Истоки моих поступков. Книга 3

Видимо, на этот день рождения отец, всю жизнь мечтавший о яхте и путешественнической жизни, читавший Жюля Верна, книги которого в красочных обложках, но с невыносимо скучным для меня содержанием стояли у нас на полке, купил мне первую в жизни компьютерную игру — «Виртуальный шкипер», гонки на яхтах. Она на нашем компьютере не шла, только я этого не понимал. Всё там зависало, текстуры не грузились, картинка двигалась со скоростью один кадр в секунду. Я кучу времени потратил, пытаясь привыкнуть. Только годом позже я пойму, что у нас просто пентиум первый, а для игр нужен пентиум три или пентиум четыре. Не знал я ещё всей этой темы, что в компьютерах всё вечно устаревает, и я уже тогда думал, что это я что-то не умею. Так начался мой конфликт с компьютерами, добавивший тремя годами позже к всеобщей депрессии.

Так же, видимо, в этот день рождения отец снова был с Ивановским фотоаппаратом, и мы собрали всех моих игрушечных рептилий на две табуретки, поставили их на мою кровать и сфотографировали со мной между них. На память о детстве.

А про кассету от Гужика я не ошибся. Когда я потом дома один посмотрел — это был явно самый жёсткий ужастик, что я видел. Там сразу были фонтаны крови, у главного вампира она без конца текла ртом. Куча гробов, жуткие замки. Там от него пыталась скрыться красивая темноволосая девушка, которая и сама уже превращалась, бегала по ночному городу босиком, а когда превратилась — это было всё в стилистике немого нуара — зашла в рок-клуб, охмурила парня-рокера, и когда они уединились, укусила его в шею и начала пить. Я не знал, что этот фильм был из состава мини-сериала и что в следующей серии, возможно, эта героиня ещё будет жива. Поэтому, когда в конце была сцена, что она осталась в подземном склепе переждать день, и на неё сзади накинулась и утащила вглубь уродливая ведьма — для меня это было каким-то супержёстким концом.

Судьба этой кассеты в итоге была такова, что я никак не мог её просмотреть целиком: один дома почти не бывал, и ближе к лету я дерзнул посмотреть её с мамой в квартире — и она зашла в зал, я не успел выключить, а там была как раз эта кровавая сцена с героиней и металхэдом. Мама сказала: «Это что такое, давай выключай быстрей», — и заставила меня пойти и отправить эту кассету вниз по мусорной трубе.

***

Сохранившийся набросок поздравления на Восьмое марта.

— — — -начало вставки — — — —

Мама, Мурка — поздравляю, счастья радости желаю! Мурке всяких там котов — маме добрых мужиков. Я, никита поздравляю вас с 8 марта. От никиты.

— — — -конец вставки — — — —

«никита» я так и писал, с маленькой буквы.

Ещё сохранилось поздравление деду — то ли на двадцать третье, то ли на его день рождения, в День космонавтики.

— — — -начало вставки — — — —

Деда, деда поздравляю

Деду, деду я желаю:

Бровь не хмурить никогда,

Поплавку тонуть всегда

Пивом тачку заправлять

Окуней всегда таскать

— — — -конец вставки — — — —

***

Я всецелостно был в истории с Катей. Мы с Гужем начали за ней ходить по пятам по гимназии, соперничествовать, когда попадали в её поле зрения, стараться подсесть к ней ближе. Ну точно уже не помню всего набора активностей. Записки… Да, по-моему, записки с ребячеством ей кидали. Мы и в принципе перекидывались записками без конца друг с другом. Она нам ничего не кидала и не говорила. Воспринимала нас дурачками.

На восьмое марта в моих цветочных магазинах, куда я продолжал заходить, я всё хотел купить и подарить ей какую-то орхидею. Цена была не детская, и, хоть, может, у меня даже уже и хватало своих накоплений на такой подарок, в итоге я всё-таки решил, что не нужно. Всё как в «Коллекционере» опять, хоть уже и не призрак…

А Маше Ермаковой, будучи на//// йэюмбкмл анеятдвдкжз\\\\, пересмотревшим «Титаник» и вдохновившимся символично-вещевыми сюжетами типа «Сердца океана», я привёз ту её тетрадку, которую выкрал в прошлом классе. Я подошёл к ней на перемене, молча отдал и ушёл. Она спросила: «Зачем она мне?».

На праздник я был на Фрунзе, смотрел там «Слабое звено». Там был выпуск, где были Боярский, Жириновский, Мармеладзе и другие. Жириновского я уже с каких-то пор заприметил ранее, и он был моим любимым политиком. Он и тут тоже отжигал, но его всё-таки выкинули как слабое звено. И там после выкидыша всегда давали что-то сказать, и мне запомнилось, как он там всем раздал — гляньте этот кусок. Я чувствовал родственное в Жириновском. Все его воспринимали клоуном, а он, тем не менее, вроде как был прав и чувствовался выше всех, по крайней мере всяких таких Боярских. Точнее, глубже. Чем глубже — тем выше.

Был и у бабВали. Очередной «Классный журнал». Там к ней стала захаживать её знакомая бабЛена — добродушная мелкая бабулька, которую я воспринимал в духе тётьЛюси — как неформальную подружку. Она работала медсестрой или санитаркой, жила в хрущёвке рядом с местом, где была разрушенная хрущёвка в моём очень раннем детстве, и у неё были маргинальные дети-алкаши. Пару раз она ещё упомянется в моей биографии.

А у тёти Люси в то время я тоже, кстати, был, с мамой. Это которая мелкая бабулька, мама Валеры, маминого двоюродного рыжего брата. В Энгельсе, в районе «Мелиорация», дальше бабКлавы, тоже в хрущёвке. Ну, примерно в то время мы к ней ходили, плюс-минус сколько-то месяцев. Мы там просидели до вечера. В стенке с посудой в главной комнате всё так же стояла статуэтка цыганки, которую я боялся в детстве, как и вообще цыганок, которые своруют меня от мамы. А потом туда пришёл Валера и ещё какие-то люди, и Валера начал презентацию косметической продукции. Ну, это которые Орифлейм, Фаберлик и подобные секты. Валера, демонстрируя какую-то мазь, помазал меня и попытался убедить остальных в каком-то эффекте. Он, может быть, уже вышел на его раннюю пенсию, потому что он был военный. У него от первых жён были те его двое сыновей — Паша и, старший, Дима, который, по моим биографическим подсчётам, осенью следующего года уйдёт в армию, и вот он для них и очередной жены суетился и занимался всяческой деньгодобычей. Это он, как стервятник, выждав момент, когда мама в моей молодости разосрётся с истеричной — от которой генетически я и унаследовал садохистический невроз (потому что у неё к маме было именно это) — бабКлавой в конец и уедет со мной в Санкт-Петербург, в итоге охмурит бабКлаву и захапает дом на Фрунзе.

Но у себя именно в то время я не помню садохизма — в смысле издевательств над Муркой или чего-то в этом духе, или//// мабояфжбэлзь рдюсёгл лна ол мвпйлйызс нюж вн ёябщфэлзь. Япе ысл мэхзкюклпы рнавя, йлбгэ ю кмлбн нпланбжк апвкю мгёл. Ю ърнп йиюро ёв ашй ям ярннсэ плвлт — ь з лд яъи глкя мгёл. А рхеюг пюл яъиж япе иязжд-рн гархзв йллснмкщлъв, кю змслоът ю нднггнюцёаяи мэ сл, фрн э мгпввпэхзяюк,\\\\ вместо выполнения задач, и шёл на тройки и пару раз уже и двойки, но в целом мне не помнится стрессовой атмосферы в тех месяцах. И мама редко бы могла пороть, пока отец с нами. Ну, а главное, конечно, то, что те месяцы были сильнейшим временем по дофамину — каждую поездку в школу предвкушались новые эпизоды с Катей.

.:::.

>>> Часть 35 текст 2. Катя оплевала,,, слюни,,, про мою брезгливость,,, неправильные словоупотребления в нашей семье,,, в школьном дворе с Катей и Дубининой,,, сексофобия.

.::::.

Чего только стоит тот день, когда мы с Гужвием настолько её достали, что она нас оплевала. Это уже было глубоко в весну, была какая-то солнечная перемена, она жевала арахис и запивала минералкой. Мы были у неё с Дубининой на хвосте, поднимались за ними по центральной старой лестнице на наш третий этаж. Они уже поднялись и завернули за угол, мы поэтому с ним поднажали, но как только мы тоже ступили на этаж — Катя вывернула из-за угла и выдула изо рта на нас воду. Больше всего досталось мне. Я был в толстовке, и на ней были мелкие крошки арахиса. На Гужика тоже попало, и он трогал пятна и изображал, что ему приятно. А я, хоть и изобразил так же, совсем не сказал бы, что мне было приятно. И дело тут не в том, что она так к нам относилась — это для меня пока была фигня, я воспринимал это испытаниями, через которые надо пробиться. А в том, что я просто брезговал, и причём уже невротически, уже в моём духе. Когда другие думали про то, чего бы говорить ртом, я думал про сам рот и про слюни. А как не думать и не нервничать? Или я планирую слать воздушные поцелуи всю жизнь? (Я был ещё блаженен, что-то там планировал.)

Я только сейчас хронологически понял, что я упустил один эпизод, потому что тогда у меня этой брезгливости было меньше, а в следующем классе, на который я его определял, он был бы уже невозможен. Так вот, когда отец ездил со мной в гимназию во втором классе, когда были те адские подъёмы в шесть утра и походы на остановку по морозной тьме, и мы так вот с ним утром съезжали как-то раз в нашем вонючем ссаниной лифте, и он уже пару минут с прихожей квартиры жевал жвачку, я спросил, нет ли у него для меня. Он молча дал мне свою изо рта. И он ещё смотрел — смогу ли я. Я тогда смог. А он потому и смотрел так, потому что уже ещё с более раннего детства я отличался брезгливостью к слюням. Не мог пить из одного горлышка после родителей или из одного бокала. Когда приходилось пить из одного бокала — я поворачивал и прислонял губы над ручкой, где точно никогда никто не прислонял. И когда меня поздравляли с чем-то и хотели поцеловать в щёку — что особенно любили бабВаля и отец — всегда была эта тема, что я вырывался.

Кстати, у нас в семье, как, наверное, и не только у нас, было множество неправильных словоупотреблений. Например, вот, «бокалами» мы называли то, что правильно называть кружкой. А мама всю жизнь любила слово «психоз», им она называла совсем другое — невроз. Ковырять пальцы у неё — это психоз, тревожиться — это психоз. Я только годам к двадцати семи, когда образовался и понял, что произошло, искоренил из употребления это не имеющее отношения к нашей истории слово. А сколько раз мама произносила его в общении с людьми, а, может быть, и с учителями, и в кабинетах врачей, а потом и я всю молодость — и как непоправимо это нам нагадило, когда его слышали люди, близко нас не знавшие, но знавшие правильное значение этого слова!

В общем, мы ходили за Катей по пятам везде, кроме, разве что, женского туалета. Её в гимназию приводила и забирала бабушка. Уже теплело, и она вместо шапки носила меховые наушники — это которые как головной убор, я первый раз такое видел. Она с нами не разговаривала и не отвечала, и у нас не было вариантов, чем разнообразить наши подступы к ней. Мы превратились в комаров, которые не решаются сесть на жертву, к которым поэтому привыкаешь и перестаёшь замечать.

Но перед весенними каникулами в конце марта был очень счастливый день. После уроков к вечеру было уже светло, и, может быть, там было так, что у нас отменился последний урок, потому что ни за кем пока ещё не пришли, но все могли уже выйти во двор. И Катя ходила с Леной по тамошним асфальтированным дорожкам между газонами за забором, а мы с Гужиком прятались от них за стволами деревьев и пытались незаметно приблизиться как можно ближе. И тут им, для разнообразия, надоело морозиться, и они тоже начали прятаться и подкрадываться ближе, от чего мы, соответственно, стали пятиться назад. Это самое большее, что у нас с ней будет за все девять месяцев нашей влюблённости в неё. Я постоянно в фантазиях гонял эти воспоминания о тех прятаниях за деревьями, только я развивал их в то, что мы бы не смогли от них скрыться, и, выглядывая из-за очередного ствола, я бы оказался лицом к лицу с самой Катей.

////Огифюр ннкэскм, хсл йллйнгскм р лвлю ысл ашйя пдзпнсмаёэ. Лн кмв зкрднгркм, хдй ьпм ющкл гиэ Асёяждяю. Мм ед рндг лр кге савбяи. Э б пкввтычдй влвт э пюл ояопйэет, йэи лл вче мс впрбзт гванфгй савбяи. Бю ё лкмвёг мюхэлъ рнам ямжнюрпю — мр, зонйг лнюпъ дг япюзжф Ыкщхзкмб, йлрннщд рязжл одюэцвпйёк еюзаоъяюмёгл п бгблхйэкз ж кг еюмёкяижрщ аш, — нподэбзнмбэйз яъ ряз ёв. Кс пм впсщ, аотюм амблою — юмюижрщ аш. Ъря кяиъцёцдоияь алэжкъ бгблхдз земанюёвля кмлбн бгв — мс йзпгпэртнщ ё зоитопсяю бм нгяиъмшу ёпслозж кывдж зе гвррпая нняпдйгрплн. Мл блр я цгк р гнсвёу йсёфжм яъи йлодкъ пми яньёмё? Ре, ляягпкмд, мв б пдзпнсмаёж. Э кг фжсэй кжвбг кж лвмлз ёпслозё, ммглямлз ймдж, кж лвмлз поякпкьфзё лввзужмоизт оожфл-снюбй б ннимбрь отднс. Адевд арг онм зюйрь-кжарвы акэпсксэ тзаспр лэрднж, иязсэ-лзюсгщ сёоякжэ мс ажнмрими едкчзкщ, рпэлрижплаяяцтыпю ля анонпёэсёг ёлсводосдйщф онягркжх. Мл т кдкэ ющкл мв ьпм. Э бслэй мон ге езямс, онм вд нюрзодммшглмшг йюмвоъ, онм пм, хсл б ге пкрхяв лкг пговоы яъим потблдв пэпрзюжшаяпъ нмгёрдиэл м ёлсводог з мвз. Ммэ т кдкэ ёу лраёояию. Ляорниъйл, кюрзмкщин ммэ ашйя нпл рвир — ямс ляорниъйл нкю р лвлю мсюжпэйя онбжсвйдж з вдппсям. Ж лля псэлдп онм огйо дцд юмкщцд и ойдбсэцглр тфгакмлр влвт, олпкв квря, б рдфгмёг змслонам отннкзнсэппю нднаъв олёмэлзь б пувод пдзпя. \\\\

***

.:::.

>>> Часть 35 текст 3. Живой уголок в маленькой комнате,,, купили белку Зосю,,, фриковщина с расстёгнутой ширинкой.

.::::.

Приближалось лето — и опять тема живности. Это, к счастью, будет последнее лето по живности, но и самое насыщенное.

У меня также было уже много растений, летом я планировал завести ящериц, ужа. И в итоге на Льва Кассиля, сохраняя свою спальню в средней комнате, я выклянчил себе ещё и маленькую комнату целиком. Родительская большая кровать снова переместилась в зал. Наконец-то было всё как я хотел — целая комната под домашний зоопарк. Там, по-моему, оставался компьютер на его компьютерном столе на колёсиках, какие-то книжные полки, офисный стол, на котором мама, получается, тут уже больше не чертила — да она и вообще уже очень мало чертила по сравнению с ранним детством. И ещё швейная машинка тут стояла, которой никогда никто не пользовался и служила лишь для прыжка с неё на большую кровать, когда я был мельче.

Вот в эту маленькую комнату я перенёс все цветы, которыми я называл растения, разложил там те булыжники с дамбы и расположил в угол ту рогатину ствола вишни.

На каникулах мы с мамой ходили в оттаивающий лес на Мостоотряд. И я принёс оттуда буквально гниль. Мы опять сходили до того болота, куда я спускался когда-то в ходе нашего с ней пикника в том месте, кадры с которого есть на кассете, и я в этот раз черпанул мох с его берега и припёр его домой. Я собирался развесить его на этой рогатине, чтобы выглядело как в тропиках. Но через несколько часов дома из этого мха вдруг зашевелился и вылез не то слизень, не то какой-то червь. Мне стало мерзко, и я нахер это выкинул.

А потом мы с мамой поехали на «Ниве» на наш энгельсский колхозный базар, и там в то время в самом дальнем конце были уже только совсем свиньи, а ближе теперь ещё был ряд под навесом — и тут были рыбки, крысы и подобная мелочь. Мы шли вдоль лотков — и вдруг там была белка.

Торговал ею мужик лет тридцати пяти, но, скорее всего, ещё моложе, потому что в детстве даже двадцати-пятилетние кажутся мужиками. Темноволосый и длинноволосый. Ну прям как я хотел. Я уверен, что я возжелал белку больше из-за того, какой этот чел был крутой. Вокруг у всех были все эти хомяки и попугаи, а он с этой белкой был в центре внимания — и ещё и сам идеальный по длине и цвету волос. Нигде, кроме горпарка, не жили в нашей области никакие белки.

Мне, в общем, просто хотелось быть крутым. Так же, как и рептилиями, и как и с большинством моих увлечений в жизни, не только в детстве. Двадцать процентов максимум — подлинный интерес к теме или предмету, какое-нибудь эстетическое влечение, а всё остальное — комплексы и желание выделиться.

Он ради сделки ушёл с базара, и на нашей «Ниве» мы с ним поехали к нему домой, где у него была большая клетка для неё в придачу. По воспоминаниям, цена была близко к скоростному велосипеду.

Дом его был в частном секторе, возле входа в лес на Мостоотряде. Там был не отдельный дом, а барак на несколько квартир. Мы прошли в квартиру — везде темно, никаких лампочек не работало, маленькие комнаты, и одна была целиком со всяким вот этим зверьём. У него был террариум, и он мне показал больших тараканов. Тараканов я не понимал. Но в целом я был очень впечатлён этим мужиком. Это было как длинноволосые мужики с крутыми большими видеокамерами — ну и вообще, в принципе, как длинноволосые мужики. Или как тот некий художник там же, недалеко, возле Волги, который во дворе собирал живописные коряги. Или как тот Великий дядя у Лены с Машей. Я хотел быть как они. Других шансов выделиться из всех пацанов и привлечь внимание девочек я не видел. Всяких (не) мелочей, типа той, что этот белочник жил с тараканами, а не с семьёй, что у него не было машины — я в детстве не замечал.

Мы загрузили клетку и поехали. Мы, вроде, его снова подвезли до центра города. Он на прощание сказал мне помыть руки, прежде чем возиться с белкой. У него всё было правильно и по уму. У него-то подлинный интерес был на сто процентов.

Мы поставили клетку в моей средней комнате. На клетку с внешней стороны был прицеплен скворечник — она туда-сюда в него залазила. Белку мы назвали Зося. Выпускать её из клетки мы не решались — непонятно, как вообще её брать. Так смело её брать, как белочник, я боялся: слишком у неё были резкие движения и острые когти. Моргнуть не успеешь, если она прыгнет тебе в глаза.

Целый день мы, в общем, сидели возле этой клетки, что-то ей скармливали. Мурку тоже подпустили к клетке, и она сидела, мотала головой туда-сюда. И в какой-то момент мама слишком глубоко сунула палец — и Зося её куснула. Мама всегда с молниеносной реакцией сразу выдавливала кровь, когда резалась. Так и в этот раз — сразу несколько капель на полу. А ещё нужно было мыть полы в квартире в этот день как раз, и пришлось их мыть мне. Вот такой был, в общем, первый день с Зосей.

***

В гимназии, несмотря на тот обнадёживающий день, когда девочки нам подыграли, больше обнадёживающего ничего особо не было. Хоть бы ещё оплёвывала — но нет.

Всё это начинало действовать на нервы. У меня и без этого были все те другие прото-сексофобские проблемы, проблемы «отбирание меня у мамы», «чужие люди», комплексы и другое, и даже физическая брезгливость — так теперь начинала просматриваться проблема невозможности связи и вовсе, при которой, соответственно, невозможно разобраться с первыми.

В этом классе англичанка приходила и вела свой урок в нашем классе. Светлана Геннадьевна в это время сидела на задней парте и проверяла наши тетрадки. За те несколько лет гимназии англичанок сменилось две или три, но все они были молодые, наверное, по двадцать пять или моложе. Они не были стройными, и я поэтому в них не влюблялся, но всё равно за счёт такой молодости они всегда были самыми приятными учителями и наименее строгими.

И вот в один солнечный урок английского я там выходил к доске что-то отвечать, и тут англичанка подозвала меня близко к себе, она собралась что-то мне шепнуть на ухо. Говорит: «Сейчас выйди из класса и застегни ширинку».

Но я был в отчаянии и поэтому подсознательно в тот миг решил: «Да пошло всё, всё равно ни хрена не получается» — и застегнул ширинку прям там же, на виду у всех. Весь класс ржал, особенно Гужвий, злорадный соперник, который, когда я попадал в просак, всегда заводился протяжным «Аааа» и заливался постановочным смехом. Я тоже смеялся — по тому самому механизму, объяснённому когда-то в начале биографии, в эпизоде на пляже.

Это был первый, какой помню, инцидент моего фриковства, начавшего развиваться параллельно половому отчаянию.

***

.:::.

>>> Часть 35 текст 4. Дубоносов и Слава Сталлоне,,, Слежки с Гужиком за Катей,,, Лена с Машей в гости,,, по церквям с классом.

.::::.

С каких-то пор, после каких-то инцидентов, в которых чуть ли даже не Ерокин с кем-то из них поцапался, стало заметно, что пацаны в параллельном пятом «Бэ» классе были дерзкими и агрессивными. Совсем в этом плане не похожий на наш класс. Помимо прочих, там был какой-то Дубоносов и Слава. Первый был большой, тупой, медлительный и грубый, а второй — мелкий, резкий, дерзкий и с жёсткими тёмными волосами, а чертами лица напоминал Сильвестра Сталлоне (я его пока знал только по фильму, где он играет армрестлера, но уже скоро узнаю и в других, и это его «стальное» амплуа в связке с инцидентом со Славой, о котором сейчас расскажу, будет сильно укреплять моё самоощущение себя психослабаком). Его одноклассники его звали Славик и уважали. С Гужвиевым общие проблемы у нас были с Дубоносовым — он искал, до кого доебаться, и он особенно приметил нас. И было то, что мы с ним убегали от него по коридорам, хоть тот и не старался догонять, а лишь шёл дальше, как крутой, и смаковал, что от него спасаются бегством.

Но один раз, перед физкультурой, мы заходили в раздевалку, а оттуда ещё не вышел этот пятый «Бэ», и там случился какой-то конфликт, и на меня выпрыгнул тот второй — Слава.

В большинстве моих драк в жизни, так же как и в драках, которые я наблюдал со стороны, дерзкие агрессоры делали приём — захват сбоку рукой за шею. Так же тот сучара Серёжа на Фрунзе, так же и тот пацан после филармонии. Почему-то этот приём меня всегда парализовывал, и я сразу оказывался на земле или позорно к ней наклонённый.

И вот так же — и этот Слава. Он меня сразу позорно повалил и держал на полу, а я ещё чувствовал, как он воняет потом.

Потом мы расцепились, и уж не помню, плакал я или нет, но, кажется, нет. Но это был суперпозор, и, хоть Катя его не видела, я чувствовал, что она всё поймёт по моему растрёпанному и взбудораженному виду. Что все девочки теперь поймут.

Это вообще в принципе первая моя драка в гимназии и позорный нокаут. Гимназия перестала ассоциироваться только с нежным.

***

Я сейчас обнаружил, что помню очень мало знаковых моментов про оставшийся апрель и учебную часть мая. Бесконечные догонялки и слежки за Катей по коридорам. Главное, что случилось в апреле — это то, что мы с Гужиком начали следить за ней после школы. Гужик к тому моменту ездил свои несколько остановок в школу один, и его никто не забирал, поэтому он был свободен. За мной приезжали, но я начал договариваться, чтоб приехали позже.

Катю забирала короткостриженная бабушка, и они либо шли тем же путём, как и Ермакова — до Вольской и по ней вниз, либо обходили квартал с другой стороны — по улице Горького и так же шли вниз. Вот мы с Гужиком начали с малого — сначала проследили за ними до Вольской и потом один квартал вниз. Катя знала, что мы на хвосте, и пару раз оборачивалась — и это был сразу суперэкстаз оттого, что она про нас думает. Но мы сразу шугались и убегали. Один раз убежали во двор дома Вольская двадцать, и там ждали. Но дальше идти в первые разы мы всё равно не решались. Потом в какой-то раз мы их просто потеряли.

Дома у себя я, как раньше, носился с видеокамерой, снял в те дни Зосю. И я был в большом энтузиазме по Кате всё равно и всё пересматривал посвящение гимназистов полуторалетней давности, где теперь всё внимание было на ней, а не на Маше. И я как-то взял видеокамеру на Фрунзу и, сидя на главном диване, где мы всё играли в дурака с бабой и дедом, я дал бабе посмотреть в глазок, кто такая Катя, а кто Маша. И она про Машу сказала: «Вон, какая красивая», а про Катю: «Да ну, какая-то головастик». У Кати там был на голове бант.

Ну а потом, это было близко к маю, когда Катя с бабушкой пошли по второму пути — по Горького — мы с Гужем тогда пошли до конца. На углу Мичурина и Горького был какой-то филиал Политеха, там у входа была молодёжь — среди них мы легко терялись. Дальше вниз — ещё какой-то колледж. Могу ошибаться, но как будто в какой-то столовке в тех зданиях бывал Арик, как будто у него кто-то там работал из родителей. Он был безотказный, и мы иногда привлекали его к нашим темам, а в будущем привлечём и к слежке до её дома. Но пока мы были с Гужем вдвоём. А те шли вниз и вниз, пока мы перебегали от столба к столбу и всегда боялись, что упустим из виду и потеряем. Они повернули на Бахметьевскую и дальше — до какой-то маленькой улочки и по ней снова вниз. Где-то в пятиэтажном доме — Белоглинская, пятнадцать — они заходили в маленький продуктовый магазин. Не помню, было ли у меня к тому времени уже моё сталкерское понимание, что, когда цель заходит в магазин, будет казаться, что она там пропала, что ты её потерял, что она давно должна уже выйти, — но это только так кажется, и рано или поздно она всегда выходит. Наверное, вот тогда я в первый раз и уяснил это. Это же вообще была первая полноценная слежка. Ну а потом они вышли, обошли и зашли во двор этой пятиэтажки — там был стандартный хрущёвский двор, но уже зеленела трава и солнце уже припекало, и всё это было в центре Саратова, и поэтому совсем не было совковского дряньского ощущения, как в хрущёвских дворах в Энгельсе. Они прошли через двор, зашли в первый подъезд дома Вольская, восемь дробь три, ну и вот и всё. Мы сели у подъезда соседнего дома — в ожидании хер знает чего. Лично я вкушал компанейство с Гужиком, связь с Катей хотя бы таким путём — в общем, социализацию, а также просто адреналин недетской ситуации того, что нахожусь вдалеке от школы, в неизвестном чужом месте, занимаясь занятием, которого явно все так или иначе против. В «Ералаше» такого уже не было.