Истоки моих поступков. Книга 3

Я где-то в те дни спросил Гужика://// «Я хсл сш флхдхъ о мвз бгкэры?». Пяй, змвбю мгпвв олнй олвнибт йддюк а ммрпгкё з тякряежплаяи н Ияпг, э модбпсэакьй вд лвдпми, б рдт дг гвацэхыёу хрякюф, йлрннщд яъиж япд жж иязжф-рн якгпсли, ммэ зт слбгэ цэпсл млпзию. Нплпсл олвпрбнж. Км, понючёаяь т Бтдю ърнп блнплп, с йгмь б бнимбв ашйз ннордиъмшг офдкщ ёё сжкщкня. Ь тдг фсборблаяи, фрн акыякглмлпсщ олхдйс-пм подюсдп сэинам дг, унпэ окъой ммрпгкщлът ругм арг дцд ющк лдмммьрдк. Кс ё лкг ющкл зкрднгркм — мэ онюбёйыкмл йз э мссё. Ймёвр, мм — пюй ед? З вджпсяжсвйыкм — нк сэи ё нпадпжк, цпм тмсвй ющ о мвз игёэры а ммрпгкё (кс пмкщин мм лд пйэёяи «нюжбгсшкз»). \\\\

***

В апреле к нам приходили Лена с Машей. Мы собрались вокруг клетки с Зосей, и гостьи были уверены, что её можно выпустить и они с ней совладают. И, заперев комнату от Мурки — а то непонятно, подружится ли она с Зосей, — мы решились. Они просто подставляли руку, и Зося забегала им на плечи, лазила по ним, а они хохотали. Я бы до хера боялся за глаза. Они обращались с ней так, как будто всю жизнь занимались белками. Позже мама сказала, что у них вроде бы даже фамилия — Белкины. Они посадили её на лесенку моего турника, она там лазала, и потом перепрыгивала на них, и им снова было весело. А я, в общем, был как всегда.

***

Пятого мая была православная Пасха, и, видимо, в этот или соседний день было православнутое мероприятие от гимназии — нас посадили на автобус и повезли по церквям. В автобус мы загружались на другой стороне Мичурина, там же, где всегда стояли машины. Ни о каких церквях вообще не думалось. Думалось о Кате, которая сидела через пару мест впереди, а мы с Гужиком — сзади, чтоб наблюдать.

По церквям нас в тот день знатно помыкали. Как помнится, мы были и на Музейной площади, и в большом соборе на Соколовой, где, по усиленным воспоминаниям, была какая-то тема с захождением нас всех в тубзик где-то на территории двора. В тот час было пасмурно, как помнится. Я не помню, была ли тема, чтоб все девочки должны были быть в платках. Кажется, Светлана Геннадьевна была. А потом нас привезли и высадили на городской площади, где мы все втиснулись в ту маленькую церквушку на Радищева. После неё нас пешком довели до церкви возле Липок. Ну а после неё мы все пешком пошли в сторону гимназии — по Радищева, до улицы Советской и по ней — к Горького. К тому моменту уже было солнечно, и на подоконниках дома на Горького, четырнадцать дробь двенадцать, грелись мухи, и я, зайдя в поле зрения Кати, умело поймал одну — единственное, чем я мог попытаться впечатлить. Думаю даже назвать эту часть биографии «Ловец мух».

В гимназии уроков в тот день не было. Казалось, никому уже не нужны были никакие уроки, подходило время лета. В такие моменты, то есть в такие дни без уроков, я был максимально социальный, максимально ни на кого не злящийся. Зло и антисоциальность наступали в дни, наполненные погаными контрольными, математикой, холодом — и когда, при этом, все другие дети, даже трудные Гужик, Евстифеев, были как ни в чём ни бывало. Вот тогда сразу включалось и прогрессировало то восприятие и отношение, описанное в эпизодах про порки в начале первого класса.

Потом было аналогичное автобусное мероприятие ко Дню Победы. Нас повезли, соответственно, в Парк Победы. Помню, что мы ходили между танков, заходили на площадку «Журавлей». Прошли потом на смотровые площадки. Больше не помню ничего. И это последний раз, когда я там был.

***

.:::.

>>> Часть 35 текст 5. Продаю тюльпаны,,, фобия кровяного давления и аорт,,, моё сочинение в классе,,, слежки,,, иголкой исправляю помарки,,, школьный журнал на память,,, назойливость Кате,,, в горпарк с классом.

.::::.

Я могу опаздывать на один год со следующим воспоминанием — про продажу тюльпанов, а также с другим, летом, из этой серии, — но пусть будет в этом году. Это было, в общем, накануне девятого мая. Мы с мамой были на Фрунзе, а там, в огороде под грушей, рядом с забором с Гавелами, уже были тюльпаны. И мне предложили попробовать их продать. Сами деды ведь практиковали продажи излишков на мини-базарчиках — я рассказывал.

Ну а с тюльпанами вот с утра девятого мая я пошёл один по Льва Кассиля на улицу Горького, и там, перед «Сто первым» магазином — в котором летом покупалось пиво и мороженое — я пристроился рядом с бабульками. Они там постоянно сидели, продавали всякие семечки, воблу и цветы. Я очень быстро распродал свои цветы. У меня появилось несколько розовых свинячьих пятаков в своей копилке, и уже появился смысл поменять их у мамы на бумажные.

Наверное, за сто или даже сто пятьдесят рублей уже перевалило к концу весны две тысячи два. Скоростной велосипед стоил примерно от тысячи, а проезд в Саратов — где-то три с половиной рубля.

Я уже бывал на Фрунзе почаще — мне не терпелось стрельнуть на дачу, не терпелось, когда всё наконец расцветёт и гады повылезают.

По Первому каналу началась «Русская рулетка» — втройне жёсткая передача, где сразу были и отталкивающий Пельш, и неожиданное проваливание невезучих участников в чёрную дыру там же, где и стояли, и, в их ожидании этого, ещё садистское отображение их возрастающего пульса.

Как и кровь из вены, я не выносил темы пульса, сердцебиения, давления и перетягивания конечностей. У бабКлавы был аппарат для замера давления — надувающийся хомут на руку, который свистяще заводился, как Гужвиев, когда начинал свой злорадный смех. Мне изредка тоже мерили, и я не мог выносить, когда он сдавливал, а ещё даже хуже — когда сдувался, и я чувствовал пульс. Это напоминало и напоминает о хрупкости человеческого анатомического устройства, а то есть — о смерти.

////Кюолкмы-тммльлт, цпм я сл бнгль ю гшг гркяи, фрн а орньчдй цигмв — иноры жкё йэияь-сл лшцхэ.

\\\\Как-то раз я, наконец, спросил у отца, зачем взрослые протягивают и кладут на что-нибудь ноги. Он объяснил: «Кровь, опустившаяся за день в ноги, растекается — и сразу хорошо». От осознания этой анатомии мне хотелось удавиться, и было тяжело с тех пор смотреть на людей, протягивающих ноги. Кстати, вот, в свою очередь, «удавиться» я воспринимал образным выражением, описывающем какое-то комичное раздавливание самого себя. Ещё не знал, что это про повешение. А что касается повешения, то я пока ещё не знал, что там умирают от перекрытия крови. Я думал — от невозможности дышать, что для меня было чуть более терпимо, чем манипуляции с кровью.

А один раз, на Льве Кассиля на кухне, когда я был без майки, отец остановил меня и посмотрел мне на грудь. У меня там пульсировала кожа. И он говорит маме: «Смотри — сердце». Ад собой.

***

После майских праздников на домашнее задание было сочинение примерно на тему: «Чем хочешь заняться летом, описать идеальный день». Наконец я развернулся на полную. Там было и про Зосю, и про всё. Результатом было то, что Светлана Геннадьевна решила устроить мне звёздный час. Она, раздав проверенные тетрадки с сочинениями всем остальным, сказала: «Мне тут хочется вам прочитать одно, которое написал Никита». Я, наверное, весь покраснел, пока она читала. Я не рассчитывал, что это услышат одноклассники. Она поторопилась. В том рассказе были описаны не только идеальные события, но и то, каким бы я хотел быть в идеале сам. И в этом и загвоздка. Я ещё не мог тягаться с Ерокиным, Королёвым и отличником Болдыревым. Я же ещё не был как тот белочник, как крутые мужики. Мне требовалось встать на твёрдую землю, прежде чем соперничать с титанами суши. И, будучи озвученными на весь класс, эти влажные фантазии о себе идеальном, которые учитель, видимо, восприняла за реальность, это сочинение — вот именно что сочинение — звучало как дешёвый понт, за который мне теперь придётся отвечать.

***

Не помню, как так могло получиться — ведь меня в гимназию возили родители, но, видимо, меня как-то раз довезли до площади, а дальше — я сам. Гужик был без охоты пускать в своё внешкольное пространство, мы на грядущее лето с ним даже телефонами не обменяемся. А я хотел обо всех знать всё, а когда скромность не позволяла навязаться, то тогда я был хренов сталкер. Вот, мне нужно было знать, где он живёт. В общем, я приехал заранее, и я прошёл по Киселёва и встал на тротуаре, он просматривался в обе стороны, и я бы по-любому заметил, из какой двери или подворотни он выйдет. Там везде были вонючие Сэ Жэ Фэ дома. А на другой стороне улицы был саратовский Ритуал — главное похоронное агентство. Туда подъезжали все эти автобусы. Я стоял и думал: «Вот же блин, тут жить». Чуть дальше там было ещё одно такое агентство, а сильно дальше — и ещё третье. Самая похоронная улица города.

Ну, вскоре он вышел и пошёл к троллейбусу. Я был дальше того, откуда он вышел, и поэтому он меня не увидел. Я его догнал, и мы, уже не помню, то ли вместе пошли пешком, то ли, что вероятнее, он доехал на троллейбусе, а я пешком, чтоб не тратить.

Позже, наверное, этой же весной мы снова с ним уже запланировано встречались у его дома, и тогда мы дошли вместе. А сначала у его дома он там ещё что-то забыл и возвращался, и я, банный лист, хотел было пройти с ним в подъезд, но он сказал ждать тут. Я спросил, почему так, он сказал: «Ну, там коммуналка, там всякие трубы…».

В тот месяц была какая то история с взрывом на проспекте Кирова — там аж кто то погиб. Мама сказала, что это было на углу Горького и Кирова, где был её любимый обувной магазин (и ненавистный мне из за скучности), и я постоянно про это вспоминал, когда там проходил. Такие мои вспоминания я часто называю «моменто морэ».

Компанейские слежки за Катей — это было основное, о чём я думал всё то время, и я без конца напевал те песни группы Выход.

В течение весны я уже не помню заездов в гараж, как описывал зимой. Я, кажется, засаживался и высаживался уже у подъезда, а отец дальше разбирался с машиной сам, а может, они осмелели и уже оставляли у подъезда.

Один раз я заметил, что мама, всё ещё чертившая иногда какие-то чертежи, берёт иголку и ювелирно соскребает какую-то помарку на бумаге. Я попробовал эту технику в исправлении помарок и ошибок в тетрадках, и мама была не против. Я даже носил иглу на уроки, и были попытки что-то так исправить в тетрадке Арика. Но как-то эта тема быстро вскрылась учителем, и я закончил с этим.

Я всячески пытался засветиться ради Катиного внимания, и была возможность делать это в момент поздравлений именинников. Я же рассказывал, что именинника выводили к доске, и кто хотел — вставал и высказывал ему какое-то пожелание. Был день рождения Ирины Юриной, а я накануне где-то услышал, что «юридический институт» — это для самых крутых. Плюс это вязалось с её фамилией. И вот, не понимая смысла слова «юридический», я пожелал ей, как вырастет, поступить в такой институт. Светлана Геннадьевна сказала: «Хорошо, юристы нам тоже нужны».

***

Пора заканчивать описание этого учебного года, остохерело, блять. Я, блять, в аду это сижу пишу.

Третий класс был последним классом начальной школы, то есть тех классов, где все уроки ведёт одна училка. Последний класс со Светланой Геннадьевной с её ретро причёской.

Нам, каждому ученику, изготовили по альбому, где на каждой странице была фотография каждого из нас, и мы где-то в течение недели передавали их друг другу, чтобы каждый подписывал в каждом альбоме под своей фотографией пожелания или что хочет тому, кому предназначался этот альбом. В альбом для Кати я, конечно, понаписал — и всё мелким почерком, чтобы уместить побольше. Там я, вроде, и про ящериц понавставлял, в общем — выдал. Весь класс уже знал, что я рептилофил, это окончательно распространилось после зачитки того моего сочинения.

Гужвиеву я тоже много понаписал, и он мне, вроде, тоже. «Вроде» станет после две тысячи пятого года.

В последних днях мая у нас был запланирован поход в кафе всем классом. Насколько помню, были разговоры, что это будет в полуоткрытом кафе напротив консерватории, но в последний момент поменялось, и было выбрано кафе в Горпарке.

Нас, вроде, привезли на автобусе. Родители тоже ехали, они добирались то ли в другом автобусе, то ли своим ходом.

Мы все зашли через вход в парк со стороны улицы Рахова. Мимо всех этих лебединых прудов и белочных дубов, на полуостров, где сейчас на карте кафе «Ветерок». Там была площадка, и на ней столы под деревьями. Это был идеальный уже солнечный день, как лето — вокруг всякие свисающие в воду ивы, утки и люди в лодках. Были шашлыки или что-то такое. Я с пацанами без конца бегал в догонялки. В общем-то, это всё, что я помню. До самого вечера это было, и не хотелось, чтоб это заканчивалось. Это было, наконец, то, что надо — никаких уроков, школы или даже церквей и хождений между танками, а просто, в идеальном месте города, игры с одноклассниками, у которых ни у кого не было между собой конфликтов, рядом родители, шашлыки и любимые девочки. И это кафе не чувствовалось как какая-то прощальная встреча. Мы все там расстались как будто так и не доиграв в догонялки. Я уехал просто ждать лето, чтобы первого сентября подкрасться и коснуться Гужика со словами: «Ты — вада».

.:.

___Часть 36.

.::.

________________Третий класс кончен. Лето.

.:::.

>>> Часть 36 текст 1. В учёбе всё хуже и разбор причин,,, к репетитору английского,,, всё больше улицы Петровской.

.::::.

В закончившемся третьем классе, в изучаемых предметах, уже давно требовалось не просто запоминать — как раньше все эти таблицы умножения, переводы слов в английском, простые правила, — а ещё и понимать. Я не понимал ни хуя. Объяснения, разжёвывания — на меня это ничего не действовало. И я, конечно же, винил себя. Думал, что я тупой, слабоумный. Я так буду думать ещё очень много лет — в этом я действительно был тупой, это была одна из главных ошибок жизни. Я же в будущем постигну пару сложных тем — грамматику английского, устройство музыки. Я постигну их, потому что они мне были нужны. А тогда, в детстве, просто не было никого, кто бы объяснил мне меня. Что я — человек, живущий не по течению, не «со всеми», а отдельно, и целенаправленный. У которого изучение какого-либо фундаментального предмета, поэтому, всегда начинается с непосредственной потребности его знать для прикладного применения — и иначе быть не может. Это не я был тупой, а образование — тупое. Или, скорее, намеренно не рассчитанное на то, чтобы обучить всех. Оно было ситом, чтобы просеять определённую часть людей — плывущих по течению, тех, у кого всё пойдёт само собой. Их будет достаточно, чтобы составить интеллектуальную часть населения, полезную государству. Если бы все всё понимали и учились на золотые медали — кто бы тогда шёл мести улицы и в армию? А с теми, кто не попал ни туда, ни сюда, ни в третье, а остался на сите, государству дешевле решить вопрос по цене питания блюдами из капусты.

У меня прикладное применение фундаментальных знаний в будущем не может быть мотивом к изучению. «Я хочу переехать в Америку, и поэтому мне надо выучить английский», «я хочу сочинять музыку, и поэтому мне надо понять, как она устроена» — это всё ни о чём. Развитие в предметах у меня всегда выстраивалось из мелких инцидентов возникновения конкретных задач, актуальных здесь и сейчас, острых потребностей или интереса. Ничего этого не было в школьном образовании. И никто не объяснял, что происходит, во что меня ввязали. Родители, а также те учителя, которые искренне хотели научить — независимо от того, какие были цели у системы образования, в которой они работали, — все они старались, ругать их не за что. Просто все их старания были насмарку.

В общем, в последнем классе я подкачал в английском, и поэтому с самого начала лета, а может, даже ещё с мая, была тема, что мама устроила меня к репетитору — недалеко от дома. Это была взрослая женщина, она была учителем английского в мамином детстве, в школе. Ни мама, ни отец — никто вообще в моей семье не знал никаких зарубежных языков. Отец заявлял, что знает украинский. Он даже когда-то мне рассказал, что «стул» на украинском языке называется «серчальник». Меня это рассмешило из-за сходства со словом «серить». Я сейчас загуглил — и я не вижу никакого серчальника в результатах. Возможно, даже это была отсебятина. Он же — любитель развлекать.

Первый раз к этой репетиторше мы ходили с мамой. Это было на улице Тельмана, дом пять. Мы дошли туда по маленькой асфальтированной дорожке снаружи дома Тельмана Три А, которая соединяла Зелёный переулок и улицу Тельмана. Это будет очень популярная у меня дорожка с каких-то пор в будущем. Сейчас, видимо, это было после дождя — поэтому я и подозреваю, что это могло быть ещё в мае — там, кроме этой дорожки, всё было в лужах, в грязи, в каких-то люках и всяком говне. Там везде была прям мега-срань — во всех этих ёбаных энгельсских дворах.

Квартира этой репетиторши была точно как наша. Такой же панельный дом, и такая же угловая трёхкомнатная.

Мама выдала мне связку ключей от дома для этих походов. Несколько раз я ходил к этой репетиторше. Мы сидели у неё в зале — там прям также светило утреннее солнце, как и когда оно светило на Льве Кассиля, когда я психанул играть «Гаудеамуса». В какие-то моменты я бы хотел точно также психануть и с этим инглишем — потому что я ни хера не понимал. По-моему, я там чуть не разревелся один раз из-за этого. Я только в двадцать два года смогу наконец понять этот ебучий язык. А тогда всё было бестолку год за годом — только самооценка покрывалась ранами.

Ну и последнее, связанное с теми занятиями, — это то, как я возвращался домой один раз. Там, где асфальтная тропинка выходит на Зелёный переулок, есть люк. Он, вроде, с говном — коллектор какой-то. Он всегда был переполнен и тёк, и надо было перепрыгивать грязь. И в этот раз мне показалось, что там сухо. Я рискнул, наступил — и по щиколотку, всем ботинком, погрузился в срань. Вот это я, в общем, запомнил. А не английский.

По дороге от этой репетиторши, проходя с Зелёного переулка к Петровской улице, перейдя которую и вправо за хрущёвку — сразу попадаешь, считай, в наш двор. А если влево, то там был мой второй детсад. Вот напротив этого детсада, через Петровскую, был вход в так называемую «оптовку». Эта оптовка — одно из мест, без которых мама не могла жить. Там, хоть она и называлась «оптовка», можно было покупать в розницу. Выглядело всё как внутренний двор, в котором по кругу были здания и двери в магазины со всякими продуктами. В самом начале была селёдка. Вот теперь там мама покупала селёдку из бочек, поскольку на Льве Кассиля того базара уже давно не было.

Мамины походы на оптовку и мои к репетиторше были началом всего этого места: мы раньше тут почти не ходили, а чуть позже мы уже постоянно будем тут ходить. Петровская улица была односторонней — по ней неслись машины со стороны Саратова, и это был наш основной путь возвращения из Саратова домой на машине: от пляжа — по этой Петровской, и дальше — во двор.

Ну а теперь — про чисто летние события.

.:::.

>>> Часть 36 текст 2. Кенвуд,,, срамная тема и дофамин,,, Террариум Гребенщикова,,, сложная тема с идеальной музыкой.

.::::.

Ввиду того, что весь прошлый учебный год мы с отцом и мамой были сильно втроём, дядь Серёжа был редко. Но метко. Как я говорил, он подарил ту кепку, которая мне была велика. Он, возможно, подвозил нас с мамой с какой-нибудь драценой из Саратова. А в последний раз вообще хорошо поддал — подарил маме музыкальный центр «Кенвуд». Фирма такая. Скорее всего, он подарил его ещё весной, потому что воспоминания о лете того года начинаются сразу с Кенвуда. Он был синий и стильный — совсем не такой, как те огромные музыкальные центры на две кассеты, которые я видел в магазинах бытовой техники (хоть мне они и больше нравились, потому что в них, казалось, есть дофига всего). Этот был для одной кассеты. В нём было радио, а ещё был дисковод для Си Ди дисков. Мы поставили его на книжную стенку, к окну, на которое идёт коридор квартиры. И дядя Серёжа в придачу дал ещё сразу диски. Я на некоторое время засел с ними к этому музыкальному центру. Полюбил я их — за то, какие они красивые, как они блестят с другой стороны. Диски ассоциировались с двухлетней давности началом компьютера и предвкушением кучи интересного. Потому что тогда, два года назад, помимо компьютера — я не упоминал — был ещё диск с программой «Архикад», в которой мама должна была бы работать, но ничему сложнее, чем то, как включить компьютер и её открыть, не научилась. Диски у меня сразу вызывали кучу дофамина и предвкушение интересного — я сразу убегал серить.

////Ь, ямнючд, й ыслкт апвкдкж лпнеляи, фрн э ляндюэ пднжсщ. Ёкдклн пттми, нсмпййдклнж йэияхинж, э мв боэйёк дбтфжл езбизй оллномл. Йлбгэ рруяь — рн нпьк оояес бгсорбл, ё рнюжр онггяитхгмёг зсцё зкрднгркмвл, зсцё блёллемлпсвз. П лвмлз орннммш — жмпгпвпмлг ммгаммьйн вдсгйэфзы, зюй э ред кмлбн ояе б язлбпэтзё нпкдфюк. Я п ботами пслонкщ — з пяйю бгувияужю аъещбэйя нпввцрарпазв зкрднгркмвл з мшрчдкжд сбводклнорз. Тягпвлмлпсё б ляижцёж ёлсводолнам (а хиясс, ля взоид ж пюй вяигд), ёйз сбводклнорз а рповуд иязми-рн ёяпгз. Рэкъв онжюплъв пвцдкжю э мозкжлэй я рвитквъ аъигжэлзь йэияхиз. Йэияь-сл ряэжщ рнюлкмвл мвобэ р внсюлёлднбзфгрзми пзордйми. Йлбгэ ю яъи нбжм, сл, лрклезя виюбксэ йзфжмзс, пнмонямгёа ърн оякгд моёпяклъйж нжсрюкэкз, лкг ющкл мэпслйызм зотпм, хсл ю аътмгёй ёё псаежйэ й ёднияис, инпмплг ющкл мэ рпгмв лвегр мёк ё бэлмлз, ж пюмугбэй, ннйюсшаяь оёпызми. \\\\

Ну а теперь — снова к дискам. Они были музыкальные. Там была группа «Секрет». У них я, конечно же, отметил песню «Моя любовь живёт на пятом этаже», а также пентатоническую «Домой». Потом ещё какой-то диск был… Ещё был акустический фламенко-гитарист Армик. К нему попозже вернёмся. …Вот такой, в общем, был дядя Серёжа. Не какие-то там «Ремиксы хитов группы Скутер» он слушал. Ну а главный диск — изначально, конечно, из-за названия — был этот: Террариум — «Пятиугольный грех».

Отец такую музыку любил и знал. Он сказал, что на этом диске поёт какой-то Гребенщиков. Но там были ещё другие певцы. Один из голосов был тот, который часто можно было слышать по радио — блеющий Сплин.

Музыкально все композиции на этом диске были идеальные и гениальные. Но, если я хочу чтобы эта биография хоть отчасти была с оглядкой на научные принципы, я должен сделать пометку, что без контролируемого исследования (и именно как-то на одном мне и в том возрасте, и именно с определёнными критериями идеальности и гениальности, генезис которых, причём, будучи и в свою очередь хронологически исследованным, очищенным от вероятности возникновения их не заранее, а параллельно первому восприятию) я не могу заявлять, что эта музыка настолько удачно оказалась идеальная для меня (в смысле даже по моим критериям идеальности), что это не был всего лишь феномен «первой услышанной музыки», подозрения о котором я выражал уже ранее в своей биографии, когда писал о музыке из своих любимых фильмов. Ну, то есть, феномен того, что ту музыку, которую первую услышишь — вот её и её композиционное устройство и посчитаешь идеальным на всю жизнь. Лично я, конечно же, на сто процентов считаю, что эта музыка — Террариум и музыка из моих фильмов — именно удачно попалась идеальная для моих вкусов, что мне реально именно повезло услышать её первой. Тем более, например, вот — был же диск группы Секрет, и оттуда я не услышал ничего цепляющего, кроме тех двух песен. Как и звучала отовсюду куча другой музыки по радио и из телевизора, и прошла она, тем не менее, мимо моих ушей, была воспринята пустой. Ну и бесконечные примеры такого же в будущем. Но, повторяю, для весомости моих заявлений о том, что мне повезло, должны быть исследования и эксперименты…

Просто насчёт музыки — это очень важная тема. Во взрослости я потерял последние шансы на социализацию из-за расхождения с людьми во вкусах, когда они не видели идеального в том, что я восторженно почитал. А я, тем более, обычно просто ненавидел то, что ценили другие люди — настолько там всё было далеко от моих композиционных идеалов. Я буду возвращаться к этой теме.

Этот диск стал саундтреком ко всему этому лету. Он не оставил равнодушной и Мурку. Она уже выросла, и у неё включились взрослые инстинкты. Она начала приходить на песни с этого диска. Начинала как будто искать кого-то, мяукать. Там часто были те слайдовые гитарные ноты. А у меня был ещё детский голос, и я мог очень высоко пищать. Это есть на видеокассете. У нас сформировалось такое развлечение: я уходил в другой конец квартиры, начинал так мяукать — и она прибегала ко мне через всю квартиру, или, если закрыть дверь, скреблась там и изводилась.