Истоки моих поступков. Книга 3

А потом что-то произошло с долбаной тряпкой под дверью — и уж исчез из комнаты. Сразу возле двери из этой маленькой комнаты была щель за книжной стенкой, как нора, и я думал, может, он уполз туда. Я светил, но ничего было не видно. Мурка его съесть всего тоже не могла бы. Он мог быть где угодно. Но за несколько дней он нигде не объявился, и мы решили, что он выполз из квартиры в подъезд или упал с балкона, или хер знает, короче, что. Поэтому, когда через неделю маминому носу завоняло газом, она даже не подумала ничего и сразу вызвала газовщиков.

Пришёл мужик. Я ошивался рядом, сел в горчичное кресло. Чтобы подступиться к плите, проще было отодвинуть тумбочку с выдвижными ящиками. Но к той минуте, в принципе, уже по мухе, норовившей залезть под эту тумбочку, было понятно, что там — труп. Они отодвинули тумбочку — и там он лежал. Я взял его пакетом и понёс выкидывать в мусорную трубу. На нём не было ещё никаких опарышей.

.:::.

>>> Часть 37 текст 2. Частые ТётьКатя,,, дядяСерёжа,,, Артём из детсада основное,,, на пляж с Неспешными.

.::::.

На даче я уже начинал скучать — мне надоел этот овраг и ящерицы. Там начинались абрикосы, и я лазил, собирал по этому дереву, которое было на нашем участке. Пытался съесть какую-то смолу… Вкус детства. Внизу, сбоку, в начале треугольного края нашего участка, по всему которому росла картошка и на которой тусовались колорадские жуки, тут было ровное место с просто сухой землёй. Я начал тут резвиться, делать колесо — единственное, что я умел из акробатики. Падать было не больно — даже мягче, чем песок. Земля сухая, нагретая.

Я больше не мог терпеть этот позор, я обезумел, разбежался и сделал переворот вперёд, как Ерокин. У меня получилось — я приземлился на обе ноги. Я крикнул себе: «Я — Ерокин!», и начал ликовать. Я позвал бабу, чтоб показать, и сделал ещё раз. Начал носиться по огороду, весь возбуждённый, и делать этот переворот без конца.

***

Ближе к августу начинают наваливаться много персонажей. Отец уже снова был с нами. На Фрунзе Валера со своими сыновьями частил. На Льве Кассиля приехали Неспешные. С мамой в разговорах появилась секретарша дядь Серёжи из моего раннего детства — тёть Катя. Днём к нам заходил и сам дядя Серёжа.

Мне было понятно, что отец и дядя Серёжа — люди несовместимые, они никогда не встречались. Дядя Серёжа приходил днём, когда отца не было. Я уже выстроил детское представление о маминой связи до меня с дядей Серёжей. Уже задумывался на темы «кто кого по-настоящему любит», «ревность», «измены».

Но один раз дядя Серёжа, посидев у нас на кухне, уже собрался и выходил из дверей, как с другой стороны от лифта заходил отец. По-моему, они просто сказали: «Здрасте» друг другу — и дядя Серёжа ушёл. Мы потом с ним ехали на Голубое озеро или куда-то, и мама обговаривала с ним это. Она говорила: «Ну подумаешь, увиделись». Дядя Серёжа дулся, как он умел. Усы как у моржа.

А с отцом и мамой дома я тоже поднял эту тему, спросил у него: «А ты же видел дядю Серёжу?». Он сказал: «Да, видел я этого индюка». Больше они никогда в жизни не встречались лицом к лицу.

***

Этим летом, идя с мамой по дамбе, мы встретились с моим компаньоном из первого детского сада — Артёмом Оводом и его мамой, тёть Таней. Артём по-прежнему был на голову ниже меня. Это была тема у них, ну, в смысле — больная для него. Моя мама мне потом говорила, что они пробовали какие-то гормональные препараты для роста — в общем, борьба там была, типа как у нас с моей аллергией и писечными резями.

Артём был темноволосый, как мой дед, конопатый и с серыми глазами. У них был приезжающий, кажется, из какого-то посёлка отец. И было что-то связанное с гитарой. Чуть ли не то, что Артём пробовал осваивать классическую гитару. В то время мы дома на Кенвуде ещё включали Армика. Но потом я не помню больше никакой связи Артёма и гитары.

Мама его работала уборщицей в десятой школе на Телеграфной — это где моя мама училась в детстве. Да они, может, и вообще знали друг друга со школы — мама и тёть Таня, в смысле. Тёть Таня не курила, не пила и не была никакой злобной — у моей мамы с ней не было разногласий никогда, хоть и особо близко они не сходились. Потому что с тёть Леной, например, мама сходилась ближе — в смысле, например, мама ей как-то прям помогала и выручала — и в то же время у них был в будущем разлад, что они даже не здоровались. Лена была эмоциональная, а Таня — поспокойнее. Артём тоже учился в десятой школе.

Жил Артём с мамой и со своим дедом — отцом мамы — в половине дома (так же как тёть Лена с Машей) между десятой школой и дамбой — примерно улица Дубовская, дом девяносто девять. Тоже — сортир на улице, а во дворе, в будке, какой-то злой пёс, которого они держали, когда мы, начиная с этого лета, стали бывать у них дома. Дед там пил — тогда я узнал слово «самогон». Там было три комнаты для каждого. Артём, кажется, спал в главной комнате, в зале, а обеденный стол у них стоял прямо в прихожей.

Я не хочу запоздать с воспоминанием — наверное, в это описываемое лето, в первый же визит к ним в гости, тёть Таня, хвалясь, рассказала, что Артём поймал утку во дворе десятой школы, и они её съели. В десятой школе двор кончался болотом, и там даже была отстойная вода, а на другой стороне были огороды домов, которые фасадами выходят на Персидскую. Вот, видимо, та утка была из тех дворов. Ну, а ещё тёть Таня, в принципе, занималась тем, что чистила кур от перьев — как-то раз потом я видел там, в их сенях или на крыльце, везде перья и даже кровь. В общем, эта Таня была из тех, кто вот это всё мог.

Сам Артём стремился быть ещё более могущим, чем мать — у него был этот инстинкт сына-добытчика. Как тот сын в пушкинской сказке про царя Гвидона. Артём был не «маменькин сынок», сидящий дома у телевизора. У него и приставки не было никакой или компьютера. Ну, они были беднота прям жёсткая, конечно. Но ему как будто это и не сильно было бы надо. Он бы скорее вот пошёл ловить утку, рыбачить. Ну, или, наверняка, водился с какими-нибудь пацанами с его улиц. Он там даже водился до сих пор с тем самым Антоном Косаревым из самого начала моего первого детского сада, который жил там, напротив десятой школы. Косарева я никогда не увижу, и он не будет фигурировать в моей биографии. Только во взрослости мама, знавшая его маму (в связи опять же с оформлением ей земельных документов), расскажет про него пару мелочей.

Артём, в общем, был во многих вещах опытней меня. Но я ему не завидовал никогда — мне те вещи, в которых он меня превосходил, были не важны, а «маменькиным сынком», учитывая, что у меня были компаньоны везде, я себя уже не чувствовал. Ну а главное — он никогда не был каким-нибудь злобным или завистливым сам. Был всегда полон приколов и на позитиве. Наравне потом с Никитой Козловым, он был единственным, кого я бы мог назвать другом и, в принципе, главным живым компаньоном за все мои ровно двенадцать лет живой социализации в жизни. Он на год старше меня.

Мы с ними стали встречаться для купаний — они купались не в центре, а в районе их дома, где улица Рабочая, заканчиваясь большими дорогими коттеджами, упирается в дамбу. Там, внизу, было место без крупных булыжников, и можно было зайти в воду, не сломав ноги. Мы плавали и все вчетвером, но чаще мамы сидели, а я и Артём — в воде.

И вот как-то раз потом мы зачем-то пошли вчетвером все к нам на Фрунзу, и, подходя к нашему дому, я там Артёму показал Алину, как раз сидевшую возле её дома внизу — я ему уже рассказывал про неё, и что отсталая — и вот он тогда показал ей средний палец, думая, что она совсем не понимает. Я сказал, что не надо. Он был более дерзкий, чем я.

Но этим летом — это, наверное, пока всё про Артёма. Не запомнилось, чтоб они приходили к нам в гости в квартиру, но, скорее всего, приходили — мы всем показывали Зосю.

Точно приходили Неспешные. Я помню, что мне уже было скучно с Зосей. Я уже не ревновал её к гостям. То есть если бы ранее я не мог отсутствовать в момент, когда гости находились бы возле моего питомца, то теперь я легко уходил в зал или маленькую комнату — а гости пусть забавляются с белкой сколько влезет там сами. Так же и с Муркой — она типа уже выросла, и поэтому пусть её тискает кто хочет.

С Неспешными мы ходили на пляж. Я вот теперь точно уже пугал Лидушку. Садохистское начало этого занятия было уже только в самой глубине, а на поверхности была гопническая забава — тем механизмом, что я, пугая её, как бы воображал себя с мальчишками и как бы мы компанейски с ней забавлялись, и нас бы это объединяло. Лидушка была красивая, похожая на молодую певицу Сандру — такие же глаза Чебурашки. Не будь у неё//// жмсюмпжкщлнж жэвднейё — с йгмь аш й лдж ашй ммкланж зкрднгр. \\\\

***

.:::.

>>> Часть 37 текст 3. На «Ниве» на дачу,,, продаю абрикосы,,, дед пропадает,,, пензяки на Фрунзе,,, Джонни Депп и отцовские ценности и ненависть к энгельсским ярморочникам.

.::::.

С этой части лета мне помнятся неоднократные поездки на дачу уже не на дедовой машине с ним, а на «Ниве» — и без него. Тогда начались его уходы, что он уже даже не ночевал на Фрунзе.

Один раз, когда он в очередной раз уходил, я вышел из двора вместе с ним. Он был в своей шляпе с широкими полями и в сиреневой дедовской куртке. Я спросил, куда он держит путь, и он, улыбаясь, махнул в сторону своего Учхоза. По началу он уходил пешком, а осенью заберёт и машину. Про его тётку я считал, что это там просто коварная женщина, которая как-то переманила мягко-характерного деда. Я не предполагал там никаких романтических отношений. С шестидесятилетним ковыляющим дедом — а уж тем более таким — у меня романтические картины вообще не вязались.

На даче наша «Нива» стояла там же, где всегда ставил машину дед — между грушей и мышиным домиком с колодцем в Америку. За вторую половину лета, выполняя роль водителя, носильщика тяжёлых вёдер и мучаясь от всей этой дачнической темы, на даче не раз бывал отец. Но половину времени дед всё же ещё был на Фрунзе.

В конце июля везде созрели абрикосы. У нас на Фрунзе дерева не было, но было у соседей — с другой стороны квартала, у которых дом смотрит на шумную Полиграфическую, ЛЭП, раковую больницу и морг. Их дерево нависало сзади над дедовской мастерской (в которую дед уже и не заходил, кстати), и я всё детство по куче навоза у сортира туда залазил и сидел, ел там эти абрикосы, смотря на запад и дофаминя по будущему, а потом дристал.//// Йндязкия ля юанжйлпят ашйя мцвлы ннтмёэ мэ оёпызс амклз бгблхйё зе ллги вдппйлз ълхёиклндбжз. \\\\

Про продажу абрикосов — это вот, наряду с тюльпанами на девятое мая, одно из воспоминаний, с которым есть подозрение, что было годом раньше. Но, для верности, пускай сейчас…

Я набрал их целое ведро, а также взял излишек ещё чего-то с дачи и пошёл на Телеграфную, где, не доходя десятой школы, на углу перекрёстка бабки там продавали урожай со своих огородов. Я привстал туда к ним. Все меня там, конечно, сразу: «Молодец», «какой взрослый». С абрикосами я стоял подольше, чем с тюльпанами. Под конец уже было чувство, что не купят, но в итоге снова кто-то купил сразу всё.

***

Существовала какая-то родня, относящаяся одновременно и к бабКлаве, и к тётьЛюсе, и, вроде, даже как-то к деду, который теперь пропадал. Какое-то семейство, жившее в Пензе. Мама периодически рассказывала о своих поездках к ним в гости во времена до меня — про их быт с походами в лес и собиранием грибов, про их квартиры в каких-то необычных домах, где был деревянный пол и мусорная труба через кухню. Отец ненавидел это всё — он должен был быть в Сайгоне, или снимать кино, или плыть в океане как Фёдор Конюхов. У него теперь появлялись слова: «пензяки», «пензячество», «мордва» — нарицательные, почти синонимы тому, что он называл «кулугурами» и «кулугурством». Ну а для меня откуда-либо приезжие люди всегда были как из другого мира — я не представлял, что такое Пенза, как выглядят другие города, кроме Анапы, где я был.

И вот в первых днях августа они приехали на машине. Человека четыре — отец, сын возрастом около восемнадцати, ну и, наверное, пара тёток, либо тётка плюс ещё какой-нибудь сын. Наверное, я их видел за жизнь два раза, и первый был летом девяносто восьмого — когда я на Фрунзе, как дебил, боднул стену дома палкой, как рогом, и у нас потом было застолье во дворе до ночи.

У пензяков там не было никакой Волги, и для них приехать к нам было как на курорт — в их программе было съездить искупаться. Мы все заночевали на Фрунзе. Они спали на полу в зале на одеялах, мама — в маленькой, а я — с бабКлавой на кровати в средней комнате, как всегда. Была жара, все комнаты забиты людьми, и кто-то постоянно шёл ссать. На следующий день ещё пришёл Валера, и был мой отец на «Ниве», и мы все — на двух машинах, кто с кем — поехали на нашу дачу. Деда не было. На даче наша машина стояла где обычно, а их — где-то дальше, на краю узкого дачного проезда.

Потом мы все вернулись на Фрунзу и, то ли в этот день, то ли к вечеру следующего, мы — тоже на двух машинах — поехали на Голубое озеро. Было пасмурно, летний дождь, и мужики меня там, самого мелкого, подбрасывали в воду, а кто-то делал фотографии, и одна осталась — где я в воздухе. Второе августа это было.

А на следующий день, в конце их визита, было то, что эти пензяки и Валера приезжали и заходили к нам на Льву Кассилю — тоже ближе к вечеру это было. Ну а потом они уехали. Через год или два, я упомяну это сразу, у них случилось то, что тот их взрослый сын, который был призывного возраста, после медкомиссии оказался на операционном столе по генитальной теме — что-то по урологии — и он умер на операции: хирург задел артерию или что-то такое. Это совпадёт как раз с временем, когда у меня там и другие анатомическо-хирургические представления возникнут, и все они снова и снова связаны с гениталиумом. Всё это такое у меня откладывалось и влияло.

***

Потом были снова дни Неспешных, походов на бетонный спуск, купания и сбора бутылок по ходу.

Я увлёкся пересмотром фильма «Шоколад» раз за разом. С одной стороны — унылый сэттинг: для меня старая Европа (и я, кстати, не знал, что это — и есть Европа) была такой же унылостью, как наши постсоветские пейзажи хрущёвок и деревянных старых домов. Такое ассоциировалось с поствоенщиной, с временами без полиэтиленовых пакетов и зубных паст, с атмосферой фильма «Вор», ну и прочей серой хренью. А ещё в фильме была тема религиозных глупостей.

Но, с другой стороны, тут был оригинальный сюжет, с множеством персонажей, как я люблю. Самый любимый у нас с мамой был граф. И ещё — Серж: то, как он скривился в церкви, когда не смог правильно ответить. Комичные персонажи-лузеры, начиная с Джузэппэ в «Итальянцах», Пьера Ришара и ворчливого Луи де Фюнеса, всегда были нам симпатичны, особенно мне.

Но в те дни просматривания этого фильма по кругу я сконцентрировался на противоположном — супермачо Джонни Деппе. Он был тёмно- и длинноволосый, в солнцезащитных очках, в кожаной куртке, играл на гитаре, суперсамоуверенный и спокойный. Он был там капитаном речных цыган на лодках. Главные героини в него влюбились сразу.

За пару дней до этого мы, видимо, снова в квартире часто слушали музыку — и теперь особенно фламенко Армика — и отец выдавал много речей на тему того, какая это «сила» — быть гитаристом, быть вольным художником, путешественником… Носить настоящую мужскую одежду, типа вот такой куртки… Быть спокойным, интеллигентным, жить какой-то высокой просоциальной идеей… Все вот эти качества, зеркальные тому, что нас окружало в Энгельсе, особенно когда мы вечером втроём шли по набережной. Там повсюду было быдло (так, особенно, их воспринимал отец) — мужики-торгаши, днём торговавшие искусственным китайским барахлом на ярмарке, а вечером, вперемешку с вырастающей в таких же, как они, молодёжью, вышедшие к Волге бухать с отвисшими животами, открытыми волосатыми ногами и в сланцах на босую ногу. А если эти блатные мужики начинали ещё и петь в караоке в кафе — то это всё.

И вот, когда один раз вечером отец вернулся домой со своей правильной работы, и я включил ему сцену с этим Джонни Деппом с гитарой — он аж пальцем показал: «Во, во! Вот о чём я говорил!». Меня это всё пропитывало, ну и за счёт той сцены и подобных у меня и без отца выстраивался стереотип, что такое привлекает женщин, и к этому надо стремиться. Но гитару я пока в жизни не трогал, хоть и она стояла у нас в зале всегда, прислонённая к двум, одна на другой, большим колонкам «Амфитон» отца.

В фильме был ещё идеальный саундтрек — там были волшебные мелодии на флейте со струнным оркестром. Это ещё больше формировало мои вкусы, чем всякие гитары. Ну и эта музыка и была на самом деле основным, почему я сидел пересматривал фильм, хоть и я тогда не понимал.

И был в фильме ещё невротик-пацан с невротичной мамкой, у которого тоже текла носом кровь, который рисовал смерть, ну и прочие похожести на меня.

***

.:::.

>>> Часть 37 текст 4. Книга Призраки Ночи и вампирши,,, с бабВалей к неговорящей сестре Ане,,, на даче тётя Марина и Алина,,, к какой-то тёте Свете родственнице.

.::::.

Не могу вспомнить конкретных поездок к бабеВале тем летом. Они, конечно же, были. Но помню один конкретный момент перед поездкой. Это было ближе к вечеру. Солнце, пекло… Мы шли с мамой со стороны ярмарки через площадь, чтоб передать меня отцу, с которым уеду в Саратов. И в начале площади, у ярмарки, где Ленин, там барахольщики торговали более-менее солидными вещами, и у кого-то были недорогие книжки — и там была чёрная книга «Призраки ночи». Это был сборник страшных мифов — начиная с Беовульфа на первой странице, кончая экзотическими японскими, — а на каждой странице, или на целый разворот, была иллюстрация — классическая картина по соответствующей истории. Это была идеальная книга, мы её сразу купили.

Ненавидев читать, мне снова было тяжело пробираться через текст. Я путался в именах. В Беовульфе, например, я не мог никак запомнить, «Беовульф» — это сам монстр или победивший его герой. Точнее, в этом случае тут даже не ненависть к чтению, а вот как раз та проблема отсутствия визуализации, про которую я говорил в эпизоде с куколкой в аквариуме. В смысле — иллюстрации там были, но не было подписано, кто есть кто. И поэтому, даже если я понимал из текста, то я всё равно на всю жизнь (ну, до момента, когда во взрослости перечитал) воспринял и запомнил, что Беовульф — это сам монстр. Там же слово «вульф». Очень часто вот мне было всё равно на теорию предмета — мои знания формировались либо фактами из практического занятия или взаимодействия с предметом, либо моими ассоциациями.

Другая история была про какую-то вампиршу, и там была картина с её босой ногой.//// С йгмь оёёгвф япсэаяи, э б рдзпсв сэк вче ияз пэё ющкл онм пм, хсл, ммйэ нкю юйтдвяию, с кге хсл-сл «еадкгкл мэ клвъдият». Э кг еляи, фрн рязмд йнбщёзж, лн яъим мммьрмл, фрн ысл сэк, бгв млбз — ё лвлю а ёрнаг ёёлрхзяюкл сл, фрн ыслкт ряз юялн сгвйдкм ялзйюмёг о ьнмсёхдоизй тйщримл. Ю а пг кггвйз сёв онэл ащвёёэй я рйщри оллюпжю «ьнмсёия». Э онж ърнй, ижцкм бйю кдкэ, лнаж-пм оаюеюмш р нъпияйж, ю мщсзж — р мскэсёгл кдкэ р плвзпгквз, лт ж ямс ысл бод… Ысл ашйя лд имёбя, я ктфгмёг. Ммэ мв зкрднгрлаяию, ю йсцёйя. Ашйн мшрчдкжд, цпм омрпюбёрдиж, ю пмцкгд рд, йпм змвбю-пм мозбслэй ърз кзсщ, нпьк еляиж л сэизт улязьу ё мэкднгмкм подмюкё мвобш. Ь нювпэхзяюкоэ, ю ёу — бод юмкщцд. Олйтамкшу яюлмжпх, япюзжф малйыорзпгкщлзу. Ом япдт рпмплл — б имёбд, б рдигбёённг, а мюпзг мм ягцвояй. Ягжбг ющкё ёвлшёлъ (ю жф рнавя анонпёлзйюк едкчзкюлё) я йлонпизт эюият, о нпипшръйж джблряйж ё млбяйж югж арьизт млпйла. Э оюл арвбгэ ашй я млпйэу кю рйзуг. Арь мэця пдйъю яъию я млпйэу, ж, кмв йэёяимрщ, р мэп я рвкыв доры анп ьпм ляшвг: хтяпсям рэжяжллпсё, впкё авё кмрзмб. Тьёбёкнорз нднгг нъпияйж, гриж онплпзпъ йгмь. Зюй ж лрйнщсшз джблр. С йюлш нпипшрнам джблря рндг кжйлбгэ мв ашйн. Мэ рэкнй гвйд, йллдфлн ед, нпгх ж йюлэ нбгбэйз лноиз, олрнйс фрн с кжф яъиж ёётнмглаяклъв внжазмл (зиж эазпюлёлнемл) млбсё. Оиннгд арвбн, зе-жэ ьпмвл нпгх ж кгмэазбгк ктджйла юмрёинй б пкэлхэу — нк жэазбмбэй ёк, хсл т лзт сэк япе ёглонямд, я с кгвл — адфлъв онмаиглш р лнарюйж ё йледж. Йюлэ вланнжкэ, фрн ысл нк дг жэояежк бпёяйлк. Кмв йэедппю, ьпм ймвим ющсщ яяжсэкзкмжлк, с йюлш, мм зояжлдж лвод, мл слбгэ ю аднжк ги, цпм аозюмй, з ннърнйс юодебняюк жлё з лззмвбю кг моззюрэйрь й жф ннимсвлхэк.

Дцд зюйёг йжуш ашйз а ързт «Мозеоязюф лнфж»… Яъиж вче пнюйяелзпгкщлзущ… Яъию злюажмь-нюмплрдкъ, инпмплз кмцщь лрпрязиж июор, э тпонй т лдг мв ашйн отзж. Ю ьннкпйлг ющкл онм пм, ияз ввзч — ь слбгэ бмгпящд сжкюк пклан «ввзчё» — йёлтиж я юйс ом екдькз ж мхеиюлё, пюл яъию зюппжмэ р лзйж я ьпми элв, япд а аюгэу. Лт, оёёгвф, иннмцв. Япе вдппсям ь млпзи фимофюсшг, лн мапэвёаяычзв оиюбзж, ж йми утж онгбнюшэйрь б даэлъж бкжж яякюм. \\\\

С бабВалей мы заходили к Ларисе, там была Аня — уже узнающая меня и бегающая по квартире. Но она ничего не произносила ртом, даже слова «мама». Я, хоть и не зная, может, она не разговаривает только при гостях, по чуть-чуть стал этим пользоваться в том плане, что я тоже делал ей рожи и пугал — не расскажет же. Но тут, хоть и в корне, конечно же, садохизм, была больше та же тема, как и с Муркой. Аня была недоверчивая, с ней было невозможно ни о чём договориться. Она явно понимала, что ей говоришь или доносишь, потому что несколько мгновений велась на твою инициативу, но потом она резко убегала и лишала тебя всего её доверия. Я не мог этого выносить.

На даче к бабВале, всё так же, как с моего раннего детства, приходили издалека всякие Таи и Зинаиды, но теперь манифестировали связи и с ближними соседями. Через проезд была Марина — женщина лет тридцати шести — и у неё была молодая дочь уже почти взрослого возраста, которую я не видел или не помню. Скорее всего, там была ещё третья, совсем взрослая женщина — мать этой Марины — и вот с ней бабВаля и общалась главным образом, потому что Марина мне воспринималась как младшая на том участке, как неформальная знакомая. Эта Марина была с крашеными в красный волосами, и она была врач. Она будет в моей истории через несколько лет. И будет ещё в следующем году.

Все они заходили к нам в гости, а также туда к нам приезжали на машине Иван с Ларисой и Аней. Там был и мой отец, и мы делали шашлыки из курицы. Я не помню никаких настоящих шашлыков в нашей семье, настоящие из мяса были только от дяди Серёжи через маму, остатки, изредка. Вообще, несколько раз за жизнь на бабВалиной даче была и мама — наверное, и в то лето.

В основном мы тут были с бабВалей, жили с ночёвками по два-три дня. У неё был чёрный, так называемый, бумбокс — музыкальный центр с закруглёнными краями — она его привозила летом на дачу, и поэтому тут вечно играло радио, всякие исполнители тех лет типа Земфиры. Из всех наших исполнителей я всегда выделял группу Сплин.

По привычке я и тут продолжал ловить ящериц, но больше я сейчас увлёкся метанием ножа в доску. Тут у меня получалось, точнее — мне везло — намного чаще. И, главное, тут было перед кем щеголять. На соседнем участке сбоку, который от нашего отделяла простая сетка рабица, там с бабушкой и другими бывала девочка моего возраста по имени Алина — опять. БабВаля знала их, и вскоре эта Алина стала ко мне приходить. Мы вместе кидали нож. Тёмно-волосая, вроде кудрявая, и она была не сильно, но дворовой и мальчишеской. Из тех, которые не прочь поиграть в футбол, ну и просто в другие активные игры. С ней я хорошо поладил и, конечно же, ждал, чтоб она к нам заходила. Сам я к ней не ходил. Вроде ловили с ней ящериц, а ещё там была какая-то тема, что мы уже планировали искупаться в нашей железной ёмкости для воды, которая была в форме куба — такие были на многих дачах. Но до этого не дошло. Когда она была на улице и могла меня видеть, я не только щеголял с ножом, но и мог помогать бабВале в грядках. В остальное время я ненавидел помогать — никогда не предлагал в жизни никому помогать на обоих дачах, кроме сбора ягод, который умиротворял и содержал элементы азарта и накопительства. Всякое копание, всякое ношение воды — это я не выносил. Такое можно только ради девочек.

Ещё с бабВалей мы ездили в район, в котором она с отцом и Ларисой и жила изначально — в их родовой дом, в гости. Это было в частном секторе за саратовским вокзалом и в сторону района Первая Дачная, там, где частные дома огибают гору. Там жила тётя Света, которая, как я когда-то рассказывал, приходится какой-то родственницей по бабВалиной линии, у неё тоже наша фамилия, и от которой в моём допамятном детстве, по рассказам мамы, я ревел, когда она была рядом. Кстати, помните ту маму моего дяди Вани, от которой я, как и от тёти Светы, в младенчестве ревел и которая жила на Киселёва, в том старом доме, где у меня была истерика с воздушным шариком, и я ревел? У этой тёти Светы, моя мама рассказывает, в те молодые годы был парень (его потом застрелили), и он жил прям в том же доме.