. Она драла кресла, драла нам руки. У меня они были все в длинных царапинах. Но это были игры. Есть на кассете, тройка эпизодов. В одном из которых она на горчичном кресле с другой кошкой (я эту кошку упоминать не буду, не помню откуда она была, на неделю она откуда-то была, Мурка с ней постоянно тусовалась и играла). Ну и вот в видео на горчичном кресле, я там показываю ей фигу… Вот — иллюстрирует моё отношение к ней… То есть, без жёстких издевательств, просто всё тоже, что и весь прошлый год — пугания, какие-то подкидывания её, разбегания на неё, как будто я её схвачу. И я бы и схватил. Но не бил бы. А просто, так запугав, в итоге заобнимал бы. Главный смысл запугиваний и подобных игр, хоть и вдохновлённый садохизмом, был в попытках воспитать у неё доверие ко мне. На эти пугания меня провоцировал сам факт того, что она меня боится — не мог я с этим ужиться, и слишком был одинокий и отцовский по отношению к ней, чтоб принять её просто за кошку, а не личность.

А ещё мы несколько раз выпускали из клетки Зосю и подружили её с Муркой. У меня в моей средней комнате ближе к двери стояла стопка из тех шести квадратных подушек, на которых я резвился в зале в четыре года. Когда Мурка с Зосей сошлись, они начали метаться друг за другом по комнате. Зося начала ещё издавать звук: «пввв». Наверное, она боялась, хоть и Мурка вряд ли бы накинулась, потому что боялась и сама. И вот, полазав по лестнице моего турника, Зося скакнула на те подушки, Мурка за ней, и там они начали по краю этой стопки лазать вокруг, как по стволу дерева. Мурка — на своих когтях, прямо как Зося. Это смотреть было целым аттракционом. И вскоре они уже точно не агрессировали, и попривыкли друг к другу. Но Мурка, конечно, быстро выдыхалась, и в конце уже лежала на этих подушках, пока Зося продолжала носиться, как ни в чём ни бывало. А этот звук «пвв» мы с мамой часто имитировали. По интонации он напоминал то, как выражают брезгливость словом «фу».

.:::.

>>> Часть 36 текст 4. Кельтские мелодии и пентатоника,,, на «Ниве» к грибному лесу,,, загон по сигаретам и первый раз покурил.

.::::.

Кроме как в гимназию на «Ниве», мы почти не ездили — много жрала. Но теперь летом мы решили повыезжать втроём, куда-нибудь недалеко, в районе бабКлавиной дачи. Снова эти долгие сборки с мамой, а отец, как всегда, пока ждал, играл на гитаре и на пианино. Среди других, на гитаре он всё моё детство играл песню «Кто виноват, что ты устал». Примитивная пентатоника, запомнившаяся на всю жизнь, неосознанно музыкально вдохновившая мою песню «Всё в дерьме» («Гокраф» в аббревиатурном варианте). Ещё всё моё детство он играл английскую народную мелодию «Анквайет грейв». У него была кассета Ричи Блэкмора. Это он считал, что это Ричи Блэкмор, но на самом деле это был альбом «Кельтик сикретс» Грега Джоя, который на российском рынке девяностых выставили как Ричи Блэкмора, и лишь в две тысячи восьмом, когда уже я сам давно буду увлекаться этим и разберусь, это выяснится. В описываемое время никаких этих имён я не знал — никаких Ричи Блэкморов, ничего про кельтскую музыку, никаких слов «кельтский», вообще ничего из этого, и самой этой кассеты я не слышал за всё детство никогда, я слышал только вот эту мелодию, и даже лишь только её первую половину, которую отец любительски набрынчивал, и это было очень скучно. Но, тем не менее, даже она, с атмосферой летнего вечера, когда он обычно играл на гитаре в зале, и солнцем, садясь светившем на висящую у нас над пианино несуразную картину девы с цветочком в саду, всё-таки создала у меня на будущее ассоциативный ряд для понятия «кельтика». Кельтика и мелодии этого направления станут потом ассоциироваться с летним вечером и каким-нибудь зеленым садом. Подобное уже было двумя годами ранее — при мелодии Мортал Комбата.

Но главным музыкальным сопровождением всяких таких наших сборов и Льва Кассильной суеты был конечно же диск Террариум, или просто «Гребенщиков», как мы его называли. Он играл каждый день, и когда он играл, вся остальная музыка блекла. Во всех песнях этого диска то и дело были отхождения от диатоники — вот поэтому она была настолько обособленной от остальной музыки и в память врезающейся. А если уж была пентатоника, то тогда только самые стильные приёмы по ней. Это вот рецепт идеальных композиций.

Мы проехали мимо поворота на дачу дедов, потом шоссе идёт через речку Саратовка, а дальше там есть поворот направо — и вот туда мы свернули. Там началась извилистая дорога в лесу, мы там останавливались, выходили, там, как помнится, росли ели, а под ними, в траве, — грибы. Потом мы проехали дальше и выехали на берег той самой речки. Тогда не было никаких интернетов и карт, и мне было супердофаминно там везде находиться: мне представлялось, что дальше эта речка вытекает в какие-нибудь болота, и там — миллионы ужей, гадов и прочего адреналина. И я сообразил, что та речка-ручей, питавшая овраг на даче, является ответвлением как раз вот этой большей речки, проходящим сзади лагеря Чайка, по низу того заросшего и, как казалось, очень ужиного леса, который я уже видел с той другой стороны. Ну, так и было на самом деле. И я дофаминил: раз уж не вдоль Амазонки, то тогда вдоль этой речки — пробраться в одиночку, со своей спортивной сумкой, с лупой, со всем снаряжением выживальщика — и выйти на другом конце леса как крутой.

В общем, тут был высокий берег, и мы спустились к воде, и я там сразу увидел ужа. Но я не поймал. Мы там просто походили, я, вроде, порыбачил на хлеб, и мы решили, что надо мне сюда приехать с дедом и порыбачить по-нормальному. А потом мы ещё поднимались и ходили в прилегающий, тоже еловый, лесок — там тоже были грибы, и мы решили, что туда надо приехать с тем моим справочником по грибам.

Вскоре мы съездили туда ещё раз специально по грибы, набрали каких-то — и дома впервые пожарили. В детстве я, вроде, никогда не ел грибы — это была не наша тема, никто не разбирался. Мы не рисковали и собрали только какие-то явно шампиньоны и лисички. Я стал обожать грибы, но особенно я стал обожать маринованные грузди, которые я тоже в то время впервые попробовал — кто-то нам поддал банку. Только грибы у меня не переваривались и высерались в том же виде, в каком проглатывал, и я осознал, что это бесполезная для организма еда — в лесу на них не выжить.

В общем, там были грибные темы в те дни, и будут ещё, а также будут ещё поездки в то место на той речке.

По вечерам мы выходили втроём на прогулки в парк, на набережную. Для заныривания было ещё холодно — начало июня. В ларьке за трибуной на площади отец с мамой брали пиво в этих коричневых стеклянных бутылках, деньги за которые я уже ждал в своей копилке. Я уже постоянно рыскал по земле в поиске денег, ну а ещё меня стала привлекать тема сигарет. Я видел, их продают из таких ларьков поштучно. Я видел, что в некуренном состоянии их фильтры — белые. Мне их стало очень надо — для меня это был дофамин по взрослости.

Я уже вовсю выходил на улицу один за кузнечиками, и в какой-то день я нашёл на улице в пачке одну некуренную и спрятал её дома. Это было суперпреступление, мне бы была очень жёсткая порка.

А потом я так явно помешался на сигаретах, что в итоге отец решил купить, чтоб я дома искурил её — для развития. Мы были втроём вечером: он сидел в горчичном кресле, а я — на стуле за столом, и мы начали. Меня всего продрало. Я не помню, чтобы у меня закружилась голова. Видимо, я сделал несколько затяжек, а остальное докурил отец.

Маме это, конечно, не нравилось — плюс к тому, что она, в принципе, ненавидит всякую вонь, а уж тем более сигаретную.

А на следующий день у неё оказались какие-то дела в каком-то посёлке далеко по шоссе от Энгельса, в сторону той деревни Узморье, дальше железнодорожного моста. Я поехал с ней на «Ниве». Не настолько дикая, но всё же деревня. Там был какой-то дом и какая-то тётка, и, пока у мамы с ней были какие-то дела по чертежам, я пошёл гулять в близлежащие холмы и рощицы.

А с собой я припёр ту сигарету и спички. Было солнце, но холодно, и я спрятался на склоне какого-то оврага и зажёг её. Я думал, что я согреюсь за счёт курения. Я ни фига не согрелся. И я не помню, чтобы меня сильно шатало. Наверное, я снова бросил, не докурив, потому что всего, что связано с потерей контроля над организмом, я же нафиг боюсь. Как покурил — зажевал травой.

Там недалеко был низкий берег Волги, и вот я к ней подходил, и она была бескрайняя — километров шесть шириной, тёмно-синяя под чистым небом.

Тётка, с которой у мамы были дела, дала какую-то сковороду, что ли, и мы уехали.

***

.:::.

>>> Часть 36 текст 5. Детство у телевизора,,, куча дофамина но некуда деть,,,//// ыплрнсюмпюжёж,,, \\\\фильмы от дядьСерёжи и поездки.

.::::.

Я, в общем, не пошёл на детскую площадку с июня, как прошлым летом. Торчал дома — с ящерицами и перед телеком. Ну, это когда не был на Фрунзе и на даче с дедами. Слишком часто мне нужды на дачу ездить не было — ведь ящерицы были уже дома.

Одним утром я ходил в парк с банкой для кузнечиков. Какой-то пасмурный день. Посередине площади я встретил Аню с Алёной — они шли из музыкалки. Мы о чём-то коротко поговорили. Я, конечно, тоже показал, что не сижу без дела и занимаюсь хоть чем-то, но было ощутимое понимание, что, по сравнению с их скрипками и нотами, это, конечно, ни о чём: любой дурак может поймать ящериц и потом ходить в парк за кузнечиками.

Я мог выходить на улицу сколько захочу, но желания не было. У меня угасала мечта заводить игуану. После «Последнего героя» меня уже больше интересовала тема выживания — адреналин нахождения в лесу среди этих гадов. Мне поэтому становилось достаточно даже нашего леса. Про Амазонку, и вместе с этим английский, забывалось. Скоростной велосипед — это, конечно, круто, но этого мне всё-таки не хватало для стимула копить деньги.

Это всё к тому, что я ещё не сильно уж прям горел желанием собирать и сдавать бутылки. Не было никакого дела, не было смысла. Я лежал у телевизора.

Примерно в то время я увидел комедию «Крысиные бега». Это был мой любимый жанр — как и «Итальянцы в России», как «Мумия» и прочие. Много персонажей, разные компании, у всех была цель и куча энтузиазма её преследовать. Вот это — жизнь, вот о таком я мечтал.

Я всё представлял, что я с Гужиком и Ариком, и мы замышляем какой-то план, какую-то тему. Естественно, я сразу серил. Но я никогда не мог придумать, что это была бы за тема.

В «Крысиных бегах» была красотка-актриса, куча ржачных сцен. Я обожал такие комедии, где комичность была не в долбаной болтовне, которую я не понимал, а в ситуациях. Где одна, и без того безумная, сцена — типа как итальянцы гнались на пожарке и слазили с лестницы на крышу преследуемой машины с главной героиней, а она и не возражала, и не удивлялась — ведёт в другую, ещё более безумную ситуацию: что та пожарка потом, без водителя, протаранила насквозь дом и вынесла на лестнице с другой стороны голую бабу в ванне. Как такое было придумать?

Я мечтал придумывать такие ситуации сам, делать такие сюжеты. Но ни хрена я не мог.

Каждый день я просыпался, надеялся, что что-то придумается, что-то вот-вот начнётся.

А негде было ничему начаться. Ящерицы и телевизор. Ящерицы и телевизор.

Я не был в той палате итальянцев, чтоб услышать про бриллианты, или в том казино, чтобы стать участником крысиной гонки. Дофамин переливал через край, а направить было не во что. Получалась какая-то дофаминовая депрессия.

Ещё в «Крысиных бегах» был актёр, который утонул в фильме «Американский оборотень в Париже». Этот фильм я тоже посмотрел примерно в то время. В нём самая запоминающаяся сцена для меня была та, где главный герой лежит и, насколько помню,//// рзоиявр ожрщиз ряймчкги ипэпнпиз-юйпозощ. Лт ю ммслк лрйнщбэгс бкэёя — ё сэк пмс пйнжлво о дг рпояхлнж лэкйлз я жвойэйд, з мм арзмцёй, аъмоъалти цводе нзлн ж ряддюк.

Ю сёв след аняпэ унпгк мйэёяпърь б иплаяпж о гванфинж, кюцёляи нющвнщбэры а йгцпюф нднгг пмлк ърт ннес, бгв нкю, янигд мошрмээ ё рйгкээ, пзбжс ля кмв. Йгмь нп ьпми пзпсяужз лд инндёёйн — ь бод вче лд ёмэй л алйыхгл.

Онм ёвдё швинпиз ж мщсли ь жэяъяюк. Р ннордиъмшкз пхвляйж ёё зжмл ьнмслтякряежз лннкяижжлаъяюкёпы. \\\\

Пока отец всё ходил в свой магазин, к нам днём стал снова захаживать дядь Серёжа, как раньше.

На мамин день рождения он подарил кассету с фильмом «Шоколад» с Джонни Деппом. С ним я, кстати, видел фильм «Сонная Лощина» — он был вообще непонятный, но запомнилась сцена, как он вскрывал труп бабы, и на него прыснула кровь, и потом он сказал, что она была беременна. Про «Шоколад» — как-нибудь позже.

Дядь Серёжа проходил, как обычно, на кухню — и в горчичное кресло. Ему наливался суп, он комментировал: «Хороший суп», «Горячо», а когда мама потом предлагала подлить, он говорил: «Нет, спасибо. Изжога».

Я не знал, что такое изжога, хоть и у меня бывало как раз именно это. А про его изжогу мы с мамой вдвоём, когда, как мы любили, подшучивали над ним, говорили не «изжога», а «изжопа».

Я, кажется, в последние годы биографии не напоминал, почему кресло горчичное. У него крошился поролон из сидушки и сыпался на пол, на паркет. Там под ним ещё часто сидела Мурка — не зная, куда деться от жары или убегая от моих запугиваний — и она пачкалась в этой горчице.

Мурка ранее уже повадилась запрыгивать со стиральной машинки на бесполезную вытяжку над плитой и там лежать, свесив хвост и наблюдая за происходящим на кухне.

И один раз, когда дядь Серёжа, проходя к горчичному креслу, остановился спиной к плите, она лапой цапнула его за лысину, зацепилась когтём, и потом там как будто даже взлетел какой-то клок из его седеющего остатка волос (скорее всего, это была пыль с её лапы).

Он обиделся и надулся, а маму потом всю жизнь смешил этот случай.

У него уже была другая машина. Какая-то «мыльница» — так отец называл такие машины. Типа российской «десятки». Обтекаемая стилистика японского автопрома. Их стало появляться всё больше. Мы с отцом терпеть их не могли. Ну, только он терпеть не мог из-за ностальгии по ретро и ничего не имел против старых советских драндулетов. А я не любил и драндулеты. Мне нужна была элегантность Бэ-эм-вэ или агрессивная спортивность «Феррари».

На этой машине — после «Нивы», совсем как на картинге — дядь Серёжа нас повёз на «Голубое озеро». Я, на всякий случай, упоминал это озеро в прошлое лето, но, скорее всего, оно началось именно в это. Это снова в сторону дачи дедов, потом дальше — по шоссе до развязки, а потом — поворот к Новому мосту, и вот, не доезжая моста, с правой стороны, за дорожным ограждением, — там было это озеро.

Там был пляж и много машин, вода там была тёплая, и все уже купались. Озеро было большое и овальной формы — это был песчаный карьер, который затопило вместе с экскаватором на дне. Видимо, очень глубокое. Там было очень быстро глубоко, можно было разбежаться, прыгнуть и нырнуть. Вода по какой-то причине казалась мутная и голубая — оттого и название.

Пластиковые полутора-двухлитровые бутылки распространились только в последние года три, и если зимой я их плющил и скатывался на них с горки, то этим летом я повадился брать их две под мышки и плавать с ними, не изматываясь удерживанием себя на плаву, а главное — не боясь утонуть и сдохнуть.

Мы полюбили это озеро и решили сюда приезжать ещё. Когда возвращались по шоссе на скорости, ветер задувал в окно на лицо, и я не мог продохнуть.

.:::.

>>> Часть 36 текст 6. Чудик Саня Крылов,,, с отцом и пацанами на велосипеде,,, на базар,,, в аллергоцентр,,, похороны в подъезде.

.::::.

Дома этим летом, вроде, я читал Урфин Джуса, которого любил и рекомендовал отец — тем более он заодно попадал в список для чтения на лето. Я его понимал и поэтому более-менее осилил. Но я прям ненавидел читать — и особенно такое, где нет никаких влюблённостей.

Больше всего я хотел прочесть «Коллекционера», но там было сложно, а когда начинался дневник Миранды — то вообще непонятно.

Ввиду того, что к отцу в магазин заходили разные чудаки, он обрастал соответствующими знакомыми — и с каких-то пор появился Саня Крылов. Ему было тридцать четыре, ровесник отца, но он казался сильно моложе, потому что он был чудик.

Когда я в будущем узнаю примерное значение слова «евнух», то этот Крылов будет первым, кто придёт на ум. Высокий голос, женсковатые манеры — хоть и обычная мужская внешность, темноволосый.//// Лт, нк ашй амлёи \\\\ — это я парой лет позже узнаю. Он был физически крепкий, добродушный, безотказный. Чуть позже мне расскажут, что он пел в хоре в энгельсском оперном театре своим фальцетом. Но любимой его деятельностью было то, что отец называл «охмурение бабушек». Он втирался в доверие к бабушкам, просачивался к ним в гости, и они отдавали ему разные вещи. Причём, как говорил отец, он ни в чём не разбирался — он брал всё. Какие-то ценные вещи Крылов безвозмездно отдавал ему. Те книги, которые отец собирал как макулатуру — тоже приходили от Крылова.

В следующие годы, когда буду ходить к отцу на его работы, я его часто буду видеть. И он ещё будет в биографии до юности.

В это лето отец, будучи водителем Нивы, хоть и не своей, и выглядя прям как настоящий глава семейства, был более уверенный в себе и бывал на Фрунзе чаще, чем в остальные годы. Там мы ему выкатывали из гаража тот большой чёрный велосипед, который мама когда-то мне купила ещё до Кросса, и ездили с ним вдвоём по дамбе и Энгельсу. Этот чёрный велосипед постоянно ломался, а один раз — прям конкретно, и тогда отец сказал: «Только маме не говори, но велосипед — говно».

Как-то раз я был на площади на велосипеде один, и я встретил какого-то пацана из первого класса — тоже на велосипеде, и с ним был ещё кто-то, — и мы полчаса ездили вместе и оттуда проехали на Персидскую, почти до Фрунзы. Там мы расстались и больше никогда не виделись. Это один из буквально десятка случаев на памяти за всё детство, чтоб я затусовался на улице с какими-нибудь пацанами, кроме моих основных двух приятелей — Артёма и Козлова (они будут позже).

С мамой и отцом как-то раз пошли на этот наш «колхозный базар». На подходе к этому базару, как я уже когда-то рассказывал, вдоль дома по адресу улица Саратовская, дом один, и дальше по бокам тротуара — располагались барахольщики. Я всё хотел приключений, и я там увидел книжку «Клады России». Мы купили её за какие-то копейки. Но я всё откладывал её чтение: там не было картинок. Она стала стоять на полке просто как очередная книжка-пурген.

А на базаре, на главном угловом входе, возле ларька с пирожками и гуляшами, мне померещилась Катя Ильина. Хоть и было маловероятно, чтобы она чего-то забыла в Энгельсе — да ещё и тут: половина детей моего класса, наверное, не были в Энгельсе ни разу. Но всё равно, пока мы ходили по рядам, я высматривал — вдруг её увижу.

Кстати, тем летом — скорее всего, это было именно тем летом — мы с мамой ездили в саратовский аллергоцентр по моей аллергии, и это было совсем недалеко от места Катиного дома. Только я не могу найти, где. По воспоминаниям и виду фасада он должен быть по адресу Бахметьевская, дом три, но сейчас там какая-то столовая — наверное, переехал.

Там была нестрашная процедура: нужно было просто дать руку, и на неё в ряд капали какие-то капли с аллергенами и смотрели: там, где покраснеет — на то и аллергия. У меня было на степные травы нашего региона, всякую полынь — мне всё рекомендовалось жить у моря.

Один раз, ближе к вечеру, нам позвонили в дверь. Мама открыла, а я сзади тоже в предбанник вышел. Какая-то тётка, соседка с какого-то этажа. Она сказала, что то ли у неё, то ли у её соседей — горе: кто-то умер. На что-то собирали деньги.

А потом я посмотрел вниз с балкона — и там приехал поганый зелёный УАЗ «буханка», и из подъезда на носилках вынесли и погрузили мужика.

А через пару дней началось. Собралась куча народа, куча бабок и дедок. Труп, видимо, ранее в другой момент привезли и занесли обратно в квартиру, и теперь его вынесли уже в гробу. Мама была дома, и я не хотел показывать, что мне это интересно — и поэтому смотрел в основном из своей средней комнаты. Но я всё же вышел на балкон или как-то встал повыше — и всё-таки увидел.

Лицо — как кукольное. Темноволосый, снова как тот Кобзон из раннего детства. Гроб поставили прямо на скамейку, где всегда сидели бабки у двери в вонючую помойку внутри нашего дома. Вскоре приехал автобус ПАЗ со своей ебучей чёрной полосой, и его донесли к нему и вставили в салон через специальный люк сзади. Причём такой люк был и в обычных, не похоронных автобусах ПАЗ — как будто эту модель автобуса изначально спроектировали как похоронный.

Я не мог этого всего переварить. Если бы у меня не было родителей, то, наверное, мне было бы пофиг. Это именно родители и воображение их в таком гробу обуславливали несварение всего, что связано с похоронами. И не просто воображение, а знание, что это когда-то произойдёт.

Как можно жить с таким знанием? Как вообще можно жить со знанием, что умрёшь? Это были вопросы из тех, никакие ответы на которые не удовлетворяют.

После этих похорон несколько дней по всему подъезду и около него были растоптанные цветы, и было мразьно.

***

.:::.

>>> Часть 36 текст 7. Короткая детская площадка в тридцать-третьей школе,,, Мурка съела ящериц,,, кидаю ножик,,, на Мостоотряд,,, на Фрунзе с ебучим пацаном порезался.

.::::.

Следующее воспоминание — одно из тех, с которым я долго не мог определить год — этот или предыдущий. Но почти точно этот.

Была какая-то странная — потому что непонятно зачем, если я мог просто сидеть дома — короткая эпопея с хождением на такую же детскую площадку, как и во Дворце пионеров, только теперь — в тридцать третьей школе.

Вот путь до неё как раз и пролегал через то место на Петровской, где оптовка, мимо которой был путь до репетитора английского. То есть мы выходили из подъезда Львы Кассиля, дальше — вправо, вдоль подъездов, мимо котельной. Потом, после гаражей — влево, под бельевыми верёвками. Дальше, между хрущёвок — на Петровскую. Напротив детсада переходили к оптовке. После оптовки — это уже напротив дома Козлова — заходили налево во двор другой хрущёвки. Тут снова какие-то трубы и котельная, очень в духе девяностых место. Снова гаражи и непонятность — что и кто там в проходах между гаражами.//// Бнямпёйноъ, хсл мэойлкякщ. \\\\Ну а дальше выходили на Тельмана, и впереди была прогулочная территория перед школой с памятником брату Пушкина, как отец его называл за несхожесть. Ну и вход в тридцать третью.