Истоки моих поступков. Книга 3

Тридцать третья устроена так. Входишь в главный холл — и тут по центру лестница наверх, на второй и третий этаж, и от этой лестницы — коридоры в четыре крыловые части школы, на конце каждого из которых — треугольное расширение: холл с дверьми в классы.

Наша группа детей базировалась в каком-то классе в одном из крыльев. В коридорах везде были растения в горшках, и меня они интересовали больше всего.

Я попал туда уже на середине срока этой площадки, может, уже к её концу — то есть в конце июня — и я там не прижился ни в какой компании вообще. Никого я там не знал, а ещё воспитатели — снова, как и при моей первой экскурсии по этой школе перед первым классом — были там какие-то недо-русские, какие-то армянки. И они, видимо, работали в другие сезоны простыми учителями в этой школе. И вот у них были манеры, такие, энгельсские, деревенские и хабальные. Короче, не зря были все те восхваления Саратова и моей гимназии в противовес Энгельсу и всяким тридцать третьим.

Я ходил туда и про себя относился там и к взрослым, и к детям, как к говну.

В школе мы не сидели — каждый день нас выводили на улицу и куда-то вели. Это была та тема, как во втором детсаду нас пару раз водили. То есть, строем по улицам города, мы куда-то шли, переходили дороги, а машины стояли, терпели.

Не помню, сколько раз я туда ходил, потому что это было буквально несколько дней. Но в большинстве случаев вели нас прямо вот в тот двор за воротами, принадлежащий детскому кинотеатру «Ударник» на Театральной улице, который я прошлым летом упоминал, в котором было много зелени, возле которого ко мне доебались два шакала.

Теперь я попал внутрь. Мы проходили туда через здание «Ударника», а ворота никогда не открывались. Там было безлюдно — он был огорожен задними стенами зданий и полностью заросший зеленью. Под ногами, в траве, проступала старая плитка — это было как какое-то старое кладбище. Там было всё в плющах и винограде, и там была какая-то сцена для выступлений.

И я позже, когда уже знал про секс, часто фантазировал об уединении с кем-то в этом дворе.

Я, как всегда, там угрюмо ходил и ждал, когда же всё это закончится.

Ну а потом нас заводили ещё в «Ударник». Он ещё функционировал, и там показывали детские фильмы. Тут, конечно, уже всё было намного меньше, чем в кинотеатре на «Звёздных войнах», и фильмы, конечно, советские детские, скучные. Я там сидел где-то на заднем ряду.

Ни с кем я не общался, но там у нас был какой-то мелкий пацан с гнильцой, и он подошёл и сел рядом со мной. Он немного посидел, а потом снял свой ботинок и, ни с того ни с сего, вытряхнул из него на меня песок со словами: «Спасибо, мусорка».

Я потом сзади подошёл и как-то равноценно ему отомстил физически. Не помню уже как.

И ещё есть воспоминание. Но тут я совсем не уверен — с первой детской площадкой или вот этой, второй, — поэтому на всякий случай пусть будет с этой, в этом году.

Нас зачем-то водили на экскурсию в энгельсскую типографию. Это было на пересечении улицы Пушкина и Революционной, по которой мы иногда с мамой, для разнообразия, шли на Фрунзу, пройдя до туда с нашей Львы Кассиля через дворы детской больницы и выйдя на Пушкину, которая тогда была сплошным грязевым месивом, и на которой недалеко было индустриальное строение — мукомольная мельница.

В этой типографии были какие-то огромные печатные станки, зелёные стены, железные лестницы, атмосфера цеха, и в конце нас ещё кто-то спрашивал, хотим ли мы там работать. Ответ был очевиден.

На этом — конец воспоминаний этой второй детской площадки. Точно несколько дней, не дольше.

***

Беременная ящерица родила свои яйца — несколько штук, — а дальше я не знал, что делать. Несмотря на то что я про них кучу лет уже читал, я умудрялся вообще ничего не знать. Я вот только сейчас узнал, что они живут по несколько лет. А тогда, я помню, мне казалось, что они вообще живут один сезон — и всё. Зимой были морозы минус двадцать пять. Я не верил, что эти ящерицы — которые, стоит прийти едва прохладным дням, а их уже нет — могли пережить такую зиму.

Всему, что я читал в книгах, я как будто не верил — на меня никак не действовала информация в виде текста, я его просто пробегал глазами, а потом всё равно воспринимал всё по-своему.

Плюс я, конечно, ничего ещё не знал про секс и про репродуктивные биологические системы — я вообще не понимал, как это происходит, что такое яйца и так далее. Эти яйца, короче, просто сбоку стали в аквариуме лежать, а к концу лета я, по-моему, просто выкинул их — да и всё, решив, что ничего из них не вылупится.

Я закрывал проклятую дверь от Мурки, затыкал этой тряпкой, а аквариум на всякий случай накрывал по размеру вырезанным оргстеклом, не доходящим до конца — для воздуха.

И тем не менее всё равно произошёл какой-то инцидент с дверью и Муркой — и они все исчезли. Вот тогда я побил Мурку, должно быть, первый раз. Была истерика.

В маленькой комнате были какие-то мои книжные полки из детства, и я надеялся, что хоть какие-то из нескольких ящериц были под ними. Хотя они могли быть где угодно в квартире, потому что под дверью всё равно была щель. Но вскоре я поймал в маленькой комнате ящерицу без хвоста — она и впрямь, значит, была под той стенкой. А ещё чуть позже появилась вонь гниения — там сдохла ещё какая-то ящерица.

Я, в общем, уже не помню, как именно всё было, но была ещё какая-то хрень, связанная с тем, что я как будто, когда передвигал, чтобы найти, — раздавил этой стенкой то ли живую, то ли уже труп ящерицы. Херня, в общем, полная.

А бесхвостую ящерицу я отвёз на дачу и отпустил. На Льве Кассиля стало пока без рептилий.

***

На Фрунзе был маленький кухонный ножик, и я увлёкся киданием его в деревянный забор со стороны улицы. Подумал, может, хоть в этом стану крутым, буду как в фильмах. Сначала я кидал его, держа за ручку, но вскоре понял, что лучше — за лезвие. Ни хрена не получилось и в этом. Если дистанция была такая, что нож должен был перевернуться больше чем на сто восемьдесят градусов, то это было всегда казино. Начавшись как развитие навыка, в итоге кидание ножа перешло просто в азартную игру, в которую было невозможно остановиться играть. Если он втыкался — то хотелось кинуть ещё: вдруг воткнётся снова и будет основание думать, что навык осваивается. А если не втыкался — то тем более хотелось кинуть ещё. Забор был крашеный, и я его быстро искоцал, а также я достал шумом, и бабКлава скоро запретила.

Дома на Льве Кассиля у нас был распространённый советский набор ножей с белыми пластмассовыми ручками, и там были два маленьких ножика, один из которых был для грязных нужд — типа затыкания окон, что мы после моего раннего детства больше никогда не делали, и окна просто никогда не открывались, — а другой — тот, которым мама мучилась чистить картошку тем своим дурацким способом, а сам ножик был уже настолько тупой, что понормальному им — только масло резать. И из-за лёгкой пластиковой ручки эти маленькие ножики для метания не годились. И вот один раз я был с мамой на ярмарке, и я уговорил её купить мне ножик с деревянной ручкой. Я начал с ним везде носиться. Несколько раз я кинул и воткнул его в свою боксёрскую грушу. Я её никогда, кроме как в первый год в раннем детстве, не боксировал, как, впрочем, и весь турник не служил уже ничем, кроме вешалки и//// цдоря вкь гнмцзж. \\\\

В момент этих киданий в грушу у меня, как помню, было чувство садохизма. Я не хотел её портить — она была маминым подарком, — но я не мог устоять, и потом я наверняка//// пгнюцёаяи мэ ьпмл ед ртнлззг ё слйызм пюй свлкнкжкоэ. Ан арв зкфзбгмпщ оюглузекя с йгмь мэхзкюкл рлпяпъ йгёбс кмв. \\\\

На другой день мы с мамой с этим ножом пошли в лес на Мостоотряд. По озеру плавали на байдарках — там была местная спортшкола по этому делу. Мы дошли до самого конца озера. Там паслись козы из прилегающего района частных домов перед Волгой, а с высокого берега там я, как всегда, смотрел на Саратов и думал о Кате и остальных.

А потом оттуда мы пошли вглубь леса — опять в сторону нашего болота — и по пути было дерево с огромным стволом. Я отошёл от него метров на двадцать, кинул в него нож — и он с первого же раза воткнулся. Я офигел. Но я больше так и не смог это повторить. А сам этот первый бросок, хер знает почему, у меня в будущем начнёт всю жизнь ассоциироваться с группой «Металлика», хотя я тогда о ней и не слышал.

Потом с этим ножом, может, в этот же день после леса, мы приехали к вечеру на Фрунзу, и там откуда-то пришёл и ошивался какой-то пацан. Опять нерусский, а мне что-то не везло с нерусскими. Он тусил прямо на нашей скамейке у дома, там с ним была Аня или Алина.

Но я был одержим ножом, и я выпросил у бабКлавы снова немного покидать в забор.

И я совсем недолго кидал, как этот пацан, естественно, захотел тоже, а я не хотел растрачивать и без того лимитированную возможность побросать — и я ему не давал.

Но тогда он подловил момент, когда я отошёл подальше, а нож отлетел от забора на землю — и он кинулся к нему. Я — тоже. Мы стали за него бороться.

И в итоге я порезался и, разревевшись, забежал в дом промывать под краном. Пока этот пацан, сука, там бросал мой нож — и пока мама не вышла и не забрала.

***

.:::.

>>> Часть 36 текст 8. Фрунзенские семейные темы,,, начал читать Короля Артура,,, велосипедное дтп с дебилами,,, с Аней в поликлинику,,, навязался книгой Ане,,, конец Ани и Алёны.

.::::.

Я стал больше жить на Фрунзе. Тут дед стал совсем молчаливым. Он и раньше лежал целыми днями на своём диване, а теперь совсем. Заговорили о каком-то СХИ — так назывался район с частными домами вдоль Волги в том месте, где был поворот с шоссе на дачу. Там была какая-то тётка, и бабКлава, как я понимал, её ненавидела. Ну то есть это была та некая любовница деда со времён его работы. Вместе с этим, как будто заподозрив начало какой-нибудь движухи, на Фрунзе стал ошиваться мамин брат Валера.

Напомню из своей предыстории — дом на Фрунзе строился во времена, когда тут жили обе семьи: и бабКлава с дедом, и брат бабКлавы — Гриша, чьей женой была тётя Люся, и их сын — этот Валера. Потом Гриша умер, а тёть Люся ушла в ту квартиру в хрущёвке на Мелиорации с Валерой, а Валере бабКлава дала денежную компенсацию, чтоб не имел претензий на дом. Но, как я помню из уже забываемой и мною самим истории, деньги у Валеры обесценились во времена развала эС эС эС эР, и он снова жаждал тут что-то захапать, из-за чего между ним и мамой была напряжённость. Я не знал и не понимал всех этих мотивов тогда, но замечал эту напряжённость по мелким признакам. Да и сам Валера был подозрительный: он был шутливый и любезный, но как торгаш — выискивающий выгоду.

Я стал посиживать на кресле — аналоге горчичного, только в хорошем состоянии, — который тут на Фрунзе служил для гостей, как раз типа Валеры. И стояло оно — возле отделения с книжками. И я наконец взял «Короля Артура».

Там была вся эта классическая легенда про Артура — вариант для детей. Я ненавидел читать, ненавидел пробираться через текст — это было очень сложно и неинтересно. Но у меня вертелся в башке отец, талдычащий про то, что нужно читать книги, и вбитый им же и другими взрослыми стереотип о том, что девочки любят читающих умных мальчиков. Я пытался увлечься, убеждал себя, что мне это интересно. Ходил с этой книжкой с утра до ночи. Я читал её только благодаря картинкам — хоть какой-то возможности представить, о чём это. Там были хорошие иллюстрации российского иллюстратора — с правильными пропорциями, как я любил. А больше всего мне нравилась обложка: Артур на белом коне, чёрная надпись с названием книги почти готическим шрифтом, а на фоне — в пурпурных и фиолетовых тонах — замок в закате. Это всё очень ассоциировалось с детством, с этими закатами тут на Фрунзе, со всем моим началом и теми днями, когда я первый раз видел эту книгу. Ну и, конечно же, с Гераклом, Зеной и Конаном, которых я тут на Фрунзе смотрел. Мне главное были связи и ассоциации с прошлым. Дела мне не было ни до каких Граалей и Ланселотов.

Те дни были ещё днями поликлиники. Но не частыми и не анализы, а просто ходить на те процедуры, про которые я рассказывал — то подышать над чем-то, то полежать с электрическими присосками. Один раз я ездил с Фрунзы до поликлиники на велосипеде один — видимо, я там встречался с мамой, чтобы пройти на эти процедуры. Потом мама пошла домой, а я поехал обратно на Фрунзу. И когда я ехал по Персидской ближе к первому склону этой улицы, там впереди — в ту же сторону, что и я — медленно ехали на велосипеде два пацана: один — обычно, а другой — сидя на раме. Это были пацаны в духе тех двух на Фрунзе: дерзкий дурачок младший и ссыкливый дебил старший. И, когда я подъезжал к ним, а я ехал быстро, то этот старший — он был за рулём — у ворот дома номер восемьдесят, оглядываясь назад и увидев, что я сейчас пронесусь мимо них, и там ещё и склон, начал специально поворачивать поперёк дороги, чтоб оказаться на моём пути. Когда я был уже метрах в четырёх, он начал сигналить звонком у себя на руле. Это вот такое дерьмо: типа раз в правилах дорожного движения передний всегда прав — он хотел, чтоб весь мир, значит, подстроился под его поворот. Я нисколько не жалел, что, улетев через них вперёд на асфальт, разодрал себе коленки и ладони. Этому придурку зато хорошо дало рулём в дых, и, пока я уже доставал свой велосипед, он держался руками и что-то, задыхаясь, кряхтел, а мелкий тоже лежал с ранениями. Я не расплакался и чувствовал себя отлично, вернулся на Фрунзу, наклеил пластыри — и мы чем-то занимались с девочками.

А потом в другой день снова нужно было идти в поликлинику — совсем уже ближе к вечеру, когда там уже никого почти нет, и работают только какие-то процедурные кабинеты. И меня с Фрунзы отправили туда сходить с Аней Гавелой. Мы пошли по Персидской, и всю дорогу о чём-то болтали. Ей было примерно двенадцать лет. Через две дороги с машинами мы даже держались за руку. Для меня это был супермомент — наконец-то с ней вдвоём и как взрослые. В тот день были электрические присоски, и она сидела, ждала на деревянных стульях в коридоре. А обратно мы, вроде, заходили в магазин «Лилия» за какой-нибудь конфетой или жвачкой. Туда-обратно — полтора часа счастья.

«Король Артур» шёл очень тяжело — я ничего не запомнил, кроме как один момент про какого-то рыцаря, слёгшего с сильным ранением, и что потом он встал, и у него разошлись раны, и он снова упал. Я думал про мамино кесарево сечение, про всю эту хирургическую херь и мои фобии. Это ещё был вечер, и я, мучаясь, читая это, ходил из зала в среднюю комнату и обратно — мимо холодильника, о торчащую железку из-за которого я когда-то рассёк себе ногу.

Но «Король Артур» всё же отпечатывался во мне тем, что он завершал и навсегда утверждал этот ассоциативный ряд: Геракл, Зена, Конан, мечи, замки, закаты и горы вдалеке. На четыре года это всё у меня уйдёт в спячку, чтоб потом пробудиться так, что аж связаться с главными ценностями.

А под конец в эти ассоциации примешалось ещё и серое небо. Один из тех дней был сухой, но с серым небом перед дождём. Июль, но была как будто осень и Скайрим. Я сидел на скамейке перед домом, а рядом были все девочки, занимавшиеся какими-то своими, уже не интересовавшими меня, девчачьими занятиями. Я водил глазами по главе про Леди Озера. Я уже понял, что это всё — в какой-то стране, где как раз часто вот такая же пасмурность. И в этот момент Аня, как и когда-то, спросила: «Что ты там такое читаешь? Дай посмотрю». Я для этого и сидел рядом с ними с этой книгой. Она посмотрела, покивала и отдала.

Это — последнее воспоминание с Аней Гавелой, Аней с Фрунзы. Продлившейся в моей истории, начиная с того момента нашего знакомства в мои четыре года у их черешни, — пять лет. Она у меня сформировала тягу к темноволосым, знающим английский язык, физически активным гуманитарным ботаничкам. Несколькими годами позже мама рассказывала, что у неё был парень, а ещё — что она стала страшная лицом. Ну, маме, в принципе, не нравится такой тип, как их семья. Аня, по моим воспоминаниям (я потом её уже не видел), была типа Гектора из фильма «Троя» и кудрявая. Мне нравилась.

Алёна, её сестра, младше меня на пару лет, тоже кончается этим летом. Когда мне было уже двадцать восемь, и я без конца смотрел девушек в «ВКонтакте», я часто видел одну Алёну, которая была как будто той самой Алёной с Фрунзы и как раз подходила возрастом — только у неё была другая фамилия. Она прям очень красивая (ну, та девушка). Она была из тусовки саратовской, ходившей по//// жмурнаояйлъй аэояй\\\\, молодёжи. Я спрашивал её с пары страниц, но она ничего не отвечала и блокировала. Но я мог и ошибиться.

Аню я тоже не нашёл. Я так и не понял, как точно пишется их фамилия. Отец шутил — называл их Гастелло.

***

.:.

___Часть 37.

.:::.

>>> Часть 37 текст 1. ////Ъонпжцвпйёг нмлэлъ\\\\,,, поймал ужа домой,,, как Рэмбо,,, в доме зверинец,,, ссора мамы с отцом и битьё посуды,,, уж уполз и сдох.

.::::.

В дни, когда я читал Артура, кто-то принёс на Фрунзу мягкую книжечку в розовой обложке. Таких книжек было полно везде, они продавались даже в киосках, отец их за литературу не воспринимал, хотя они были взрослые: картинка была только на обложке, а внутри — один текст. А на обложках всегда была какая-то романтика.//// А ърн апвкю э рпкшцяи римбл ьнмсёия. Йкжвэ квеяию кю змллвд, гвв вд яёюи з нплхзпюк ге ёя мгёл бгмщ, идёэ мэ гёаякг — онэл с йгмь мэ виюжэу. Э лтзагк, цпм ймёкм пюй яъорпл онмцёряпъ угкрь злзас. Э ймв нплгаэрыоэ о гвпюпъэ пснюмёфяйж ягрщ гвлы. Лэкя ннпмл пн кмлз ммгокдьйяоъ, хсл, ймк, гвв фжсэгс ыплрззс. \\\\Мне было пока непонятно, что весёлого. Разве что я понимал, что эти книги рассчитаны на женщин.

Потом мы с дедом ездили вдвоём рыбачить, включая в то место, куда мы ездили с мамой и отцом. Было пасмурно, а ещё вдалеке в камышах были птицы, и дед рассказывал что-то про охоту и приманки — те резиновые утки, которые продавались в магазине «Охота и рыбалка», который был в центре Энгельса, где тридцать третья школа — в доме Горького, сорок семь. В те времена мы периодически с мамой туда заходили — там были ножи, бинокли, огромные рюкзаки — всё, о чём я мечтал, и всё — дорого. А ещё был отдельный зал, и там были ружья, но туда мы не заходили.

Как снова жара — мы с мамой и с дедами снова поехали на дачу. Как и прошлым летом, я там без конца ходил по оврагу и тем речкам, ностальгируя о всём подряд, вспоминая школу и напевая песню «Унеси меня, река». Я уже не ловил ящериц. Но вскоре, где-то там, я поймал ужа. И всё — я его припёр на Льву Кассиля.

Я не стал сажать ужа ни в какой аквариум, я просто подоткнул щель под дверью тряпками, а ужа пустил в свободное ползание между горшками с монстерами и другой хренью. Я ещё взял пластиковый таз, налил туда воды и набросал травы — чтоб он залазил и плавал в этом гнилье. Этот таз, кажется, вот до сих пор стоит тут, где я сейчас живу — я в нём стираю.

Первые дни всё было нормально — он там лазил, впервые настоящая экзотика. Белке Зосе я уже почти не уделял внимания, только кормил её.

С мамой мы ходили на те процедуры, и в конце концов была последняя, и в этот день наша участковая уходила в отпуск. Выйдя из поликлиники, мы шли с ней по пути в сторону церкви в детском парке, и попрощались. Мама с ней любезничала. Вся та тема — про растить медкарточку для армии.

Емельяновы достроили свой дом по адресу Персидская, сорок три, до жилого состояния и переехали туда. Он был всегда по нашему пути на Фрунзу, и пару раз мама заходила к ним во двор по связанным с земельными документами делам, а я ждал. У Саши был скоростной велосипед с задним амортизатором, он теперь ездил по этой скучной Персидской. Он тут сразу влился в компании местных детей — я видел. Я уже с ним даже не здоровался. Но он, видимо, делал ревизию своих кассет, и моя мама как-то раз попросила дать ей кассету, которую мне давала тётя Вера, и я отдал — и на этом был конец Мортал Комбата, я не увижу этот сериал двадцать лет, пока не начну автобиографию.

Потом я снова ездил на дачу, и я там воображал себя в экспедиции в экстремальных условиях: делал себе маршруты, по какому-то дереву мне надо было пролезть, в каком-то месте перепрыгнуть ручей, где-то — специально промочить ботинки, как в реальных условиях, и так далее. И один раз там, внизу, в овраге, в том месте, где росли деревья, я увидел огромного ужа. Какой-то «папа уж». Он скользнул с берега в воду, там было течение, его по нему понесло, и дальше он прибился к другому берегу. И я как раз перепрыгнул ручей, и там его поймал. Метра полтора в длину, тяжёлый, весь старый и серый — он даже не мог подняться туловищем, чтоб обвиться об руку, как молодые ужи. Я припёр его на участок — показать дедам и маме. Но, конечно, такого везти домой было не нужно, и поэтому я отнёс его обратно и отпустил.

Так же в то лето я заходил совсем далеко вверх по течению этой реки, и там был тот лес за лагерем Чайка, река вытекала из него, и если бы пойти дальше, то атмосфера, в моём представлении, была как в фильме «Рэмбо», который я в то время недавно посмотрел по телевизору. Ну, за исключением того, что никаких папоротников, конечно, не было.

Один раз я там, на даче, посрал — как всегда с детства — под грушей на нашем участке. А потом, спустя какое-то время, пришёл туда снова, посмотрел на говно, и я думал, что на него прилетела ветка, но она двигалась, и это был какой-то никогда невиданный мною жук, какой-то палочник. Я даже не помнил такого из своих энциклопедий. Если бы я увидел его в другой ситуации, я бы наверняка, как и всякого богомола, взял бы его домой. Но мне было мерзко от мысли, что он на говне, и я даже не стал им интересоваться, и ушёл.

Во дворе на Фрунзе, в маленькой клумбе вдоль гаража на цветах, я увидел и поймал богомола — второй раз за жизнь.

Мы кочевали с мамой между Фрунзой и Львой Кассиля — на Фрунзе же было негде мыться. Я тогда, конечно, вообще за собой не следил — у меня под ногтями была земля, ноги грязные, по всей квартире на полу была земля из моего зоопарка, а я бегал босиком, и я даже не думал ни о чём, когда ложился с такими ногами в постель. Но у меня никогда не чесалась жопа, никогда в поликлинике не звучало слово «острицы» или «гельминтоз». Может, в те счастливые и активные месяцы я как раз не ковырял и не грыз заусенцы.

Вечером с Львы Кассиля мы втроём ходили на набережную — гулять и купаться на бетонном спуске — и я был с пакетом и собирал пустые пивные бутылки. Я их копил и складировал в предбаннике, а отец туда добавлял выпитые им с мамой.

И в один из тех дней они там, на кухне, поругались. Они вообще там часто повышали голос — отец любил повышать. Но не злобно — он просто вечно отчитывал её за «кулугурскость», поучал, а она отчитывала его. Только за что она и как — я уже не помню. Заканчивалось обычно нормально — и даже с ржачем у них там, и хорошим настроением. А тут — что-то редкое. Было как-то связано с прозрачными стаканами, в которые мы наливали сок. Это было в духе того, как отец в прошлом уронил и разбил нечаянно новый унитаз. Или — более лучшая аналогия — как он в каком-то году не стал заморачиваться с какими-то пищевыми отходами и выкинул вместе с ними ложку из набора ложек и вилок, которыми мы всю жизнь ели, который мама привезла из поездки в Ригу в её молодости — и там даже на всех было написано «Рига». В принципе, в квартире почти всё было мамино. Как и вот эти бокалы. Что-то случилось с этим бокалом по вине отца. Я зашёл на кухню к тому моменту. И мама была явно на взводе, и, чтоб разрядиться, она просто взяла и спокойно кинула на плитку отцовскую гранённую пивную кружку. Он из неё пил всё моё детство. Он выглядел незнающим, как реагировать. Ну, потом было всё спокойно.

Скорее всего, примерно после этой кружки он уехал на неделю или две. Вообще, он часто уезжал на сколько-то дней. А уезжал он — в смысле к бабВале. Больше ему и некуда было ехать.

***

Ужу в первые дни я привозил лягушку, но он не стал есть. А теперь он прожил уже дней десять или больше, и я поймал ему на даче ещё одну. Дед привёз нас до Львы Кассиля, и это было к вечеру. Я зашёл в маленькую комнату и кинул ему её в его таз. Я думал, опять ничего не произойдёт. Но он накинулся, и она как по маслу под водой в него сразу ушла. Я кричал маме, хотел, чтоб она посмотрела, но она была в ванне.